Красота блистает миг

30 марта, раннее утро Ему нравилось наблюдать, как свет солнца пронзает нежные бутоны только что распустившейся сакуры, хотя это дерево прилично надоело Данте. Вишня была вездесущей. Ее было слишком много, настолько много, что она утратила, как ему казалось, свое первоначальное значение. Начался самый туристический и шумный сезон в Стране восходящего солнца, прилавки наводнили цветки из пластика и резины с наценкой за символ, а мусора на улицах стало заметно больше, чем было. Даже маленькое святилище, где служил каннуси, не осталось в стороне от всеобщего возбуждения. Данте за прошедшие четыре дня насчитал уже пятерых иностранцев, попросивших у него совместное фото, трое из которых — американцы. Они мешали работать, донимая расспросами, зачем итальянцу синтоизм. Куромаку не появлялся, оно и понятно — куда вылезать в такую пору? Это самоубийству подобно. Нет, это хуже самоубийства. Данте рассмеялся собственным щекотливым мыслям, но очень скоро оставил их в покое. — ...И всё же, я не понимаю, почему ты ушел. Да даже если бы, ну, знаешь, — манерный и высокий голос собеседника, молодого человека с крашенными волосами, то звучал, то прерывался в Zoom-звонке. — Это самое. Ага. Ну, ты понял. Всё равно бы ты смог как-то устроиться, даже в такой ситуации. Всё было бы номинально, но Пику было бы уже без разницы, понимаешь? Данте хмыкнул, глядя в сторону. Поддерживая подбородок рукой, он себя не торопил, размышлял, как лучше ответить младшему брату. — Порой, чтобы никому не причинить вреда, лучше непричастно удалиться. Иногда, чтобы мир стал немного лучше, он должен быть избавлен от тебя, — наконец рёк он и врылся отросшими ногтями в небрежно начесанный загривок огненно-рыжих волос. — Звучит депрессивно, братишка. Не надо так... — заканючил братец в микрофон и бросил на экран десяток грустных смайликов. Они быстро полопались, как пузыри на воде. — Недаром говорят, что лучше там, где нас нет, Ромео. Поэтому я ушел, надеясь, что там станет немного лучше. — Ты же не задумал в Японии... Чего-то? Ничего? — нерешительно уточнил тот, кого Данте назвал по имени героя известной шекспировской трагедии. Данте ухмыльнулся и переспросил, убрав руку под стол: — Ничего — чего? — Мы теперь болтаем совсем как душка Габри! Ты не скучаешь по нему? Малыш так к тебе привязался. Ты-то в курсе, как ему трудно налаживать контакты. — Не только ему. — тихо добавил Данте. Не согласился и не возразил, а лишь оставил на проводе щепотку невысказанных слов, пару непроизнесенных фраз, которые, как и эта опостылевшая сакура, утратили смысл уже очень давно. В тот день, когда "Габриэль" перестал быть Габриэлем и сбросил эту ношу на кого-то другого. Кого-то, кто не имел права голоса, и это было очень удобно. Еще никогда побег для Данте не был таким простым и одновременно таким душевно тяжелым предприятием. — Мне уже пора на работу, Ромео. Созвонимся. — улыбнулся Данте, быстро бросив взгляд на часы. Почти семь утра. У его брата там, в Италии, был поздний вечер. — Ты не поверишь, но мне тоже пора "на работу"! — Твой совиный режим меня и до Японии поражал. — Лучшие идеи приходят в три часа ночи, милашка! Целую и... Не забудь, что я тебе сказал. Данте закивал головой, желая только одного — поскорее вырубить звонок. — А, и последнее... — Хм? — Как ты смотришь на то, чтобы я тебя навестил? *** 30 марта, вечер — Вечерняя сакура — прекраснее утренней, вам так не кажется? — знакомый худощавый юноша, которого, как выяснилось, зовут Каса , замер под полностью раскрывшимся деревом, любуясь каждым листочком. Он стоял так уже полчаса, впитывая себя нежную красоту, и каннуси, заканчивая уборку, ему не мешал. Лишь услышав обращение, тот подал голос, не переставая при этом ритмично шуршать метлой: — Мне в этой связи одно стихотворение вспоминается... — Какое? — впечатлительный парень отмер и уставился на служителя в оба покрасневших глаза. Данте заметил — тот рыдал совсем недавно. Ему хотелось узнать, что вновь опечалило прекрасного молодца, но он старался не лезть в личные дела своих прихожан, когда те сами не раскрывают свои тайны. Наверное, что-то связанное со старшим братом. — "А не лучше ли вам и вовсе не распускаться, вешней вишни цветы, если вид ваш в пору цветенья все сердца лишает покоя?" – процитировал Данте, а потом посмотрел на Каса. Тот был очарователен в своем непонимании. Видно, у молодого поколения несколько иное отношение к старинной литературе. Данте не осудил, ведь каждому цветку своя пора. И свои произведения. Но стало чуточку печальнее — будь здесь вместо этого юнца его новый друг, то он бы быстро и виртуозно поддержал беседу, предложив другое стихотворение. Данте прежде не задумывался, насколько естественным ощущалось его общение с Куромаку и сколько тепла в сердце вызывает одна мысль об их новой встрече. — Очень красиво... — выдавил дипломатичный юноша. — Но я считаю, что цветам стоит распускаться в любом случае. Даже если их красота — преходяща. Данте улыбнулся. — Вам пора, уже поздно. Боги вас услышали, будьте покойны. — Я бы хотел...! — порывисто воскликнул Каса, и стушевался, но лишь на миг — чтобы кончить мысль с еще более эмоциональным откликом: — Однажды рассказать вам, каннуси-сан, чем болен мой братик... Вы могли бы выслушать меня тогда? Итальянец медленно кивнул. — Ваши чувства останутся со мной, если вы решитесь их мне доверить. Точно. Каса тогда сказал... — Да, мой брат был здесь недавно. Вы, наверное, не помните его. Кого...? Глаз не мог оторвать — что в сумерки, что на рассвете все смотрел и смотрел, но нежданно соцветия сливы в миг единый сошли, увяли... — Ки-но Цураюки