Под лед

Часть девятнадцать. Последний чебурек 1. Война из-за хлебобулочного изделия Это началось в четверг. На рынок завезли свежие чебуреки — с мясом, сочные, хрустящие, пахнущие так, что слюнки текли у всего участка. Дейв купил два — себе и Оллине. Кавински купил один — себе. Оллина свой не доела. Отдала Кавински, потому что «ты большой, тебе нужно больше сил». Дейв посмотрел на этот жест благотворительности и помрачнел. — У неё был свой, — сказал он. — Она поделилась, — ответил Кавински, жуя. — Она ребёнок. Она не должна делиться, если не хочет. — Она захотела. — Ты на неё давишь. — Я на неё дышу в сторону чебурека — это не давление. — Врёшь. — Твоя правда. Дейв сжал челюсть. Он не любил, когда кто-то трогал его дочь. Даже Кавински. Особенно Кавински. — Отдай, — сказал Дейв. — Что? — Чебурек. Он её. Она не доест — я заберу. — Она мне отдала. Это теперь мой. — Ты взрослый мужчина. Ты можешь купить себе другой. — Рынок закрыт. — Твои проблемы. Кавински посмотрел на чебурек. На Дейва. На чебурек. И медленно, с особым выражением лица — тем самым, которым смотрят победители — откусил ещё кусок. Дейв побелел. — Ты специально, — сказал он. — Я голодный. — Это принцип. — Это чебурек. Они не разговаривали три дня. --- 2. Холодная война Мастерская опустела без Дейва. Кавински работал, матерился на двигатели, пил кофе в одиночестве. Участок — без Кавински. Дейв сидел над бумагами, грыз ручку, злился непонятно на что. Оллина страдала молча. — Папа, — сказала она вечером второго дня. — Ты злой. — Нет, — ответил Дейв, не поднимая головы. — Злой. Кавински не приходил. Ты не ходил в мастерскую. Вы не разговариваете. — Взрослые иногда не разговаривают. — Из-за чебурека? Дейв замер. — Откуда ты знаешь про чебурек? — Я всё знаю, — серьёзно ответила девочка. — Это глупо. Ссориться из-за еды. — Он нарушил правила. — Какие правила? — Правила… этикета. — Папа, тебе шесть лет? — Мне тридцать пять, — обиделся Дейв. — А ведёшь себя на шесть. Оллина ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Дейв остался сидеть с чувством, что только что проиграл аргумент шестилетнему ребёнку. --- 3. Дипломатическая миссия На третий день Оллина взяла ситуацию в свои руки. Она пришла в мастерскую — одна, без спроса, в своём лучшем платье (потому что важные переговоры требуют важного вида). — Кавински, — сказала она с порога. Кавински поднял голову от двигателя. Вытер руки ветошью. — Оллина? Ты одна? — Не одна. Я с дипломатической миссией. Она села на ящик, сложила руки на коленях — точь-в-точь как Дейв, когда собирался с мыслями. — Папа дурак, — сказала она. — Но ты тоже дурак. — За что? — Вы поссорились из-за чебурека. Это еда. Еду можно поделить. — Я поделил. Она поделилась со мной. — А папа не поделился? — У папы был свой. Он его съел. — Значит, папа жадный? — Я этого не говорил. — Но подумал. Кавински вздохнул. — Оллина, это сложные взрослые отношения. Ты пока не поймёшь. — Мне почти шесть, — напомнила она. — Я всё понимаю. Ты любишь папу. Папа любит тебя. А вы оба любите чебуреки больше, чем друг друга. — Это не так, — возразил Кавински. — Тогда помиритесь. — Он первый начал. — Ты первый откусил. Кавински замолчал. Спорить с Оллиной было бесполезно — она впитывала логику Дейва и упрямство Кавински в равных пропорциях. — Что ты предлагаешь? — спросил он. — Ты купишь новый чебурек. Принесёшь папе. Скажешь «прости». — Я не виноват. — Ты виноват в том, что не извинился первым, — парировала Оллина. — Папа виноват в том, что не извинился тоже. Но он не умеет. Он комиссар. Комиссары не извиняются. — Это неправда. — А ты попробуй. Кавински смотрел на девочку — на её серьёзное лицо, на отцовские глаза, на веснушки, которые делали её похожей на кого-то другого. На живого. — Хорошо, — сказал он. — Уговорила. Оллина