Никому не говори

Девять лет. Как много может измениться за этот срок? Ровно столько, сколько способно вместить человеческое сердце, прежде чем оно научится биться иначе. Девять лет — это целая жизнь, уместившаяся между вчера и сегодня, между тем мальчишкой, что прыгал в джакузи с криком, и тем мужчиной, который сейчас поправлял перед зеркалом безупречный смокинг. Действительно, измениться может очень много. Исчезнуть прежние страхи и на их месте прорасти новыми. Зажить старые раны, но открыться свежие. Кто-то, кого ты знал вечно неуклюжим новичком, вдруг становится капитаном. А кто-то, кого ты считал вечным гулякой, берет на руки маленький свёрток и понимает, что мир теперь вращается вокруг трёх килограммов счастья. Ламин провёл ладонью по вороту, проверяя, всё ли на месте, и глубоко вздохнул. В зеркале отражался не тот растерянный парень с постоянным мячом у ног, а мужчина в расцвете сил, с лёгкой щетиной и серьёзным взглядом. — Амаль, ты готова? — крикнул он, поворачивая голову к лестнице. Голос разнёсся по огромному холлу, отражаясь от высоких потолков. На секунду воцарилась тишина, а потом всё изменилось. По лестнице загрохотало. Это был не цокот каблуков и не шарканье — это было наступление маленькой армии, которая не признавала преград. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и на пороге, запыхавшаяся, с растрёпанными длинными чёрными волосами, стояла она. Амаль. Ей восемь лет, весь мир впереди, а платье, которое должно было сидеть идеально, предательски не застёгивалось на спине. — Да, папочка, — выдохнула девочка, поправляя непослушную прядь. — Ты можешь помочь мне застегнуть платье? В её голосе было столько уверенности и в то же время той детской беспомощности, от которой у Ламина всегда сжималось внутри что-то тёплое и немного болезненное. — Конечно, козявка, — он улыбнулся, подходя ближе. Его пальцы двигались с удивительной нежностью. Он осторожно поднял её волосы, перекинув через плечо, и принялся за молнию. Металлические зубцы послушно скользили вверх, соединяя края нежно-розовой ткани. Он действовал медленно, боясь зацепить кожу, поправил лямку, которая всё норовила соскользнуть с детского плеча. Мужчина разгладил складки на спине, одёрнул подол, а затем, не удержавшись, легко коснулся губами её макушки. — Готово, принцесса. Амаль тут же развернулась, закружилась на месте, проверяя, как сидит обновка, и довольно улыбнулась, сверкнув глазами в точности как он сам когда-то. Девять лет назад всё было иначе. В девятнадцать он начал встречаться с моделью. Высокой, стройной, с обложек глянца, которая выбрала его не за деньги, а за тот самый огонь в глазах, который до сих пор горел на поле. Всё было супер — вечеринки, вспышки камер, её рука в его руке на красных дорожках. Но Ламин, при всей своей внешней лёгкости, никогда не относился к отношениям слишком серьёзно. Все его мысли и всё его сердце принадлежали футболу. Карьера процветала ярко и стремительно — контракты, голы, титулы, восторженный рёв стадионов. Он летел вверх, не замечая ничего вокруг. А потом неожиданно, как гром среди ясного неба, пришла новость: у его подружки через девять месяцев должна родиться девочка. Он помнил тот звонок, тот растерянный голос в трубке, тот момент, когда мир перестал вращаться с прежней скоростью. Он сам, того не желая, повторял судьбу своего кумира — того, кем всегда восхищался, но чьи ошибки поклялся никогда не повторять. Судьба рассмеялась ему в лицо. Ламин не хотел брать на себя такую серьёзную ответственность. Он был молод, эгоистичен, напуган до чёртиков. Он расстался с девушкой, так и не взяв её в жёны. Может, подумал, что так будет легче. Может, просто струсил. Но одно он знал точно: его дочь не будет нуждаться ни в чём. Финансово он обеспечивал их полностью, не жалея ни времени, ни денег на встречи с малюткой Амаль. Он приезжал, когда мог, держал этот крошечный свёрток на руках, смотрел в её огромные глаза и чувствовал, как внутри что-то ломается и перестраивается заново. Через несколько месяцев мать его ребёнка скончалась от быстро прогрессирующей опухоли. Врачи разводили руками, время утекало сквозь пальцы. Ламин тогда себя не находил. Он метался по клиникам, скупал лекарства, которые не могли помочь, уговаривал, просил, платил любые деньги — лишь бы она осталась. Лишь бы Амаль не осталась без матери. Но, видимо, сама судьба говорила ему, что пришёл час взять ответственность самому. И он взял. Сначала дрожащими руками, с паническим страхом в глазах, с бессонными ночами и чтением статей о пелёнках и прикорме. А потом — уверенно, твёрдо, как привык действовать на поле. Он стал отцом-одиночкой в двадцать лет. А сейчас, спустя семь лет, он стоял перед зеркалом в безупречном смокинге, помогал своей дочери застегнуть платье и был одним из самых успешных футболистов мира. Любящим молодым папочкой, который каждое утро заплетал ей косички, проверял домашку и ни за что на свете не променял бы этот хаос на тишину. Они вышли на широкую мраморную лестницу. Ямаль одной рукой придерживал Амаль за плечо, второй проверял карманы — ключи, телефон, приглашение. Всё на месте. — Ты волнуешься, пап? — заметила девочка, забираясь на заднее сиденье автомобиля. — У тебя лицо как перед финалом Лиги чемпионов. — У меня лицо как у человека, который не хочет опоздать на свадьбу друга, — поправил он, усаживаясь