Под лед

Часть двадцать первая. Четвертый круг. Голос из пустоты. 1. Вопрос Это случилось ночью. Оллина спала. Дейв и Кавински сидели на веранде — лето, звёзды, влажный воздух с реки. Кавински смотрел на профиль Дейва, на его почти чёрные волосы, на шрам на руке, и молчал. Слишком долго. — Ты хочешь меня о чем-то спросить, — сказал Дейв, не глядя на него. Не вопрос — утверждение. — Расскажи о детстве, — попросил Кавински. — Я хочу понять. Не как комиссара. Как тебя. Дейв сделал глоток чая. Поставил кружку. Посмотрел на реку, где сгущалась темнота. А когда заговорил, Кавински показалось, что голос у него стал чужим — глубже, как будто шёл не из горла, а из какого-то далекого, забитого досками колодца. — Ты знаешь, что такое Четвертый круг? — спросил он. И не дождался ответа, потому что провалился в себя. --- 2. Восемь лет. Рудники. Я стою на лестничной клетке. Пахнет сыростью, ржавчиной и мочой — у соседей всегда текло из туалета. На стенах — разводы, которых никто не отмывает, потому что от них всё равно не отмыться. Я жду. Мама приходит с рудников в семь. Иногда в восемь. Сегодня — без четверти семь, это рано. Я слышу её шаги на пролёт ниже — тяжелые, шаркающие. Она не поднимает головы, когда подходит к двери. Не смотрит на меня. У неё под глазами — чёрные круги, как у мертвой. Губы сжаты в нитку. — Есть будешь? — спрашиваю я. Она проходит мимо, как сквозь стену. — Нет. Раздевается. Стягивает куртку с чёрными рукавами — там, где она опиралась о породу. Её руки тоже чёрные, хоть отмывай, хоть не отмывай. Она идёт на кухню, садится на табурет, смотрит в стену. Я варю суп. Из того, что осталось. Картошка, морковка, лавровый лист — последний, который я берегу. Ставлю перед ней миску. Она ест медленно, без аппетита, как будто выполняет работу. — Ты должен был сделать уроки, — говорит она, не глядя на меня. — Я сделал. — Хорошо. Иди спать. Я хочу обнять её. Прижаться. Сказать, что я её люблю. Но я не знаю как. Она никогда меня не обнимала. Даже когда я был маленький. В моей памяти нет её рук, которые держат меня. Есть только усталость. Бесконечная, серая, как стены нашей квартиры. Я иду спать. Её голос из кухни: — Завтра придут из налоговой. Опять. Я закрываю дверь. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Завтра. Опять. --- 3. Налоговая — Мы не можем платить столько, — говорит мама. Её голос дрожит. Только я это слышу, потому что стою за печкой. Для них он звучит ровно. Она научилась прятать дрожь. — Это не наша проблема, — отвечает мужчина в чёрном пальто. Он не смотрит на неё. Он смотрит в бумаги. — У вас долг за полгода. Плюс пени. Плюс штраф за просрочку. — Откуда мне взять эти деньги? Я работаю на рудниках. Моя зарплата… — Ваша зарплата — не наша проблема. Вы должны. Государство не ждёт. Она молчит. Я выглядываю из-за печки. Вижу её спину — прямую, напряжённую, как струна. Плечи — маленькие, острые. Она кажется такой хрупкой. — Дайте отсрочку, — просит она. — Хотя бы на месяц. — Нет. — На неделю. — Нет. Она замолкает. Я закрываю глаза. Мне восемь лет, и я знаю, что такое унижение. Я чувствую его кожей. Оно пахнет потом и горелой проводкой. --- 4. Органы опеки — У вас антисанитарные условия, — женщина в сером костюме ведёт пальцем по подоконнику, поднимает его к свету. На пальце — грязь. — Ребёнок не должен жить в такой обстановке. — Я убираю, — тихо говорит мама. — У меня нет времени. Работа, смены… — Это не оправдание. Вы работаете на рудниках по десять часов. Кто следит за мальчиком? — Он сам… — Сам? Ему восемь лет! — женщина повышает голос. Я сижу на кровати, сжимаю край одеяла. — Где его отец? — Его нет. — Умер? Бросил? — Его никогда не было. Женщина вздыхает. Смотрит на меня — оценивающе, как на вещь. — Если условия не улучшатся, мы заберём ребёнка. Временное размещение в детском доме — это лучше, чем… — Нет, — говорит мама. Впервые в её голосе появляется что-то, кроме усталости. — Не забирайте. Я исправлю. — У вас месяц. Они уходят. Мама стоит посреди кухни, смотрит на дверь. Я подхожу к ней, трогаю за руку. Она вздрагивает, как от удара. — Всё будет хорошо, — говорю я. Она смотрит на меня. Пустыми глазами. — Откуда ты знаешь? — спрашивает она. И