Под лед

Часть одиннадцать. Отъезд и песочница 1. Свобода Тори уехала в четверг. Кавински узнал об этом случайно — зашёл в кафе за чаем, а оно было закрыто. На дверях висела бумажка: «Заведение закрыто на неопределённый срок. Спасибо всем, кто был со мной эти годы». Он замер у двери, перечитал два раза. Потом пошёл в участок. — Тори уехала, — сказал он Дейву без предисловий. Дейв сидел за столом, разбирал бумаги. Поднял голову — лицо спокойное, нечитаемое. — Знаю, — сказал он. — Вчера. Провожал. — И как ты? — Нормально. Кавински ждал подробностей. Не дождался. Дейв вернулся к бумагам, черкнул что-то, отложил в сторону. — Она долго плакала, — добавил он через минуту. — Сказала, что я сломал ей жизнь. — Сломал? — Не я. Моё безразличие. По её словам. Кавински сел на стул напротив — тот самый, на котором обычно сидели просители. Твёрдый, неудобный. — А по-твоему? Дейв пожал плечами. — Я не просил её любить меня. Не обещал ничего. Она сама придумала себе историю, в которой я в конце концов прозрею и брошусь к ней с цветами. — А ты? — Я не прозрел. Тишина. Кавински смотрел на пальцы Дейва — длинные, сухие, сжимающие ручку. Никакого напряжения. Дейв действительно был спокоен. Не врал себе. Не делал вид. — Ты рад? — спросил Дейв внезапно, поднимая глаза. Кавински замер. — Чему? — осторожно спросил он. — Что она уехала. Вопрос повис в воздухе. Кавински мог соврать. Сказать «мне всё равно» или «я не вмешиваюсь в твою личную жизнь». Но Дейв смотрел тем самым взглядом — рентгеновским, видящим насквозь. — Не знаю, — сказал Кавински. — Мне её жаль. Она хорошая. — Ты не ответил. Кавински выдержал паузу. Потом выдохнул — честно, как на исповеди. — Я рад, что ты больше не терпишь. Если для этого ей нужно было уехать — значит, так правильно. Дейв кивнул. Не спросил больше ничего. Кавински не понял, поверил он или просто не захотел копать. Он вышел из участка и прислонился к стене. Безумно рад. Вот что он чувствовал. С облегчением, граничащим с эйфорией. Тори уехала. Исчезла. Больше не будет лезть к Дейву с поцелуями, не будет обнимать его со спины, не будет заставлять терпеть. Кавински был рад. И от этой радости ему было стыдно. Он стоял у стены участка, смотрел на серое небо и прокручивал в голове Тори. Её зелёные глаза, заплаканные, на вокзале. Её голос: «Ты сломал мне жизнь». Её руки, которые так и не дождались ответного тепла. — Мне насрать на неё, — прошептал Кавински в пустоту. Честно. Жестоко. Правильно. Ему было насрать. Он не желал ей зла — просто не желал ничего. Её боль не трогала его. Её слёзы не задевали. Единственное, что имело значение — Дейву стало легче. Дейв больше не терпел. Стыд шевельнулся где-то на периферии — маленький, дохлый, неопасный. «Ты чудовище», — подумал Кавински. Улыбнулся. Пошёл в мастерскую. Он работал до ночи. С чувством, что мир стал легче. Чище. Свободнее. --- 2. Песочница Это случилось через неделю. Кавински шёл с обеда — мимо сквера, где всегда было много детей. Он не любил детей. Не ненавидел — просто не понимал, что с ними делать. Они шумные, липкие, непредсказуемые. Как двигатели, которые работают на неизвестном топливе. И вдруг он увидел Дейва. Комиссар сидел на корточках у песочницы. В форме. С идеально заутюженными брюками, которые сейчас касались песка. Вокруг него толпились дети — человек пять, от трёх до семи лет. — А вы правда ловите бандитов? — спросил мальчик лет пяти, с взлохмаченными волосами. — Правда, — ответил Дейв. Голос ровный, спокойный. — А пистолет у вас есть? — Есть. — Покажете? — Нельзя. Детям нельзя показывать оружие. Девочка лет четырёх, с косичками, потянула Дейва за рукав. — А вы умеете в классики? — Умел. Давно. — А сейчас? — Наверное, разучусь. — А давайте поиграем! — закричал кто-то из толпы. — Вы с нами! Дейв посмотрел на детей. Кавински видел его лицо — не раздражённое, не уставшее. Задумчивое. Будто он решал задачку. — Хорошо, — сказал Дейв. — Во что? Кавински застыл за деревом, наблюдая. Он не мог отвести