Под лед

Часть десятая. Терпеть 1. Пять лет спустя Дейву стукнуло двадцать девять. Кавински — тридцать. «Речная Нива» расцвела — чистые улицы, работающий порт, улыбающиеся люди. Дейва обожали. Старухи крестились ему вслед, но уже не от страха — от благодарности. Дети махали руками. Мужики снимали шапки. Кавински смотрел на это всё и чувствовал гордость. И боль. Всегда боль. Тори никуда не уехала. Год культурного обмена растянулся на пять. Она писала стихи, издала сборник, открыла маленькое литературное кафе на центральной улице. И она была рядом с Дейвом. Постоянно. Неотступно. Кавински наблюдал за ними, как за медленным крушением корабля. Тори не скрывала своих чувств. Она обнимала Дейва при встречах — долго, с зажмуренными глазами, утыкаясь носом ему в плечо. Она целовала его в щёку, в уголок губ, в висок — будто это было само собой разумеющееся. Она брала его за руку на прогулках, поправляла воротник, гладила по спине. Дейв терпел. Другого слова не было. Кавински перебирал в голове варианты — «принимал», «разрешил», «не возражал», — но все они были слишком мягкими. Дейв именно терпел. Сжимал зубы, когда Тори прижималась к нему слишком сильно. Отводил взгляд, когда она тянулась к его губам. Дёргал плечом, когда объятия затягивались. Он не отталкивал её. Не говорил «нет». Но и не отвечал. Кавински однажды спросил — осторожно, как будто трогал раскалённое железо: — Вы с Тори… что у вас? Дейв посмотрел на него долгим взглядом. Пожал плечами. — Ничего, — сказал он. — Она хочет большего. Я не могу. — Почему? — Не знаю. Не тянет. «Не тянет» — Кавински запомнил эти слова. Прокручивал их по ночам, когда не мог уснуть. Что значит «не тянет» к женщине, которую все в округе считают красивой? Которая умна, нежна, преданна? Которая готова на всё ради одной его улыбки? Кавински боялся думать о том, что это могло значить. Боялся надеяться. Потому что надежда — она хуже любого кошмара. Кошмар кончается утром. А надежда живёт годами, точит изнутри, не даёт дышать. — Ты просто не встречал ту, кого захочешь по-настоящему, — сказал Кавински тогда, глядя в сторону. Дейв хмыкнул. Не ответил. --- 2. Тактильность Проблема Дейва была в том, что он не любил прикосновений. Кавински знал это с детства — как Дейв отстранялся от случайных касаний в толпе, как уворачивался от похлопываний по плечу, как замирал, когда кто-то вторгался в его личное пространство. С Кавински было иначе. Дейв позволял ему многое — сидеть рядом на скамейке, касаться плечом, иногда — брать за запястье, как в ту зиму, когда грели замёрзшие руки. Но это было исключение. Многолетнее. Выстраданное. Тори лезла. Без спроса. Без намёка. Она просто приходила и забирала своё — объятия, поцелуи, тепло, которое Дейв не давал. Кавински видел, как напрягаются плечи Дейва, когда Тори обвивает его руками сзади. Как он замирает на секунду, прежде чем расслабиться — не потому что ему приятно, а потому что это проще, чем объяснять, почему не надо. — Выглядит странно, — сказал Кавински однажды, когда они сидели в мастерской после очередного такого эпизода. — Что именно? — спросил Дейв, не поднимая головы от отчёта. — Ты. Она тебя обнимает, а ты стоишь как столб. Дейв помолчал. Потом сказал: — Я пытаюсь привыкнуть. — К чему? — К тому, что кто-то хочет ко мне прикасаться. Кавински отвернулся к двигателю. Чтобы не смотреть. Чтобы не сказать то, что жгло язык: «Я хочу. Всегда хотел. И ты никогда не заставлял меня привыкать — ты просто позволял». Вслух он сказал: — Может, тебе стоит сказать ей прямо? Что ты не любишь, когда лезут. Дейв покачал головой. — Она обидится. Она не со зла. Просто… любит. Слово «любит» повисло в воздухе, как нож. Кавински кивнул. Затянул гайку. Проговорил сквозь зубы: — Тогда терпи. Это вышло резче, чем он хотел. Дейв поднял голову, посмотрел на него — рентгеновским взглядом. — Тебя это задевает, — сказал он. Не вопрос. — Нет, — соврал Кавински. — Врёшь. — Твоя правда. Они помолчали. Дейв встал, забрал свой отчёт. — Я пойду, — сказал он. — Участок работает. У двери остановился. Не оборачиваясь: — Если тебе больно смотреть — скажи. Я попрошу её приходить реже. Кавински сжал гаечный ключ так, что костяшки побелели. — Не надо, — ответил он. — Делай как хочешь. Дейв вышел. Кавински уронил ключ на верстак и выдохнул — шумно, по-звериному. Он не врал себе. Ему было больно смотреть. Не потому что Тори целовала