уходит в спальню. Закрывает дверь. Я остаюсь один. Мне восемь, и я знаю, что никто не придёт меня спасать. --- 5. Тишина — Я это к чему? — голос Дейва вернулся в настоящее, но Кавински показалось, что прошло всего мгновение. Брюнет смотрел на свои руки. — У неё не было ресурса на любовь. Она выживала. А выживание и любовь — это разные вещи. — Она тебя не любила? — спросил Кавински. Горло сжалось. — Не умела, — поправил Дейв. — Я не помню, чтобы она меня обнимала. Или говорила «я люблю тебя». Или просто смотрела так, будто я не обуза. Я был для неё ещё одним долгом. — Дейв… — Поэтому я такой, — перебил он. — Не умею чувствовать. Не знаю, что делать с чужими эмоциями. Они для меня как иностранный язык, который я выучил по учебнику, но никогда не говорил на нём свободно. — Это не твоя вина. — Я знаю. Это её вина. Но она умерла, и предъявлять уже некому. — Как она умерла? Дейв посмотрел на реку. Темноту. На воду, которая текла и текла, не останавливаясь. — Вскрылась, — сказал он. — В ванной. Органы опеки сказали, что это был несчастный случай. Сердечный приступ. Мне было девять. Я уже не верил в сказки. — Ты знал правду? — Чувствовал, — ответил Дейв. — Вода была красной. Я открыл дверь, когда она не выходила три часа. И я понял, что сердечные приступы так не выглядят. Он помолчал. — Никто не сказал мне правду. Никто не сказал: «Твоя мать не справилась». Никто не сказал: «Её задавили налогами, опекой, долгами, и она выбрала выход». Никто ничего не сказал. Я просто остался сидеть на лестничной клетке, пока не приехали санитары. — Что ты чувствовал? — спросил Кавински. Дейв подумал. — Ничего, — сказал он. — Я знал, что так будет. Я ждал этого. --- 6. Детдом — После этого — детдом, — голос Дейва стал ровным, как будто он переключал каналы. — Общага на триста человек. Еда раз в день. Старшие бьют младших, чтобы не скучать. Ты быстро учишься двум вещам: не показывать слабость и не надеяться на помощь. — Тебя били? — Всех били. Это не было личным. — Это страшно. — Это было нормально. Кавински сжал зубы. — Ты не должен был через это проходить. — Должен, — сказал Дейв. — Чтобы попасть туда, где я сейчас. Второй круг. Речная Нива. Свой дом. Дочь. Ты. Всё это стоило того. — Ничто не стоит того, чтобы ребёнка били в детдоме. — Может быть, — Дейв пожал плечами. — Но у меня не было выбора. Он встал, подошёл к перилам веранды, опёрся на них — здоровой рукой. Смотрел на реку, на отражение звёзд. — Викторина, — сказал он. — Академия Люмен. Пять мест для детей из четвёртого круга. Я выиграл. — Как? — Я просто был голоднее других. Он усмехнулся — страшной, чужой усмешкой. — Не едой — жизнью. Я хотел выбраться больше, чем они. Я не умел мечтать — я умел только выживать. А это оказалось важнее таланта. --- 7. После Кавински сидел не двигаясь. Внутри всё перевернулось — отвращение, гнев, боль, любовь — всё смешалось в один тугой комок, который душил. — Ты плачешь? — спросил Дейв, не поворачиваясь. — Нет, — всхлипнул Кавински. — Врёшь. — Твоя правда. Дейв повернулся. Посмотрел на Кавински — на красные глаза, на мокрые щёки, на трясущиеся губы. — Не надо, — сказал Дейв. — Это было давно. — А мне больно сейчас, — сказал Кавински. — За тебя. За твою мать, которая не умела любить. За тот детдом. За всё, что ты вытерпел. — Это не твоя боль. — А я её беру. Дейв молчал. Потом протянул руку и вытер слезу со щеки Кавински. Правой, не раненой. Сухой, тёплой ладонью. — Ты глупый, — сказал он. — Знаю. — Не плачь. Я не люблю, когда плачут. Я не знаю, что с этим делать. — А ничего и не надо, — ответил Кавински. — Просто будь рядом. Дейв смотрел на него долго. Потом кивнул. — Спасибо, — сказал он. — Что слушаешь. Что не боишься. — Чего мне бояться? — Меня, — ответил Дейв. — Того, что я не умею отвечать. — А я и не требую ответа, — Кавински взял его руку, прижал к своей щеке. — Я требую, чтобы ты жил. Всё остальное — потом. Дейв не убрал руку. Звёзды отражались в реке. Им было уже за тридцать, но внутри каждого навсегда остался маленький мальчик — один на лестничной клетке, один в детдоме, один в толпе победителей, которым не с кем разделить победу. Теперь они были друг у друга. И этого, наверное, было достаточно.