Под лед

Часть двадцатая. Низкорослый, наглый, любимый 1. Требование Кавински вошёл в кабинет Дейва без стука. Как всегда. Сел на стул для просителей — но не как обычно, а развернув его спинкой к столу, верхом, обхватив руками спинку. — Скучно, — сказал он. Дейв поднял голову от бумаг. — У меня работа. — У меня тоже работа. Но я пришёл к тебе. — Это называется «прогуливать». — Это называется «приоритеты». Дейв потёр переносицу. Устало, но без раздражения — привык уже. — Чего ты хочешь? — Внимания, — сказал Кавински прямо. — В каком смысле? — В прямом. Посмотри на меня. Скажи что-нибудь. Не про работу. Не про Оллину. Про меня. Дейв отложил ручку. Посмотрел. — Ты наглый, — сказал он. — Знаю. Дальше. — У тебя масло на щеке. — Это вдохновение. — Это грязь. — Ты мог бы её вытереть. Дейв не двинулся с места. — Сам вытрешь. — А ты мог бы подойти и вытереть сам, — Кавински улыбнулся своей алой, хищной улыбкой. — Но ты не хочешь. — Не хочу. — Врёшь. Дейв молчал. Кавински видел, как дрогнули его пальцы — те самые, что лежали на столе. Не встал, не подошёл. Но и не сказал «уйди». — Ты сегодня особенно невыносим, — сказал Дейв. — Я сегодня особенно хочу, чтобы ты меня заметил. — Я тебя замечаю. Каждый день. Ты это знаешь. — Знаю, — Кавински встал, подошёл к столу, навис — насколько позволял его рост в 175 сантиметров. — Но я хочу не «замечать». Я хочу, чтобы ты… Он запнулся. Дейв ждал, подняв бровь. — Чтобы я что? — Чтобы ты перестал себя контролировать, — выдохнул Кавински. — Хоть на минуту. Дейв смотрел на него снизу вверх — потому что сидел, а Кавински стоял, но даже сидя Дейв был почти на одном уровне с ним. 198 сантиметров роста — не шутка. Кавински привык смотреть на него снизу вверх. Сейчас это его особенно бесило. — Наклонись, — потребовал Кавински. — Зачем? — Я сказал — наклонись. Дейв медленно, с выражением лица «ты ненормальный, но я уже сдался», наклонился вперёд. Кавински схватил его за воротник форменной рубашки и поцеловал. Коротко. Жёстко. С привкусом требования. — Вот, — сказал он, отстраняясь. — Спасибо за внимание. — Я не давал согласия, — возразил Дейв. Уши горели. — Ты наклонился. Это было согласие. — Это было недоумение. — Не важно. Кавински отпустил воротник, поправил его — демонстративно аккуратно. Дейв сидел красный, сбитый с толку, сжимая ручку так, что она трещала. — Ты меня когда-нибудь доведёшь до инфаркта, — сказал он. — Но умрёшь счастливым, — ответил Кавински и вышел из кабинета. За дверью он прислонился к стене и выдохнул. Сердце колотилось как бешеное. Дейв не выгнал его. Дейв наклонился. Дейв позволил. «Наглость — второе счастье», — подумал Кавински и пошёл в мастерскую. --- 2. Прижаться Вечером они сидели на веранде дачи. Оллина уже спала. Дейв читал какой-то отчёт — без особого интереса, скорее по привычке. Кавински пил чай и смотрел на реку. — Подвинься, — сказал Кавински. — Тебе не хватает места? — Мне хватает. Я хочу сесть ближе. Дейв вздохнул, но подвинулся. Кавински придвинулся вплотную — плечом к плечу, бедром к бедру. — Так лучше? — спросил Дейв. — Нет. Ещё ближе. — Куда ближе? Кавински ответил действием. Он наклонился и прижался щекой к плечу Дейва. Уткнулся носом в форменную рубашку, вдохнул — запах кофе, бумаги, самого Дейва. — Так, — сказал он. Дейв замер. Кавински чувствовал, как напряглось его тело — как струна, которую перетянули. Но он не отодвинулся. — Тяжело, — сказал Дейв. — Терпи. — Ты меня когда-нибудь слушал? — Никогда. Дейв молчал. Потом, медленно, неуверенно, положил правую руку на плечо Кавински. Не обнял — просто положил. Кавински прикрыл глаза. — Ты пахнешь маслом, — сказал Дейв. — Ты пахнешь кофе. — Это потому что я пью кофе. — А я потому что работаю с маслом. — Не смываешься перед приходом? — Не хочу. Ты должен знать, кто я на самом деле. — Железяка в масле? — уточнил Дейв. — Твой железный человек, — поправил Кавински. Дейв хмыкнул, но руку не убрал. Кавински сидел, прижавшись к нему, и чувствовал, как чужое тепло просачивается сквозь ткань. Ему было хорошо. По-настоящему, впервые за долгое время. — Я так и усну здесь, — сказал он. — Не смей. Я не потащу тебя в кровать. — А я и не прошу тащить. Я прошу разрешения лечь рядом. Дейв молчал долго. Кавински уже думал, что не ответит. — В другой раз, — сказал Дейв. Кавински улыбнулся в его плечо. — Я запомню. — Я знаю. Они сидели так до полуночи. Дейв не читал отчёт — просто смотрел на реку. Кавински почти уснул, пригревшись у чужого бока. Наглость работала. Понемногу. Вернее — по сантиметру. --- 3. Украденный поцелуй Это случилось утром, на кухне. Дейв стоял у плиты, помешивал кашу — Оллина требовала