за руль. — Пристегнись, козявка. — Я не козявка, — возразила Амаль, но ремень послушно защёлкнула. — Мне уже восемь. Я почти взрослая. — Почти, — согласился Ламин, трогаясь с места. — Но пока ещё козявка. Он вырулил на основную трассу, огни города поплыли за окном, превращаясь в светящиеся нити. Амаль смотрела на них, прижавшись лбом к стеклу. — А у тёти Лиз будет красивое платье? — Очень, — ответил он, не отводя глаз от дороги. — Но Гави всё равно на неё не тянет. Девочка рассмеялась. — Ты говоришь так, будто завидуешь. — Им? — Ламин фыркнул. — Нет. Просто она слишком хороша для этого упрямого осла. Но он старается. Десять лет старается, надо отдать ему должное. — А ты старался бы? Вопрос повис в салоне. Ямаль сжал руль чуть сильнее, потом медленно выдохнул. — Я стараюсь каждый день, Амаль. Просто по-другому. Девочка замолчала, переваривая услышанное. Потом тихо сказала: — Я знаю, пап. Двадцать минут пролетели незаметно. Дорога вилась вдоль побережья, и в какой-то момент между деревьев мелькнула синева моря, а затем показалась и сама вилла — огромная, белая, утопающая в огнях. Машины выстроились вдоль подъездной аллеи, и Ламин припарковался у самого края, подальше от чужих дверных ударов. Изнутри доносилась музыка — живая, с мягкими аккордами пианино и тягучим голосом певицы. Снаружи всё было украшено белыми цветами. Гирлянды из свежих орхидей обвивали колонны, белые розы в огромных вазах стояли вдоль дорожки, и даже газон казался присыпанным чем-то светлым. У входа, на мольберте в резной раме, красовалась надпись: «Счастливые молодожёны». — Вау, — выдохнула Амаль, выбираясь из машины. — Как в кино. — Лучше, — поправил Ламин, одёргивая пиджак. — В кино всё ненастоящее. Он взял дочь за руку, и они направились к импровизированной стойке регистрации, где расположилась приветливая девушка с планшетом. Мужчина назвал свои имя и фамилию, сверился со списком — да, Ямаль, Ламин, плюс один. Всё в порядке. — Проходите, — улыбнулась девушка. — Свадебная церемония начнётся через час, а пока коктейли, закуски, всё на террасе. Ламин кивнул и шагнул внутрь. Просторный холл, превращённый в зону для гостей, был полон голосов. Кто-то уже успел приложиться к шампанскому, кто-то обнимался после долгой разлуки, кто-то просто стоял, глядя на закат. Но не успели они сделать и нескольких шагов, как откуда-то сбоку вынырнул мальчишка. Маленький, вихрастый, в миниатюрной копии взрослого пиджака с бабочкой, которая упрямо съезжала набок. Он мчался к Амаль так, будто от этого зависела его жизнь. — Амаль! — выкрикнул он и секунду спустя уже сжимал её в объятиях, не обращая внимания на приличные манеры и помятые наряды. Девочка рассмеялась, обнимая его в ответ, и Ламин заметил, как загорелись её глаза. — Кико, — сказала она, отстраняясь и поправляя ему бабочку, которая окончательно съехала набок. — Ты как всегда. Мальчишка заулыбался ещё шире, сверкая выпавшими молочными зубами. — Амаль, папа вчера показывал мне видео! Своих первых игр. Ты не представляешь, он был такой смешной! — Серьёзно? — Амаль прикрыла рот ладошкой, сдерживая хохот. — Честное слово! Мама потом сказала, что это было самое милое, что она видела. А папа покраснел как помидор. Ламин смотрел на эту пару и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и тревожное одновременно. Семь лет мальчишке, восемь — его дочери. А они уже смотрели друг на друга так, будто знали какую-то тайну, недоступную взрослым. Будто весь этот огромный мир, полный взрослых отношений, футбола, контрактов и секса, существовал только для того, чтобы они могли встретиться. — Папуля, — Амаль повернулась к нему. — Можно мы с Федерико пойдём отдельно? Мы недалеко, просто посмотрим на сад. Ламин хотел сказать «нет». Хотел сказать, что она ещё маленькая, что здесь полно незнакомых людей, что он не спустит с неё глаз. Но вместо этого он просто махнул рукой, изобразив на лице благодушие, которого не чувствовал. — Идите. Но чтобы я вас видел. И не смейте трогать цветы, их заказывали за месяц. — Спасибо, папочка! — Амаль чмокнула его в щёку, схватила Федерико за руку и исчезла в толпе гостей. Ламин проводил их взглядом, и в его глазах мелькнула тень тревоги. Конечно, ему не сильно симпатизировало общение дочери с представителем мужского пола, хоть тому и было всего семь лет. Он сам был парнем. Он помнил, что творилось у него в голове в семь, в десять, в пятнадцать. Он помнил, сколько боли причинял своим пассиям, даже не замечая этого. Глупые влюблённости, разбитые сердца, неловкие признания — всё это проходило через него, оставляя за спиной шлейф из слёз и несбывшихся надежд. И мысль о том, что его дочь однажды окажется на чьей-то чужой стороне, заставляла внутренности сжиматься в тугой узел. Но во-первых, Федерико носил фамилию Гонсалес. А кому-кому, а воспитанию семейства Педри и Габриэль он доверял безоговорочно. Эти двое вырастили своего сына в любви, уважении и, что важнее всего, в умении бережно обращаться с чужими сердцами. Педри сам когда-то был тем, кто обжёгся, кто мучился сомнениями и учился доверять. Он передаст это сыну. Обязательно. А во-вторых, Ламину ужасно хотелось провести время с друзьями. Всё-таки Пабло Гави женится. Тот самый Пабло, который когда-то готов был убить любого, кто посмотрит на его девушку. Он женится. Спустя десять лет, сотни ссор, десятки примирений, одно