I think you already knew

***

       Они оба застряли в каком-то странном промежутке между дружбой и тем, о чём страшно говорить вслух, и выпускной класс только сильнее обнажал эту проблему. Март тянулся бесконечно: контрольные, подготовка к экзаменам, бессонные ночи и ощущение, что времени становится всё меньше, а мыслей — невозможно много.       В тот вечер они снова занимались у Ландо дома, потому что у него всегда было уютнее, теплее и как-то легче дышалось, даже когда вокруг царил полный хаос из конспектов, кружек и разбросанных карандашей.       Родители Ландо уехали ещё утром, оставив квартиру в их полном распоряжении, а это автоматически превращало обычную подготовку в традиционную ночную зубрёжку с литрами кофе и попытками не уснуть лицом в учебник. Комната выглядела так, словно отражала самого Ландо до мельчайших деталей: живая, шумная, заполненная вещами, каждая из которых что-то значила. На стенах висели старые эскизы, фотографии, вырезки из журналов и наброски, приколотые кнопками в хаотичном порядке, который понимал только он сам. Над кроватью мягко мерцала гирлянда, окрашивая комнату в тёплый янтарный свет, а на полках теснились фигурки, стопки альбомов и забытые чашки из-под кофе. Всё здесь казалось настоящим — неидеальным, немного беспорядочным, но очень живым.       Ландо растянулся на полу посреди разбросанных конспектов и тетрадей, всем своим видом выражая крайнюю степень отчаяния. Казалось, ещё немного, и он лично объявит войну математике, причём без шансов на перемирие.       — Если я ещё раз увижу интегралы, — простонал он, уставившись в потолок с трагизмом обречённого, — я выйду в окно.       Оскар сидел за столом и даже не поднял головы от своей тетради; его ручка продолжала уверенно скользить по бумаге, будто угроза суицидальных методов борьбы с алгеброй его совершенно не касалась.       — Ты живёшь на втором этаже, — напомнил он ровным тоном. — Максимум — эффектно подвернёшь ногу.       — Отлично, — отозвался Ландо, даже не пошевелившись. — Значит, будет уважительная причина не идти в школу.       На этот раз Оскар не сдержал тихого смешка, продолжая что-то писать, и Ландо тут же приподнялся на локтях, подозрительно сощурившись.       — Ты сейчас смеёшься надо мной?       — Нет.       — Врёшь.       — Возможно?       Ландо недовольно цокнул языком, сгрёб первый попавшийся под руку лист, скомкал его и запустил в спину Оскара. Тот, не отвлекаясь от конспекта, с легкостью поймал бумажный снаряд одной рукой.       — Детский сад, — прокомментировал он, всё ещё не поднимая взгляда.       — Зато ты улыбнулся, — парировал Ландо с торжествующей усмешкой, снова откидываясь на пол, но теперь уже не такой мрачный.       И в том-то и заключалась главная проблема, которую Оскар упорно гнал от себя: Ландо был абсолютно прав. Рядом с ним Оскар действительно улыбался — слишком часто, слишком легко, хотя с остальными оставался всё тем же собранным и отстранённым. Ландо без малейших усилий вытаскивал из него эмоции, о существовании которых Оскар порой и сам забывал. Именно это пугало сильнее всего — не столько чувства сами по себе, сколько то, как бесконтрольно и жадно он на них откликался.       К часу ночи они оба выглядели измученными до предела. За окном давно стемнело, учебники громоздились друг на друге неровными стопками, кружки с давно остывшим чаем сиротливо стояли на столе, а концентрация окончательно рассыпалась в труху. Ландо сидел на кровати, поджав под себя одну ногу, и уже в пятый раз с трагическим воодушевлением доказывал, что человеческий мозг физически не предназначен для такого количества информации.       Оскар честно пытался слушать, или хотя бы делать вид, что слушает, но мысли предательски разбегались. Вернее, все они сводились к одному: Ландо снова оказался мучительно близко. От него пахло растворимым кофе, карандашным графитом и сладким шампунем. Гирлянда отражалась в его глазах золотыми бликами, шелковистые кудри то и дело падали на лицо, и он рассеянным жестом отбрасывал их, склоняясь над тетрадью. Оскар смотрел на всё это — и чувствовал, как внутри медленно, но неумолимо ломается многолетняя самодельная броня. Он просто устал делать вид, что ничего не происходит, устал врать себе.       — Ты вообще меня слушаешь? — внезапно спросил Ландо, и в его голосе проскользнула не столько обида, сколько подозрительное любопытство.       — Мгм.       — Это не ответ.       Оскар наконец поднял взгляд и тут же пожалел об этом — Ландо смотрел на него внимательно, чрезмерно серьёзно для человека, только что собиравшегося выходить в окно из-за интегралов. От этого взгляда внутри моментально стало тесно и неспокойно, точно кто-то невидимый стиснул лёгкие в кулак.       — Тогда повтори, что я сказал, — потребовал Норрис с той кроткой настойчивостью, на которую имел право только он один.       — Ты драматизируешь, — произнёс Оскар, очень стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Это не то.       — Но это правда.       Ландо фыркнул, закатив глаза, а Оскар неожиданно поймал себя на том, что смотрит вовсе не в тетрадь с формулами, а на Ландо — на то, как тот морщит нос, как солнечные зайчики от гирлянды играют в его растрёпанных волосах, как он беззвучно шевелит губами, перечитывая написанное. Такие моменты и были самыми опасными — не случайные прикосновения, не дурацкие перепалки, а вот эта тихая близость, в которой всё тайное и тщательно скрываемое вдруг становилось пугающе очевидным. Именно в этой близости Пиастри чувствовал себя совершенно беззащитным.       