взгляд. Дети уговорили комиссара в «море волнуется раз». И Дейв — холодный, собранный, неулыбчивый Дейв — встал на песок, поднял руку, как на параде, и начал командовать: — Море волнуется — раз… Дети визжали от восторга. Они бегали вокруг него, хватали за руки, пытались повалить. Дейв не сопротивлялся. Просто стоял и повторял команды — ровно, спокойно, как будто принимал рапорт. — Три! — выкрикнул он. Дети замерли в смешных позах. Дейв прошёл между ними, делая вид, что выбирает того, кто пошевелился. — Вы шевелитесь, товарищ, — сказал он мальчику, который хихикал в кулак. — Не шевелюсь! — Шевелитесь. Принимаю решение — вы водите. Мальчик засмеялся и убежал. Дети гурьбой кинулись за ним. Дейв остался один в центре пустой песочницы. Поправил воротник — на нём был песок. Отряхнул брюки. Кавински вышел из-за дерева. — Комиссар играет в детские игры? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дейв повернулся. Ни тени смущения. — Они попросили, — сказал он. — Я не умею отказывать детям. — Ты не умеешь отказывать вообще, — возразил Кавински. Дейв подумал. Кивнул. — Возможно, — сказал он. Они пошли в сторону участка — медленно, не торопясь. Кавински украдкой смотрел на профиль Дейва. Тот был… мягче. Не холодный, не колючий. Он был живым. Почти счастливым. — Тебе понравилось, — сказал Кавински. Не вопрос. — Они хорошие, — ответил Дейв. — Дети. С ними легко. — Легче, чем со взрослыми? — Они не врут. Не притворяются. Если им что-то нужно — они просят напрямую. А если им хорошо — они смеются. Без подтекста. Кавински промолчал. Он подумал об Оллине. О той девочке, которая стояла у него на похоронах и не понимала, почему папа спит в яме. О той, которая через семь лет положила цветы и ушла, не оглядываясь. — Ты любишь детей, — сказал он. Дейв не ответил сразу. Шёл, глядя под ноги. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не пробовал. Но мне нравится с ними. Они не лезут в душу. Не требуют любви в ответ. Просто играют. Кавински хотел сказать: «Ты был бы хорошим отцом». Не сказал. Не имел права. Не в этой жизни. Вместо этого он спросил: — У тебя когда-нибудь будут свои? Дейв остановился. Посмотрел на реку — они вышли к набережной, вода блестела на солнце. — Не знаю, — сказал он. — Думал об этом иногда. Но сначала надо найти того, с кем… — он запнулся. — С кем не придётся терпеть. Слово «терпеть» ударило Кавински в грудь. Дейв использовал его сам. Про Тори. Про прошлое. Но не про будущее. — Найдёшь, — сказал Кавински. — Ты же комиссар. Ты всё умеешь. Дейв усмехнулся. Коротко, почти весело. — Умею. Кроме одного. — Чего? Дейв посмотрел на него. Долго. Теплее, чем обычно. — Не знаю, — сказал он. — Я ещё не понял. Они пошли дальше. Кавински чувствовал — сзади, в песочнице, дети снова играли без них. Визжали, смеялись, падали в песок. «Он будет хорошим отцом», — повторил про себя Кавински. И почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не от ревности — от тоски. Потому что он знал: у Дейва будет дочь. Но не от него. И не в этой жизни — или всё-таки в этой? Туман прошлого сгущался и рассеивался, оставляя только смутные образы. Кавински выбросил мысли из головы. Он был здесь. Сейчас. С Дейвом, который только что играл в песочнице с чужими детьми и улыбался. Этого было достаточно. Почти. --- 3. Вечер Они сидели на веранде дачи. Дейв пил чай, Кавински — кофе. Солнце садилось за реку, вода была чёрной, спокойной. — Ты завтра придёшь на фехтование? — спросил Дейв. — А ты будешь меня бить? — Как обычно. — Тогда приду. Дейв кивнул. Отставил кружку. — Кавински, — сказал он. — М? — Спасибо, что не ушёл. Когда Тори была здесь. Ты мог уйти. Многие уходят. Кавински сжал кружку. — Я не многие, — сказал он. — Знаю, — ответил Дейв. Они замолчали. Смотрели на воду. Внутри Кавински что-то теплело — маленькое, живое, почти надежда. Он задушил её. Не сейчас. Не сегодня. Но оставил в дальнем углу — на случай, если когда-нибудь она всё-таки сможет дышать. --- Продолжение следует.