расставание, которое едва не сломало их обоих, и бесконечное количество ночных разговоров при свете луны. Гави наконец взялся за ум. Или просто понял, что дольше тянуть нельзя — Элизабет всё равно никуда не денется, а штамп в паспорте только закрепит то, что и так было очевидно всем вокруг. А ведь на самом деле Пабло начал разговоры о свадьбе ещё много лет назад. Сразу после того самого дня рождения, когда они мирились, ссорились, снова мирились и в конце концов поняли, что никуда друг от друга не денутся. Гави тогда был молод, горяч и до глупости романтичен. Он пришёл к Элизабет с кольцом в кармане джинсов и предложением, которое репетировал перед зеркалом три часа. Но блондинка сказала «нет». Не потому что не любила. А потому что боялась. Она запрещала себе даже думать о свадьбе. В её голове засела страшная мысль: как только они поставят подписи, как только наденут кольца, всё рухнет. Потому что слишком хорошо. Потому что такие вещи не длятся вечно. Потому что её родители развелись, и с тех пор девушка не верила в браки. Она верила в поступки, в чувства, в то, что можно любить без штампа, но бумажка вызывала у неё почти панический ужас. Гави не отступал. Он пытался снова и снова. Он уговаривал, доказывал, спорил, кричал, уходил хлопать дверью и возвращался с цветами. И когда она согласилась, он решил, что просто подарить кольцо будет скучно. Слишком обычно для них двоих. Он разыграл целую сцену. Элизабет должна была застукать его с другой. Девушка, которую Гави нанял для этого спектакля, сидела у него на коленях, когда Элизабет открыла дверь их спальни. Она замерла на пороге, не веря своим глазам. А потом Пабло, торжествуя, достал кольцо и опустился на одно колено, ожидая, что шок сменится смехом, а потом — долгожданным «да». Но почему-то Элизабет не засмеялась. Она смотрела на него, на эту девушку, на кольцо, и её лицо становилось всё белее. Она сказала «нет». Не потому что не поняла шутку. А потому что даже в качестве розыгрыша он посмел заставить её почувствовать ту боль, которую она боялась больше всего на свете. Они поругались. Сильно. До крика, до битой посуды, до того, что Элизабет уехала к Истону и не отвечала на звонки три дня. Но в конце концов у этих двоих всегда становилось всё хорошо. Это было их правилом, их проклятием и их спасением одновременно. Пабло приполз с повинной, стоя на коленях уже без всякой шутки, с красными глазами и хриплым голосом. Элизабет плакала, била его подушкой, а потом обняла и прошептала: «Если ты ещё раз так сделаешь, я убью тебя собственноручно. И никто не найдёт твоё тело». Он пообещал больше не придумывать идиотских сценариев. И сдержал слово. Ещё спустя год он наконец сделал предложение, когда они были в отпуске. Он встал на одно колено и достал кольцо. Она сказала «да». Потом наступил год организации. Год споров о цветах, о списке гостей, о том, будет ли торт с мастикой или без, позовут ли троюродную тётю Пабло, которую Лиз терпеть не могла. Они ругались снова, но теперь по-другому — по-домашнему, по-своему, с обязательным примирением под одеялом. И наконец наступил день икс. Тот самый день, ради которого Ламин надел смокинг, Амаль застегнула розовое платье, а террасу виллы украсили белыми цветами. Сегодня Пабло Гави наконец женился. Ямаль отхлебнул из бокала лимонада и перевёл взгляд на Габриэль, у которой достаточно сильно виднелся живот. Она заметила его внимание и усмехнулась. — Что уставился? Не видел беременных женщин? — Видел, — честно ответил мужчина. — Но таких красивых — нет. — Подлизываешься, Ямаль. — Констатирую факт. Педри, стоявший рядом, молча наполнил свой бокал. Через год после того, как они с Габриэль официально стали парой, она почувствовала себя неважно. Утренняя тошнота, головокружения, странная тяга к солёным кренделям, которые она раньше терпеть не могла. И как удивительно было увидеть, что тест на беременность показал две полоски. Две чёткие, яркие полоски, перевернувшие всё с ног на голову. Конечно, это не входило в её планы успешной карьеры. Габриэль собиралась открыть свою клинику, нанять персонал, договориться с поставщиками оборудования, расписать стратегию развития на пять лет вперёд. Беременность была не в этой таблице. Но о чём речь! Когда внутри тебя растёт маленькая жизнь, все планы идут лесом, и ты понимаешь, что самые важные вещи никогда не вписываются в графики. Естественно, Педри сделал ей предложение быстро. Как только пришёл в себя после новости. Он не тянул, не сомневался, не придумывал грандиозных сценариев — просто встал на колено посреди их гостиной, прямо перед диваном, на котором лежала Габриэль. Она сказала «да». И они поженились. Потом на свет появился маленький Федерико Гонсалес — шумный, требовательный, с лёгкими кудряшками и глазами точь-в-точь как у отца. Пока Педри покорял футбол, забивал голы и приносил кубки в раздевалку, Габриэль успевала и с ребёнком заниматься, и открыть свою клинику. Она просыпалась в пять утра, кормила Федерико, везла его к няне, мчалась на переговоры, подписывала документы, выбирала оборудование, нанимала врачей, а вечером возвращалась домой, варила ужин и читала сыну сказки на ночь, пока Педри был на тренировках и играх. И у неё получилось. Клиника стала одной из лучших в Барселоне. К ней записывались за месяц, пациенты благодарили, персонал обожал, а конкуренты тихо