К трём часам ночи усталость всё-таки победила окончательно — тяжёлая, вязкая, она навалилась на обоих, сделав движения замедленными, а мысли путанными. Оскар уже не пытался учиться; он сидел за столом, лениво пролистывая что-то в телефоне, не вникая в смысл, пока Ландо, с упрямством, достойным лучшего применения, дорисовывал в тетради карикатуру на их учителя физики — тот вышел особенно зловещим, с демоническими глазами и аккуратной подписью «предвестник смерти». В какой-то момент Оскар заторможенно моргнул, потом ещё раз, словно веки налились свинцом, а затем безвольно уронил голову на сложенные на столе руки. Ландо, увлечённый художествами, сначала даже не понял, что произошло.       — Эй? — позвал он, не оборачиваясь, но ответом было молчание.       Хмыкнув, он отложил ручку, поднялся с ковра и на цыпочках приблизился к столу. Оскар спал прямо там, среди открытых конспектов и разбросанных ручек, дышал глубоко и размеренно, и впервые за весь вечер с его лица исчезло обыденное напряжение — разгладилась складка между бровей, расслабились плечи. Ландо замер, боясь пошевелиться. Спящий Оскар всегда казался ему другим человеком: куда более мягким, уязвимым, лишённым того постоянного контроля, с которым он держал каждое слово и каждый жест наяву. Свет гирлянды нежно скользил по его лицу, путался в ресницах, золотил беспорядочные пряди, упавшие на лоб, и у Ландо от этого зрелища где-то глубоко под рёбрами всё сжалось в тугой, болезненный узел.       Очень осторожно, стараясь не потревожить, он взял с кровати плед и накинул Оскару на плечи, тот только едва заметно пошевелился во сне и пробормотал что-то невнятное, на что Ландо невольно улыбнулся. А потом медленно, почти не дыша, протянул руку и убрал непослушные волосы с его лица, касаясь кончиками пальцев виска — робко, трепетно, боясь разрушить хрупкое волшебство этого момента одним лишним движением.       Слишком давними, слишком сильными были эти чувства — они проросли в нём незаметно, как корни старого дерева, и теперь держали крепче любого осознанного решения. Ландо даже не помнил, когда впервые понял, что с ним происходит, просто однажды перестал врать самому себе. Он смотрел на спящего Оскара несколько бесконечных секунд, не дыша, а после обречённо выдохнул прямо в тишину комнаты:       — Если бы ты только знал, как я тебя люблю...       Слова сорвались раньше, чем он успел их остановить. Они повисли в воздухе, всего на мгновение, а после Оскар открыл глаза, и у Ландо внутри всё оборвалось, ухнуло вниз, как в пропасть. Оба замерли, глядя друг на друга — близко, неприкрыто, до чертиков честно для людей, которые столько лет старательно делали вид, что ничего не происходит.       — Ты… не спал? — выдавил Ландо и резко отдёрнул руку, будто обжёгся.       Оскар молчал несколько секунд, всё ещё сонный, растрёпанный, с влажными прядями, прилипшими к виску, а потом хрипло пробормотал:       — Не спал.       В этот момент Ландо захотелось немедленно выйти в окно. Просто испариться, перестать существовать в этой внезапно ставшей необычайно тесной комнате.       — Это прозвучало ужасно, да? — нервно пробормотал он, пятясь на шаг. — То есть… нет, я серьёзно это сказал, но не так, не сейчас, господи…       Оскар неожиданно рассмеялся, и в этом смехе не было насмешки — только усталость, тепло и что-то очень настоящее. Ландо осёкся на полуслове, потому что сердце после этого звука окончательно разучилось биться ровно. Оскар поднял на него взгляд — мягкий, непривычно открытый, и покачал головой.       — Ты идиот.       — Спасибо, это именно то, что я хотел услышать после признания.       — Нет, серьёзно, — Оскар слабо улыбнулся. — Ты правда думал, что я ничего не замечаю?       Ландо застыл. Вот, значит, как… Воздух в комнате мгновенно сгустился, стал тяжёлым, горячим, пропитанным тем, о чём они оба молчали годами.       — Что именно? — вполголоса спросил он, хотя уже боялся ответа.       Оскар отвёл взгляд, собираясь с мыслями, а затем неторопливо, подбирая слова, продолжил:       — То, как ты смотришь на меня. Постоянно рисуешь меня, а потом прячешь рисунки в тумбочке. Бесишься, когда кто-то пытается со мной флиртовать. Как запоминаешь всё, что я люблю, каждую мелочь, каждый дурацкий нюанс.       Ландо сглотнул. Горло перехватило, и слова дались с трудом:       — И ты всё это время молчал?       Оскар коротко усмехнулся.       — А ты?       Тишина снова накрыла комнату. Но теперь в ней не было прежней паники и неловкости — только остаточный страх сказать что-то не так и странное, пьянящее облегчение от того, что больше не нужно притворяться. Ландо медленно, точно в полусне, соскользнул на соседний стул подле Оскара и нервно переплёл пальцы, пытаясь унять дрожь в руках.       — Я не хотел всё испортить, — признался он, глядя куда-то в пол.       Оскар всё всматривался в него, будто искал что-то в глазах напротив, и лишь спустя бесконечную паузу ломкий шёпот сорвался с губ:       — Я тоже.       И в этих двух коротких словах поместилось гораздо больше, чем в любом признании, которое они могли бы произнести вслух.