Чёрный переплёт

Колокол старой церкви пробил поздний час, когда Северус свернул в Паучий тупик. Звук был глухим. Тяжёлым. Будто сам воздух над районом пропитался сыростью, дымом фабрик и человеческой усталостью. Редкие прохожие провожали его взглядами. Высокий худой подросток в чёрной школьной мантии. Слишком бледный. С пустыми глазами. Соседи уже знали. В маленьких районах новости разлетаются быстро. Эйлин Снейп умерла. И её муж не постеснялся сообщить об этом всей улице — пьяный голос Тобиаса слышали многие. Северус остановился у старого дома и несколько секунд просто смотрел на облупленную краску, на грязные окна, на знакомое крыльцо. Когда-то это было домом. Сейчас — только клеткой. Он толкнул дверь. В нос ударил тяжёлый запах перегара, крови и мочи. На полу гостиной лежал Тобиас Снейп — без сознания, лицо залито кровью, нос сломан. Северус замер. Память была рваной. После слов о смерти матери сознание словно утонуло в красном тумане. Он помнил только обрывки: мерзкий смех, запах алкоголя, пьяный голос — «Так и надо этой ведьме...» И собственную ярость. Чистую. Удушающую. Он не помнил, как ударил, не помнил, сколько раз. Только то, что пришёл в себя уже стоя над телом. И впервые в жизни испугался самого себя. Северус медленно снял сумку с плеча. Из бокового кармана показалась палочка матери. Он долго смотрел на неё. От Эйлин ему досталось почти всё: внешность, тонкие черты лица, чёрные волосы, любовь к зельям, магический талант. Даже характер. Кроме одного. Терпения. Взмах — и кровь исчезла с пола. Ещё один — и тяжёлый запах растворился в воздухе. Почему мать скрывала палочку? Почему убирала дом руками, как магла? Почему позволяла Тобиасу бить её? Почему не ушла? Она ведь не была слабой волшебницей — не выдающейся, но и не беспомощной. Он задавал ей этот вопрос раньше. И каждый раз она отводила взгляд. Меняла тему. Он думал — боится. Теперь понимал: ей было стыдно. Стыдно перед сыном. Перед собой. Перед тем, что она выбрала этого мужчину. Добровольно. Любила, наверное. Или просто не знала, как уйти от того, кто медленно убивает тебя каждый день. Теперь ответить мог только Тобиас. Но сначала нужно было найти мать. Кладбище встретило его тишиной. Старые надгробия торчали из земли кривыми зубами, поросшие мхом, накренившиеся. Под ногами хлюпала сырая земля. Он обошёл почти всё кладбище, прежде чем нашёл. На самой окраине, у покосившегося забора — там, где земля была сырее и трава выше. Деревянная табличка. Дешёвая. Почти игрушечная. Эйлин Снейп. 1929 — 1977. Ни «покойся с миром», ни «любимой матери», ни даже имени Тобиаса. Северус смотрел на доску и не понимал, что чувствует. Где-то внутри что-то зажималось, ныло, пыталось вырваться. Но вместо слёз — только сухость в горле и странная невесомая пустота. Её больше нет. Никогда не будет. Ни её молчаливого присутствия на кухне. Ни запаха зелий, въевшегося в одежду. Ни тихого «всё хорошо, Северус», когда ничего хорошего не было. Он поднялся. Долго смотрел на табличку, запоминая каждую трещину, каждую букву. Потом развернулся и пошёл прочь. Не оглядываясь. Потому что знал: если оглянется — не сможет уйти. ⊹──⊱✠⊰──⊹ Вернувшись, Северус связал Тобиаса, трансфигурировал из старого хлама верёвку. Он убирал дом молча, методично — бутылки, грязь, разбросанные вещи. Работа была тупой и монотонной. Почти магловской. Но именно это сейчас помогало не думать. Не вспоминать табличку. Не смотреть в сторону подвала. Когда уборка закончилась, он долго стоял под горячей водой, опустив голову, и пытался не думать о книге, которая лежала в сумке и, казалось, ждала. Потом лёг на кровать и уставился в потолок.