завидовали. Она построила бизнес своими руками, своими нервами, своими бессонными ночами. А когда она почувствовала, что бизнес устроен и можно выдохнуть, они завели ещё одного. Точнее, одну. Девочку, которая сейчас росла у неё под сердцем и пиналась так активно, что живот ходил ходуном. Ламин смотрел на этот живот и не мог сдержать улыбки. Умиление накрывало его с головой каждый раз, когда Габриэль перекладывала руки или вздыхала, чувствуя очередной толчок. В этой женщине было столько силы и нежности одновременно, что он невольно сравнивал её с самим собой — с тем, как он держал Амаль в первые дни, как боялся дышать, как учился быть отцом. — Ты чего засмотрелся? — Педри поставил бокал на стол и сел рядом, спиной к шумной толпе гостей. — Слюни подбери. — Я завидую, — честно признался Ламин, отводя взгляд. — Вы такие милые. Гонсалес посмотрел на него долгим взглядом. — Ты знаешь, в чём твоя проблема, Ямаль? — начал тот, отставляя бокал и поворачиваясь к нему всем корпусом. — Ты привык, что кто-то есть рядом всегда. А когда приходится принимать решения в одиночку — ты теряешься. — Я не теряюсь, — возразил Ламин, но было это неуверенно. — Теряешься, — спокойно повторил Педри. — Ты боишься одиночества, но при этом делаешь всё, чтобы в нём оказаться. Ты не женился на женщине, потому что боялся ответственности. А потом остался с ребёнком на руках — и ответственность стала в сто раз больше. Ты никого не подпускаешь к себе всерьёз, потому что боишься, что снова придётся хоронить. Но знаешь что? Ламин молчал, слушая. — Одиночество — это не когда не с кем спать, — продолжил Гонсалес, понижая голос, чтобы никто не слышал из посторонних. — Одиночество — это когда не с кем проснуться и рассказать, что тебе приснилось. Когда некому сказать, что Амаль первый раз сама застегнула молнию. Ты можешь окружить себя кем угодно — моделями, фанатками, друзьями. Но если рядом нет того, кто знает, каким ты был до того, как стал знаменитым, ты всё равно один. Ламин открыл рот, чтобы возразить, но Педри поднял руку, останавливая его. — Я не говорю, что тебе нужно прямо сейчас найти жену. Я говорю, что нужно перестать бояться. Ты хороший отец. Ты хороший футболист. Ты хороший друг. Но ты — ужасный партнёр, потому что не умеешь доверять. И пока ты не научишься, будешь завидовать чужим животам и чужим свадьбам. — Педро, — мягко вмешалась Габриэль, положив ладонь на руку мужа. — Да не слушай ты его, Ламин. Он просто переживает. Сегодня важный день, а он вместо того чтобы радоваться за Пабло, тебе лекции читает. — Я не читаю лекции, — нахмурился брюнет. — Я делюсь опытом. — Ты нравоучаешь, — поправила жена с лёгкой улыбкой. — Есть разница. Ламин криво усмехнулся, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Да уж, — сказал он, качая головой. — Твоя недобывшая и лучший друг женятся. А ты мне тут про одиночество рассказываешь. Ирония, Гонсалес. Чистая ирония. Педри дёрнулся, будто его ударили. Лицо его на секунду окаменело, а потом он медленно выдохнул сквозь зубы. — Ты бы ещё что вспомнил, Ямаль. Трибунал по поводу моих бывших подружек тебе организовать? — А что, есть кого вспоминать? — поддел Ламин, понимая, что переходит границы, но уже не в силах остановиться. — Кроме Лиз? Ну той самой, которую ты провожал взглядом на каждой тренировке, пока она с Гави за ручку ходила? — Ламин, — вмешалась Габриэль. — Хватит. Он замолчал. Потому что узнал этот тон. Потому что видел, как потемнели глаза Педри, как сжались его челюсти. Шутка зашла слишком далеко. — Извините, — сказал он, поднимая руки. — Перебор. Просто нервы. Сегодняшний день... вся эта любовь в воздухе... меня мутит от неё. Габриэль взяла Педри за руку, сжала её. Он не смотрел на Ламина — уставился куда-то в сторону, где за колонной всё ещё прятался жених. — Пойдём, — сказала девушка, потянув мужа за собой. — Нам нужно поздороваться с родителями Пабло. И ты выпьешь воды, а не виски. У тебя лицо красное. Педри позволил увести себя, не сказав ни слова. Только на секунду задержался, бросил на Ламина короткий взгляд и покачал головой, будто говорил: «Ты сам не понимаешь, как сильно ошибаешься». Мужчина остался один, с недопитым бокалом в руке и с тяжёлым чувством в груди. Он проводил их взглядом, потом перевёл его на сад, где всё ещё мелькали две маленькие фигурки — Амаль и Федерико. Они стояли слишком близко друг к другу для детей. Федерико что-то показывал на небо, а Амаль смотрела не на звёзды, а на его профиль. — Твою ж мать, — прошептал Ламин, отворачиваясь. — О, — раздался знакомый голос прямо над ухом. — Я знаю это выражение лица. Это лицо человека, который только что понял, что его дочь выросла, а он ничего с этим не сделал. Ламин дёрнулся и обернулся. Кубарси стоял рядом, держа в одной руке бокал с чем-то прозрачным и явно не безалкогольным, а второй — засовывал в карман пиджака телефон. Он выглядел расслабленным, даже чересчур, но в глазах плясали привычные чёртики. — Пау, — беззлобно бросил Ямаль, закатывая глаза. — Не начинай. — Не начинать? — притворно возмутился Кубарси. — Я только что видел, как твоя Амаль и сын Педри обнимались у фонтана. И знаешь, что я тебе скажу? Это только начало. Сначала обнимаются, потом держатся за руки, потом ты находишь их в подсобке за поцелуями. А потом она начинает приводить домой парней под два метра ростом с татуировками и