кивнула. Встала. — Я пойду. Папа не знает, что я здесь. Скажу, что гуляла. — Ты врёшь отцу? — Это дипломатическая тайна, — ответила Оллина и вышла. Кавински остался с двигателем и мыслью, что эта девочка когда-нибудь станет президентом или диктатором. И то, и другое страшно. --- 4. Чебурек мира Кавински купил чебурек на следующее утро. Рынок открылся в восемь — он стоял у лотка первым, выбрал самый румяный, самый сочный, завернул в бумагу и понёс в участок. Дейв сидел за столом, делал вид, что очень занят. — Я принёс, — сказал Кавински, кладя чебурек перед ним. — Что это? — спросил Дейв, не поднимая головы. — Чебурек. Твой. — У меня был свой. — Я съел твой. Теперь отдаю свой. — Это не свой. Это куплен специально. — Не придирайся к словам. Дейв поднял голову. Посмотрел на чебурек. На Кавински. На чебурек. — Это Оллина тебя попросила? — спросил он. — Нет, — соврал Кавински. — Врёшь. — Твоя правда. Но я и сам хотел. — Зачем? — Потому что ссориться из-за чебурека — идиотизм. И ты идиот. И я идиот. Но Оллина не должна страдать из-за наших дурацких принципов. Дейв молчал. Потом взял чебурек. Откусил. — Вкусно, — сказал он. — Я знаю. — Ты извиняешься? — А ты? — Я первый не начал, — сказал Дейв. — Ты первый надулся. — Я не надулся. Я был озабочен. — Озабочен чем? Тем, что я съел чебурек твоей дочери? — Тем, что ты не уважаешь границы, — Дейв отложил чебурек. — Это не про еду. Это про то, что ты всегда берёшь то, что хочешь, не спрашивая. Кавински сел на стул для просителей. — Я спросил Оллину. Она разрешила. — Она ребёнок. Она не понимает. — Она умнее нас обоих. Ты сам знаешь. Дейв отвернулся к окну. Солнце светило, снег таял, весна приближалась. — Я не хочу ссориться, — сказал Дейв тихо. — Но я не умею… это. — Что — это? — Извиняться первым. Это как признать, что я был неправ. А я не был неправ. — Ты был неправ, когда обиделся на чебурек, — сказал Кавински. — Это глупо. Обижаться на чебурек. — Я обиделся не на чебурек. — А на что? — На то, что ты не подумал обо мне. Тишина. Кавински смотрел на профиль Дейва — на острый подбородок, на тёмные волосы, на шрам на левой руке, который виднелся из-под манжета. — Я всегда думаю о тебе, — сказал Кавински. — Всегда. Каждую секунду. Ты единственный, о ком я думаю. Дейв медленно повернул голову. В глазах — что-то хрупкое, незащищённое. — Это слишком, — сказал он. — Это правда. — Я не просил. — А я не спрашивал. Дейв снова отвернулся. Кавински видел, как дрогнули его пальцы — те самые, которые он грел своим дыханием двадцать лет назад. — Прости, — сказал Дейв. Тихо. Почти неслышно. — За что? — спросил Кавински. — За чебурек. За то, что надулся. За то, что не извинился первым. Кавински выдохнул — шумно, облегчённо. — Прощаю, — сказал он. — Тоже прости. — За что? — За то, что съел твой чебурек. — Это был не мой. Это был Оллинин. — Я съел и Оллинин, и свой. Три чебурека за день. У меня теперь живот болит. Дейв усмехнулся. Коротко, почти незаметно. Но Кавински увидел. — Идиот, — сказал Дейв. — Твой идиот, — ответил Кавински. --- 5. Вечер Они сидели на кухне дачи. Оллина пила какао, посматривая на них поверх кружки — строго, по-диктаторски. — Вы помирились? — спросила она. — Да, — ответил Дейв. — Из-за чебурека? — Из-за Оллины, — поправил Кавински. Девочка кивнула. Сделала глоток. — Я знала, — сказала она. — Я хороший дипломат. — Лучший, — согласился Кавински. Дейв посмотрел на них обоих. На дочь — серьёзную, взрослую не по годам. На Кавински — красноглазого, упрямого, готового на всё ради их маленькой семьи. — Вы меня добьёте, — сказал он. — Любовью? — уточнил Кавински. — Чебуреками, — ответил Дейв. Оллина засмеялась — звонко, впервые за три дня. Кавински улыбнулся. Дейв покраснел. Всё было хорошо. По-настоящему. Даже несмотря на чебуреки.