Красота блистает миг

Силу духа сравнив,

окажусь я слабей этой вишни —

много раньше цветов,

обреченных опасть когда-то,

станут падать горькие слезы…

— Дзэнна

21 марта После Дня равноденствия Данте ощущал себя по-настоящему выжатым. Это была приятная усталость, ведь его сердце впервые за долгое время начало наполняться если не смыслом, то хотя бы его ростками - он делает благое дело вдали от всех дурных дел, которыми ему приходилось заниматься в Италии. Погруженный в праздничную кутерьму, он не вспоминал ни о старшем брате, ни об отчем доме, откуда удачно сбежал, “как последний трус” (цитируя Пика), не оставив и записки на прощание. Данте лишь успел перекинуться с Ромео парой слов, да попросил приглядеть за Габриэлем, когда тот вступит в права наследства. Лежа ночью на холодном полу, в одном исподнем, без рясы и ритуальных предметов, Данте ощущал себя особенно уязвимым перед лицом собственных пригрешений. Их по пальцам не пересчитать. Нужно прожить несколько жизней каннуси, чтобы смыть с себя это противное кэгаре. Сколько нужно сделать еще добрых дел, чтобы сердце облегчить? Чтобы очиститься и не видеть враждебных лиц в неспокойных снах, только голова коснется футона? – Катись на все четыре стороны, если найдешь преемника вместо себя. У него должны быть твои имя, возраст и твои способности, когда придет время вступать в права. – Значит, если я сделаю это, ты позволишь мне исчезнуть? Это всё, чего я когда-либо хотел. – Исчезнуть? Безответственная и ленивая ты скотина, Габриэль. Данте схватился за солнечное сплетение, обнял себя обеими руками и свернулся на татами, мелкой дрожью исходя. Он правда не мог так больше жить. Не мог там больше находиться и понимать, что такое существование - хуже смерти. Однако с чего Данте взял, что именно у него есть право на выбор? Ведь ради собственной свободы он не постеснялся забрать чужую. Поэтому, когда Ромео в очередной интересовался, общался ли Данте с “Габриэлем”, клановым сироткой, обреченным на не самое приятное наследство, то ответить было нечего. Каннуси хранил молчание. Единственным светлым воспоминанием о том времени оставался только загадочный Такэда – молодой якудза, прекрасный в своем отчаянии. Чисто японском, на самом деле. Они, японцы, так сильно цепляются за вещи и традицию, что эту связь невозможно порвать. А вот придумать ее из ничего и обмануться – вполне. И всё же. И всё же, среди всех похожих лиц, он продолжает искать своего последнего “клиента”, его ласковую сдержанность, его хрупкую силу и его стальную решимость закончить начатое. Из головы никак не уйдут те слова, что тот произнес, словно случайно, на эмоциях: – Вы вернули мне причину жить дальше. Он определенно хотел бы поговорить с Куромаку об этом, узнать его точку зрения и опыт. Однако пока не время, они едва ли знают друг друга. Стоит ли спросить у него номер телефона? Нет, это странно для служителя, если это не волонтёр по помощи с праздниками. Напрягать же занятого человека пустой болтовней – не пристало тому, кто с божествами “рукопожатный”. 23 марта – О, я сегодня видел воробьиное гнездо, – улыбнулся каннуси, заметая мелкие листочки и мусор в совочек. – Совсем скоро здесь станет еще оживленнее. Куромаку, если и не был заинтересован в этом замечании собеседника, то вида не подал. Он сидел на их любимой (и единственной) скамейке после того, как из вежливости предложил Данте с чем-то помочь. Тот со смехом отправил гостя греться на солнышке. “Лучше беседой меня развлеките, Куромаку-сан, вы так давно не захаживали”. – Вот как. – Ага. Я бы посмотрел на птенцов. Они очень маленькие и беззащитные… Родители делают всё возможное, чтобы дать им то, в чём они нуждаются. – А потом “благодарные” потомки покидают родное гнездо и больше в него не возвращаются. – Куромаку сразу обратил внимание, как неестественно замер Данте, и поспешил поправить себя: – Такова природа. – Верно, Куромаку-сан. – дрогнувшим голосом произнес каннуси и продолжил мести чуть быстрее. – Но я не вижу в такой природе ничего предосудительного. Ведь дети не выбирают, родиться им или подождать – это судьбоносное решение принимают за них. Куромаку какое-то время ничего не говорил, и Данте понял, что сказал лишнего. Итальянец развернулся к сарариману, широко улыбаясь: – Куромаку-сан, верно, ценит и чтит свои корни? – "Охраняя гнездо, вьется над черепичной застрехой ласточка весною", – послышалось вместо содержательного ответа. Данте хмыкнул. – Такаяма Содзэй? – Так точно.