мотоциклами. — Брат, — Ламин посмотрел на него тяжёлым взглядом. — Если кто-то приведёт мою дочь к мотоциклу, я этот мотоцикл скручу в бараний рог вместе с хозяином. А потом сделаю из него арт-объект и подарю на день рождения Гави. Кубарси расхохотался, хлопая друга по плечу. — Вот это папаша! Горжусь, Ямаль. — Да заткнись уже, — Ламин отмахнулся без злости. — Ты вообще свою жизнь бы устроил, а потом учил меня. Кстати, ты слышал новость: кто у нас замуж вышел? Кубарси замер. Бокал в его руке перестал раскачиваться. Глаза вдруг стали стеклянными. — Слышал, — сказал он тихо, и уголок его рта дёрнулся. — Я уже в курсе, да. Ламин посмотрел на него с сочувствием, которого не пытался скрыть. Пау и Оливия встречались много лет. Почти столько же, сколько Педри и Габриэль. Они были той самой парой, на которую все смотрели и думали: «Вот уж кто точно будет вместе до конца». Она его осаживала, он её бесил. Она смеялась над его выходками, он смотрел на неё, как на чудо. Казалось, они созданы друг для друга — такие же яркие, такие же громкие, такие же упрямые. Но когда дело доходило до создания семьи, Пау становился отстранённым. Он привык быть свободным, привык, что его жизнь — это футбол, друзья, вечеринки и она, Оливия, которая всегда рядом. Слово «семья» вызывало у него панический ужас, будто кто-то накидывал ему на шею удавку и медленно затягивал. Особенно смотря на замученного друга с маленькой дочкой. Она ждала. Год, два, три. Намёки, серьёзные разговоры, слёзы в подушку по ночам, когда Пау был на выездных играх. А потом Оливия устала от чувства, что она одна тянет их будущее на своих плечах, пока он делает вид, что ничего не происходит. И в конце концов они расстались. Она собрала чемодан, поцеловала его в щёку, сказала «прости» и ушла. Пау тогда не бежал за ней. Стоял в коридоре, смотрел на закрытую дверь и не мог пошевелиться, будто его прибило к полу тысячей гвоздей. Прошёл год. Ровно год, за который Пау успел переспать с не одним десятком девушек, напиться до чёртиков на каждой вечеринке и трижды получить выговор от тренера за плохую форму. А потом появилась новость — Оливия выходит замуж. За испанского бизнесмена и олигарха. Владельца сети отелей с тёмными волосами, дорогими часами и полным отсутствием футбольного прошлого. Кубарси узнал об этом из социальных сетей. Сидел в раздевалке после матча, листал ленту и наткнулся на фотографию: её рука в его руке, кольцо с бриллиантом размером с фалангу и подпись: «Я сказала да». Он не плакал, не разбил телефон, не напился в тот вечер. Он просто закрыл приложение, положил телефон в шкафчик и пошёл в душ. Но с тех пор его глаз иногда начинал дёргаться, когда кто-то произносил её имя. — Сначала одна свадьба, — Ламин усмехнулся, не скрывая ехидства. — А сегодня выходит замуж ещё и твоя первая любовь. — Заткнись, — устало рявкнул Пау. — Заткнись, Ламин. Серьёзно, не надо. — А что такого? — не унимался Ямаль, хотя видел, что заходит слишком далеко. — Я просто констатирую факт. Две твои женщины выходят замуж в один год. Тебе моральная поддержка не нужна? — Я сказал, заткнись, — повторил Кубарси. — Не доводи до греха. Ламин поднял руки в примирительном жесте и хотел добавить что-то ещё, но взгляд его скользнул куда-то за плечо Пау и замер. Чуть поодаль, у дальней колонны, увитой белыми розами, стояла парочка. Молоденькая девушка, стройная с длинными тёмными волосами, падающими на обнажённые плечи, кормила парня клубникой. Она держала ягоду за хвостик, подносила к его губам, а он, не сводя с неё глаз, медленно надкусывал, облизывая сок с её пальцев. Всё это выглядело нарочито нежно. Ламин прищурился, наблюдая за ними. Что-то в лице девушки, в том, как она запрокидывала голову, смеясь над чем-то сказанным парнем, показалось ему смутно знакомым. — Эй, — Пау толкнул его локтем. — Ты меня слышишь вообще? Чувак, я понимаю, что она несомненно красотка, каких поискать, да и ноги от ушей, но она с парнем. Отвали. Не надо портить чужой праздник своими поползновениями. — Да не, — Ямаль не отводил взгляда. — Ты случайно не знаешь, кем она приходится на свадьбе? Кубарси пожал плечами, проследив за его взглядом. — Ну, может, подружка Лиз какая-нибудь, приглашённая со стороны невесты. Какая разница? А что? Ламин нахмурился, проводя рукой по подбородку. В голове медленно складывалась картинка. — Я просто уверен, что спал с ней. Причём это было недавно и не один раз. Пау усмехнулся, отпивая из бокала. — Ну, кажется, теперь у неё другой. А что, перестали? — Скажем так, — мужчина криво усмехнулся. — Я увлёкся другой и перестал отвечать на её сообщения. Она звонила несколько раз, потом смс, потом ещё. А я забил, думал, она уже забыла. — Похоже, она действительно забыла, — заметил Пау, кидая взгляд в сторону девушки. — И нашла кого-то, кто не забывает отвечать. В этот момент девушка, будто почувствовав взгляд, медленно обернулась. Её тёмные глаза скользнули по толпе, задержались на лице Ламина — и на секунду в них мелькнуло что-то острое, как лезвие. Она замерла. Пальцы, державшие следующую ягоду, сжались сильнее, раздавив клубнику, и сок потек по её пальцам тёмно-красной струйкой. Парень что-то спросил, но она не ответила. Она смотрела только на Ламина. А потом, медленно, с достоинством, которого не ждёшь от человека в её положении, она поправила локон, упавший на лицо. Движение