Дейва — а потому что Дейв это терпел. Он терпел то, что Кавински не мог получить. То, чего сам Кавински не смел предложить — потому что боялся услышать такое же терпеливое «хорошо, только быстрее». Лучше дружба, чем терпение. Лучше ничего, чем поцелуй, который тебе разрешили, как укол — через силу, сквозь зубы. Кавински не хотел такого. Он хотел, чтобы Дейв хотел сам. А Тори, видимо, было всё равно. Она брала. Пусть через терпение. Пусть через сжатые зубы. Главное — брала. Кавински завидовал этой её смелости. И ненавидел себя за трусость. --- 3. Сцена у реки Это случилось в конце лета. Кавински шёл с мастерской домой, но по привычке свернул к даче Дейва — просто пройти мимо, убедиться, что в окнах горит свет. Они сидели на веранде. Дейв в кресле, Тори — на перилах, слишком близко. Кавински замер за углом, невидимый в сумерках. — Ну поцелуй меня уже, — сказала Тори. Не капризно — скорее устало, с надрывом. — Сколько можно ждать? Дейв молчал. Кавински видел его профиль — напряжённый, сжатые губы. — Тори, — начал он тихо. — Что «Тори»? — она спрыгнула с перил, подошла вплотную. — Дейв, я люблю тебя уже пять лет. Пять. Я переехала в эту дыру, бросила столицу, друзей, карьеру — всё. Для тебя. А ты? Ты даже не обнимаешь меня в ответ. Дейв поднял голову. Кавински видел его глаза — в полумраке они светились, как у зверя. — Я не просил тебя бросать что-либо, — сказал он. — Ты сама решила. Тори замерла. Потом рассмеялась — горько, со всхлипом. — Ты чудовище, — сказала она. — Ты знаешь это? — Знаю. Она наклонилась. Поцеловала его — в губы, долго, настойчиво. Дейв не ответил. Просто сидел, сжав подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Тори отстранилась. Посмотрела на него. Потом развернулась и ушла — быстро, не оглядываясь. Дейв остался один. Сидел, глядя на реку. Кавински не двинулся с места. Стоял за углом, затаив дыхание. Чувствовал, как внутри пульсирует что-то тёмное, тяжёлое, похожее на торжество — и тут же давил это чувство, потому что оно было гнусным. Нельзя радоваться чужой боли. Даже если это боль человека, который отнял у тебя надежду. Он развернулся и ушёл. Молча. Неслышно. В ту ночь Дейв не спал. Кавински знал — потому что сам не сомкнул глаз. --- 4. Разговор ни о чём На следующий день Дейв пришёл в мастерскую. Сел на ящик, сцепил пальцы в замок. — Ты вчера был у дачи, — сказал он. Не вопрос. — Был, — не стал врать Кавински. — Проходил мимо. — Всё слышал? — Достаточно. Дейв кивнул. Посмотрел на свои руки. — Она права, — сказал он. — Я чудовище. — Ты не чудовище, — возразил Кавински. — Ты просто… не умеешь любить так, как она хочет. — А как нужно? Кавински замер. Вопрос был опасный. Слишком опасный. — Не знаю, — соврал он. — По-другому. Дейв молчал. Долго. Потом сказал: — Я думал, что со временем привыкну. Что если позволять ей касаться, то в какой-то момент станет не всё равно. Что я смогу ответить. — И? — Не стало. И не всё равно — мне неприятно. Я терплю. Но это неправильно. Слово «терплю» ударило Кавински под дых. Он сам его недавно произнёс — про себя, про них. А теперь Дейв сказал вслух. Про Тори. — Скажи ей, — сказал Кавински. — Прямо. Что ты не хочешь. — Она уедет. — А ты хочешь, чтобы она осталась? Дейв поднял голову. Посмотрел Кавински в глаза — долго, изучающе. — Я не знаю, чего хочу, — сказал он. — Я вообще никогда не знаю. Кроме работы. Работу я знаю. Кавински хотел сказать: «А меня ты хоть когда-нибудь хотел?». Хотел — и не сказал. Потому что ответа боялся больше, чем любого кошмара. — Разбирайся сам, — сказал он вместо этого. — Я тебе не психолог. Дейв усмехнулся. Коротко, почти грустно. — Ты мне друг, — сказал он. — Это важнее. Кавински кивнул. Вернулся к двигателю. Спина Дейва в дверях — прямая, узкая, удаляющаяся — была ему наградой и наказанием одновременно. «Друг, — подумал он. — Он сказал «друг». Это всё, что я получу. И это больше, чем ничего». Он работал дотемна. Солнце село за реку. Дейв на даче, наверное, снова смотрел на воду. А Тори, наверное, плакала в своём кафе. Кавински затянул последнюю гайку. «Мы все терпим, — подумал он. — Каждый своё. Я — любовь. Дейв — прикосновения. Тори — холод. И никто из нас не счастлив». Он выключил свет. Закрыл мастерскую. Пошёл домой — мимо дачи Дейва, не останавливаясь. Окна горели. Дейв не спал. Кавински прошёл мимо, как тень. Потому что так было правильнее. Легче. Ничего не значит.