овсянку с ягодами. Кавински зашёл сзади и обхватил его за талию. — Ты чего? — спросил Дейв, не оборачиваясь. — Греюсь. — На кухне тепло. — Я не про температуру. Дейв хотел что-то сказать, но Кавински уже прижался щекой к его спине. Разница в росте позволяла — он утыкался лбом ровно между лопаток. — Тебе не мешает? — спросил Дейв. — Мешает. Но я всё равно буду. — Ты невыносим. — Я знаю. Дейв помешал кашу. Кавински стоял, обнимая его, и не думал отпускать. Потом Дейв выключил плиту, повернулся — и Кавински оказался зажат между ним и плитой. Снизу вверх, прямо в чужой груди. — Ты специально? — спросил Дейв. — Нет, — соврал Кавински. — Это судьба. — Судьба засунула тебя между мной и горячей плитой? — Судьба хочет, чтобы ты меня поцеловал. Дейв посмотрел на него. Сверху вниз. Долго. Кавински выдержал взгляд — он умел выдерживать взгляды. — Ну, — сказал Кавински. — Я жду. — Ты наглый, — повторил Дейв. — Ты уже говорил. — И повторю. Дейв наклонился. Поцеловал — быстро, почти отрывисто, коснувшись уголка губ. Кавински не удовлетворился. Он обхватил лицо Дейва ладонями, притянул к себе и поцеловал так, как хотел — глубоко, со вкусом, на грани приличий. Когда он отпустил, Дейв был красным, сбитым с толку и почему-то улыбался. — Ты... — начал он. — Я, — согласился Кавински. — Каша остывает. — К чёрту кашу, — сказал Дейв. Он поцеловал сам. Уже не быстро, не отрывисто — вдумчиво, пробуя. Кавински чувствовал, как чужие пальцы вцепились в его плечи — не отталкивая, притягивая. — Оллина проснётся, — прошептал Кавински в губы. — Пусть спит, — ответил Дейв. Они всё-таки съели кашу холодной. Оллина, проснувшись, заметила, что оба какие-то странные — красные, молчаливые и не смотрят друг на друга. — Вы опять поссорились? — спросила она. — Нет, — ответил Дейв. — Мы мирились, — сказал Кавински. — Всю ночь? — уточнила девочка. — С утра, — поправил Дейв. Оллина переводила взгляд с одного на другого. Вздохнула. Съела кашу. — Взрослые странные, — заключила она. --- 4. Требование в лоб Через неделю Кавински заявился в участок с новым требованием. — Я хочу, чтобы ты назвал меня своим, — сказал он. Дейв подавился кофе. — Что? — прохрипел он. — Своим. Назови меня своим. Хотя бы раз. Вслух. — Ты в своём уме? — Я в своём. А ты — нет. Ты прячешься за работой, за бумагами, за «потом». Я хочу сейчас. Дейв встал из-за стола. Подошёл к Кавински — навис, как скала. 198 сантиметров против 175. — Ты требуешь, — сказал он. — Требую. — А если я откажусь? — Тогда я буду требовать завтра. И послезавтра. И каждый день, пока ты не скажешь. Дейв смотрел на него. Кавински не отводил глаз. — Ты ненормальный, — сказал Дейв. — Это ты уже говорил. — Мой, — сказал Дейв. Тихо. Почти неслышно. — Что? — переспросил Кавински. — Мой, — повторил Дейв громче. — Ты мой. Ненормальный, наглый, масляный... мой. Доволен? Кавински улыбнулся — широко, по-дурацки, не скрывая. — Очень, — сказал он. — Повтори. — Не повторю. — Тогда я поцелую тебя при всех. — Здесь никого нет. — Я знаю. Поэтому и предлагаю. Дейв закатил глаза. Но наклонился первым. Когда Оллина через час спросила, почему у папы на шее новый синяк, Кавински ответил, не моргнув глазом: — Папа упал. — На тебя? — уточнила девочка. — В каком-то смысле, — ответил Кавински под убийственным взглядом Дейва. Оллина вздохнула. Решила, что взрослые неисправимы. И была права. --- 5. Границы Дейв попытался установить границы. — Ты не можешь просто так врываться в кабинет, — сказал он. — Могу. Я всегда так делал. — Теперь я прошу стучать. — А я прошу встречать меня у входа с цветами и поцелуем. — Это разные вещи. — Это одинаковые вещи. Дейв сдался. Кавински продолжал врываться. Продолжал прижиматься. Продолжал требовать. — Ты как ребёнок, — сказал Дейв однажды, когда Кавински устроился у него на коленях в кабинете (потому что «у тебя стул мягче»). — Я твой ребёнок? — уточнил Кавински. — Ты мой инфаркт. — Это не ответ. Дейв провёл рукой по его волосам — неловко, в первый раз. Кавински замер. — Отращивай чёлку, — сказал Дейв. — Я люблю, когда она падает на глаза. — Ты первый раз говоришь, что тебе что-то нравится во мне. — Не первый. Просто ты не слушаешь. — Я слушаю. Всегда. Каждое слово. Дейв убрал руку. Кавински перехватил её, прижал к своей щеке. — Не убирай. — Мне работать. — Работай одной рукой. — Ты невозможен, — сказал Дейв. — Но ты мой. Дейв молчал. Не отнимал руку. Смотрел на Кавински — на рыжие корни, на алые глаза, на наглую улыбку. — Твой, — подтвердил он. Кавински закрыл глаза. Это было лучшее слово, которое он слышал за двадцать лет. (Я уже не помню сколько лет прошло будем округ лять до двадцати ок да?)