было резким, даже вызывающим. Она вздёрнула подбородок, в её осанке появилась жесткость. — Да, точно, — выдохнул Ламин. — Её звали Риана. Риана, чёрт возьми. Пау посмотрел на него, потом на неё, потом снова на Ламина. И его усмешка стала шире от мрачного удовлетворения, что не он один сегодня чувствует себя идиотом. — Кажется, ты её обидел, — констатировал Кубарси. — Судя по тому, как она смотрит на тебя, ты не просто перестал отвечать на сообщения. Ты исчез даже не попрощавшись. — Ну, были дела, — пробормотал Ламин, отводя взгляд. — Сезон, перелёты, Амаль болела. Я потом хотел написать, но как-то... — Неудобно было? — закончил за него Пау. — Понимаю. Ламин рискнул бросить ещё один взгляд в её сторону. Риана уже отвернулась и что-то тихо говорила своему спутнику, и тот кивал, сжимая её ладонь. Она выглядела спокойной и безразличной, но в том, как напряжены были её плечи, угадывалась буря, которую она сдерживала из последних сил. — Думаешь, она что-то скажет Лиз? — спросил Ламин тихо. — А что было? — уточнил Пау. — Несколько ночей и игнор? Лиз не та, кто будет разбирать чужое постельное бельё. Ей плевать, с кем ты спал. Её волнует только то, чтобы ты не спал с ней в её спальне. Но в остальном — ты свободен. — Это я свободен, — вздохнул Ямаль. — А вот моё чувство самосохранения — нет. У неё такой взгляд, будто она планирует мою медленную и мучительную смерть. — Может, и планирует, — согласился Кубарси, приветливо кидая кому-то из гостей. — Но сегодня не твой день. Так что расслабься и постарайся не попадаться ей на глаза. Ламин кивнул, но взгляд его снова скользнул в сторону Рианы. Он вспомнил, как она смеялась тогда в его постели. Как гладила его по лицу и говорила, что он не такой как все. Какая же она была наивная. Или это он был уебком? Скорее второе. — Пойду к Гави, — сказал он, отступая на шаг. — Надо поддержать его перед церемонией. Он там, наверное, уже на стенку лезет от нервов. — Иди, — Пау похлопал его по плечу. Ламин развернулся и направился к белой арке, стараясь не оборачиваться. Гости уже рассаживались по белым деревянным стульям, расставленным ровными рядами перед аркой. Воздух наполнился приглушёнными голосами и запахом цветов. Живая музыка заиграла мягче, переходя от коктейльных переливов к чему-то более торжественному. Ламин нашёл своё место во втором ряду, рядом с Педри и Габриэль. Она промокнула уголки глаз платком, хотя церемония ещё не началась. Педри сидел прямой, как струна, и смотрел прямо перед собой, не моргая. В его профиле читалось напряжение — не чужое, не натянутое, а настоящее, будто это он сам стоял сейчас перед алтарём, а не Гави. — Ты чего? — тихо спросил Ламин, наклоняясь к нему. — Не верю, что это происходит. Габриэль молча положила ладонь на его колено, и он накрыл её своей, не глядя. Музыка сменилась. Певца сменила нежная скрипка, и первые звуки свадебного марша поплыли над террасой, заставляя сердца биться чаще. Все головы повернулись в одну сторону — туда, где за живой изгородью из белых роз показалась фигура. Элизабет шла медленно. На ней было платье, которое нельзя было назвать пышным или скромным — оно было правильным. Шёлк струился по её фигуре, обтекая бёдра и спадая лёгкой волной к полу. Вырез открывал плечи, но не больше, чем следовало. Длинные светлые волосы, собранные в низкий пучок, украшала тонкая веточка живой зелени — никакой фаты, никакой пафосной диадемы. Только она сама, улыбающаяся сквозь слёзы, и красные розы, которые держала в руках. Истон вёл её бережно, как хрупкую драгоценность, смотря прямо на Пабло. Ламин перевёл взгляд на другую сторону, где у арки стоял Гави. Рядом с ним, прижимая к глазам кружевной платок, замерла его мама. Пабло держал её за руку, но его собственные пальцы дрожали. Он выглядел... потерянным. Не в плохом смысле — в том особенном, когда всё, чего ты хотел всю жизнь, вдруг становится реальностью, и ты не веришь, что заслужил это. Его смокинг сидел безупречно, волосы уложены, но лицо было бледнее обычного, а глаза блестели так, будто он только что вышел из душа. Мама Пабло что-то прошептала ему на ухо, и он кивнул, не глядя на неё. Он смотрел только на невесту. На то, как она приближается, как солнце запуталось в её волосах, как подол платья шелестит по каменным плитам. Истон остановился у первого ряда, наклонился к Элизабет, поцеловал её в щёку и что-то прошептал — она рассмеялась сквозь слёзы. Потом он поднял голову и встретился взглядом с Пабло. Гави кивнул. Мама Пабло отпустила руку сына и отступила на шаг; теперь они стояли вдвоём — Элизабет и Пабло — разделённые только секундой, которая тянулась бесконечно. Она сделала последний шаг сама. Протянула руку; он взял её — и их пальцы сплелись так, будто никогда не расставались. Будто не было тех десяти лет сомнений, ссор, расставаний, глупых розыгрышей и ночей, когда они не спали. — Дорогие гости, — голос ведущего разнёсся над террасой. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы засвидетельствовать союз двух сердец, которые прошли долгий путь прежде чем оказаться здесь перед нами. Путь, полный сомнений и побед, расставаний и возвращений. Но главное — они не сдались. Они шли друг к другу, и сегодня их путь увенчивается тем, что было обещано им судьбой много лет назад. Ламин перестал слушать слова. Он смотрел на их лица. На то, как Пабло не сводил глаз с Элизабет, будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. На то, как блондинка кусала губу, чтобы не разреветься; но слёзы всё равно катились по щекам, и она не вытирала их — потому что это были счастливые слёзы и прятать их было незачем. Ведущий выдержал паузу, давая гостям успокоиться, а затем повернулся к жениху. — Пабло Гавира, — произнёс он. — Готов ли ты взять в жёны Элизабет Блеквуд? Обещаешь ли любить её в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? Пабло сглотнул. Кадык дёрнулся, и на секунду Ламину показалось, что друг сейчас не выдержит и разрыдается прямо перед алтарём. Но Гави взял себя в руки. Он посмотрел на девушку, на её мокрые щёки, на её дрожащие губы. — Клянусь. Ведущий кивнул и повернулся к невесте. — Элизабет Блеквуд, готова ли ты взять в мужья Пабло Гавиру? Обещаешь ли любить его в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас? Она не ответила сразу. Она смотрела на будущего мужа — на его покрасневшие глаза, на его дрожащие губы, на то, как он сжимал её пальцы. — Клянусь, — прошептала она. Из первого ряда кто-то всхлипнул — кажется, сестра Пабло. — Кольца, — напомнил ведущий, и маленький Федерико, который всё это время стоял с подушечкой, вытянувшись в струнку, сделал шаг вперёд. Пабло взял кольцо. Он надел его на безымянный палец Элизабет; его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, будто он хотел запомнить этот миг навсегда. Элизабет взяла второе кольцо. Её руки дрожали, и она чуть не уронила его, но Пабло подхватил. Она надела кольцо на его палец, погладила его ладонь и подняла глаза. — Носи, не снимай, — прошептала она. — Никогда, — так же тихо ответил он. Они улыбнулись друг другу. — Можете поцеловать невесту, — объявил ведущий. Гави не заставил себя ждать. Он шагнул вперёд, обхватил лицо девушки ладонями, притянул к себе и поцеловал так, будто это был первый и последний раз в его жизни. Элизабет вцепилась в его пиджак, приподнялась на цыпочки и ответила с той же страстью. Её шёлковое платье колыхнулось от ветра, цветы выпали из рук, но никто не заметил. Потому что все смотрели только на них. Терраса взорвалась. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то аплодировал так громко, что закладывало уши. Ламин услышал, как Пау издал победный клич, как Истон хлопал громче всех, даже не стесняясь своей влажной щеки. — Горько! — закричал кто-то из третьего ряда, и все подхватили: — Горько! Горько! Горько! Пабло и Элизабет оторвались друг от друга, тяжело дыша, и рассмеялись. Она уткнулась носом ему в плечо, он обнял её, прижимая к себе. Ламин смотрел на них и не мог отвести взгляда. Он видел, как Педри вытирал глаза, отвернувшись, чтобы никто не заметил. Как Габриэль гладила свой живот и улыбалась. Как Кубарси, который только что жаловался на свою несчастную любовь, сейчас кричал громче всех, поддерживая друга. Девять лет. Целая жизнь. Как много может измениться за девять лет? Можно жениться и развестись. Завести детей и потерять их. Достичь вершин и рухнуть на дно. Завести новых друзей и распрощаться со старыми. Можно влюбиться, разлюбить, снова влюбиться в того же человека и наконец понять, что он — твой дом. Можно стать отцом-одиночкой в двадцать лет, как Ламин, и через десять лет стоять на свадьбе друга, глядя, как твоя дочь держит за руку чужого сына. Можно расстаться с женщиной, которую любил, и через год увидеть её в свадебном платье на фотографии в телефоне, как Пау. Можно бояться обязательств, бежать от них, а потом в один момент понять, что бежать некуда и не зачем — потому что человек, которого ты боишься потерять, уже давно стоит рядом и просто ждёт, когда ты перестанешь быть идиотом. Или можно, как Пабло и Элизабет, десять лет ошибаться, ссориться, расходиться, возвращаться, сомневаться и в конце концов оказаться здесь. Под аплодисменты всех, кто любил их даже в те моменты, когда они сами себя ненавидели. Ламин отвёл взгляд от счастливой пары и посмотрел на свои руки. Его дочь растёт и скоро перестанет нуждаться в его защите. Как много может измениться за девять лет. И как мало изменилось внутри него. Всё тот же страх. Всё та же неуверенность. Всё то же неумение доверять. Но сегодня был не его день. Сегодня был день Пабло. И глядя на то, как счастливы эти двое, Ламин вдруг подумал: может быть, однажды и для него наступит такой же вечер. *** По территории разливалась весёлая бразильская мелодия. Гости уже не стеснялись: кто-то пританцовывал у столиков, кто-то кружил партнёра прямо посреди танцпола, залитого мягким золотистым светом, а кто-то просто хлопал в ладоши, отбивая такт и не стесняясь своей неловкости. Элизабет была где-то посередине между танцем и падением. Она уже порядком выпила — это читалось в том, как широко она улыбалась, как её глаза блестели чуть больше обычного и как она двигалась, отпустив себя. Шёлковое платье сбилось на бедре, туфли она давно скинула где-то под стол, и теперь её босые ступни месили тёплые каменные плиты в такт музыке. Она поднимала руки над головой, кружилась, запрокидывала лицо к звёздам и смеялась — громко, счастливо, ни на кого не оглядываясь. Рядом, скрестив руки на груди, стоял Истон. Его лицо было перекошено в гримасе, которую трудно было назвать чем-то определённым: здесь смешались и привычная насмешка, и что-то болезненное, и, пожалуй, лёгкое отвращение к тому, как его лучшая подруга, только что ставшая законной женой, отплясывает под самбу, рискуя задеть локтем вазу с розами. Что в целом не было похоже на Истона Ромеро. Ламин наблюдал за этой картиной несколько секунд, а потом не удержался. Он шагнул вперёд, обогнул парочку гостей, застывших с бокалами, и оказался прямо перед Элизабет. Мелодия как раз достигла своего пика, барабаны заговорили громче, и он, шутливо согнувшись в низком реверансе, раскинул руки в стороны. — Сеньора Гавира, — произнёс он с пафосом, достойным театральной сцены. Элизабет остановилась, пошатнулась, узнала его и рассмеялась так, что чуть не поперхнулась воздухом. Она кивнула, а потом шагнула вперёд и обняла его. Крепко, почти до хруста в рёбрах. Ямаль обнял её в ответ, и они закачались из стороны в сторону. — Ты самая прекрасная новобрачная, которую я видел, — сказал он ей в макушку. — Много ли ты их видел? — возразила она, не разжимая объятий. Они продолжали обниматься, раскачиваясь под бразильские ритмы, и мужчина, не отпуская Элизабет, повернул голову к Истону. Тот стоял всё в той же позе. — Что ты такой кислый, Ромеро? — спросил Ламин, приподнимая бровь. — Свадьба, солнце, море, твоя лучшая подруга танцует босиком. Кажется, повод для радости. Истон дёрнул уголком рта. — Он просто ревнивый старший брат, — Элизабет отстранилась от Ямаля, но оставила ладони на его плечах. — Не может пережить бойфренда своей сестрички. Ламин приподнял брови выше, и на его лице отразилось понимание. — О, — протянул он. — Я знаю это чувство. Амаль и наш Федерико. Каждый раз, когда вижу их вместе, меня начинает подташнивать. Они ещё маленькие, а я уже представляю, как буду выбивать пороги из-под дверей. — Нет, — отрезал Истон. — У тебя они ещё маленькие. С Амаль ты можешь спать спокойно лет семь. А я... — он запнулся, глядя куда-то в сторону танцпола. — Я даже знать не хочу, чем они занимаются наедине. Элизабет рассмеялась, запрокинув голову. — Истон, ты прекрасно знаешь, чем они занимаются. Ей девятнадцать. Она взрослая девушка. Перестань изображать оскорблённую невинность. Истон поморщился так, будто его заставили выпить лимонного сока без сахара. — Я в курсе, что ей девятнадцать, — процедил он сквозь зубы. — Это не отменяет всего прочего. Понимаешь, Ламин, ты просто не видел того Уго. Какой-то художник, видите ли. Ходит в облегающих футболках и считает себя центром вселенной. А она смотрит на него так, будто он Бог. — Звучит знакомо, — заметила Элизабет, многозначительно глядя на лучшего друга. — Не отвлекайся, — Истон махнул рукой. — Вот ты посмотри на это. Посмотри и скажи мне, что я должен чувствовать. Ламин повернул голову в ту сторону, куда указывал взгляд Ромеро. Чуть поодаль, у увитой розами колонны, стояла парочка. Девушка обнимала парня за шею. Он держал её за талию, и они медленно раскачивались в ритме мелодии, не обращая внимания ни на кого вокруг. Девушка что-то шептала ему на ухо, он улыбался, и его рука скользнула выше по её спине, касаясь лопаток. Ямалю хватило буквально секунды, чтобы увидеть её лицо. Те же тёмные глаза, которые смотрели на него с укором несколько часов назад. Те же точёные скулы, тот же дерзкий изгиб бровей. И та же манера запрокидывать голову, когда она смеётся, обнажая длинную шею. Риана. Но остальные назвали её по-другому. — Ты должен был знать, что будет с Адрианой, когда отдавал её в модельное агентство, — пожала плечами Элизабет. Ламин смотрел на девушку, которая совсем недавно кормила клубникой парня. На её длинные волосы, на её ноги, которые он сам хвалил всего час назад, не зная, кто перед ним. На её губы, которые он целовал. На её глаза, которые видели его без одежды. Адриана. Сестра Истона. Та самая маленькая девочка с плюшевым котиком и наполовину съеденным печеньем, которая задавала неудобные вопросы взрослым. Которая шантажировала брата. Которая выросла, превратилась в красавицу с обложки, но для Ламина она должна была навсегда остаться той, с кем нельзя было спать. А он спал. И не один раз. Истон продолжал говорить, не замечая, как напрягся Ламин: — Я, конечно, понимаю, что она взрослая. Что имеет право. Но если я узнаю, что хоть один парень причинит ей боль, я сверну ему шею с собственными руками.  — Истон! — А что? Ламин меня поддержит, я уверен. — Ага, — выдавил Ямаль так, будто он разговаривал с приставленным к виску пистолетом. Он перевёл взгляд на Истона. Тот смотрел на него с обычной своей полунасмешливой серьёзностью, но теперь в этой серьёзности читалось нечто более опасное. Потому что Ромеро не шутил. Никогда не шутил, когда речь заходила о его близких. Ламин снова посмотрел на Адриану. На то, как она прижималась к своему парню — не к нему, а к другому. И подумал о том, что совсем недавно она лежала в его постели. Что он перестал отвечать на её сообщения. Что она смотрела на него сегодня с такой холодной злостью, что можно было заморозить шампанское. «Ты её обидел», — сказал тогда Пау. Теперь эти слова звучали не как шутка. Они звучали как приговор. Ламин медленно выдохнул и понял, что попал в ситуацию, из которой нет лёгкого выхода. — Я... пойду возьму воды, — сказал он, делая шаг назад. — Что-то горло пересохло. Истон кивнул, не глядя на него — он снова уставился на сестру, сверля глазами её спутника. А Ламин развернулся и зашагал прочь, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.