Никому не говори

Тремя неделями ранее. Бар был снят целиком. Просторное помещение в стиле лофт, с кирпичными стенами, низким потолком и огромной барной стойкой из тёмного дерева, за которой выстроились ряды бутылок, подсвеченных мягким янтарным светом. Диваны из чёрной кожи, столики с массивными пепельницами, запах виски и табака. На стойке лежала девушка. На спине, раскинув руки в стороны и чуть согнув колени, она приняла позу, которую трудно было назвать иначе, чем откровенной. Тонкий чёрный купальник — две полоски ткани, соединённые там, где это было необходимо, — едва прикрывал её тело, а длинные светлые волосы рассыпались по столешнице, будто кто-то пролил расплавленное золото. Она не двигалась, только грудь вздымалась в спокойном, чуть замедленном ритме, а уголки губ были приподняты в лёгкой, загадочной улыбке. Ламин стоял у её головы, держа бутылку кремового ликёра. Он действовал с сосредоточенностью — наклонил горлышко и начал лить. Густая сладкая жидкость потекла по её ключицам, задержалась в ложбинке между грудями, растеклась по животу, собираясь в мелких складках купальника, и медленно поползла ниже, к бёдрам. Девушка не вздрогнула, только выдохнула чуть глубже, и капельки заблестели на её коже, как роса на утренних лепестках. Мужчина закончил, отставил бутылку и отошёл в сторону, освобождая пространство. Он облизнул свои пальцы и кивнул в сторону друга. Пабло стоял с приоткрытым ртом. Его глаза скользили по телу девушки, по этим струйкам ликёра, по тому, как свет ламп падал на изгибы её бёдер, и он не мог вымолвить ни слова. На его лице застыло выражение, в котором смешались смущение, любопытство и что-то ещё — может быть, детский испуг перед тем, что он сам себе запрещал. Сзади подошёл Фермин. Он положил ладонь на спину Гави и настойчиво подтолкнул его вперёд. — Иди уже. Тот сделал шаг. Потом второй. Остановился у края стойки, нависая над девушкой, и его тень упала на неё, закрывая свет. — Я не хочу этого делать, — произнёс он с притворной капризностью, которую трудно было принять всерьёз. Он даже сложил руки на груди, изображая оскорблённую невинность, но взгляд его снова упал на её живот, на блестящую дорожку ликёра, ведущую туда, куда не следовало смотреть. — Хватит строить недотрогу, — фыркнул Ламин, откидываясь на спинку дивана. — Это не измена, Гави. Расслабься. У твоей Лиз сейчас тоже девичник. А раз именно Истон его организует, у них наверняка сейчас секс, кайф и полный разврат. Стриптизёры, шампанское из туфель — всё, что положено. Педри стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне. Он провёл ладонью по лицу, потом по животу. — Да, — сказал он криво усмехаясь. — И туда отлично вписывается моя беременная жена. Пабло покачал головой, усмехнулся и наклонился к девушке. Его губы коснулись её ключицы, скользнув по сладкой плёнке ликёра. Он вёл языком по коже, собирая капли, чувствуя, как она подрагивает от его прикосновений, но не смея поднять глаза выше. Парни смотрели молча, каждый думая о своём — о том, как далеко можно зайти, не переступая черту, и существует ли эта черта вообще. А потом всё пошло в разнос. Кто-то притащил ещё выпивку — несколько бутылок текилы, которые открыли зубами, потому что штопор куда-то исчез. Кто-то додумался смешать всё, что стояло на барной стойке, в одном графине; эта адская смесь отдавала ананасом, перцем и жжёным сахаром. Ламин помнил, как танцевал на столе, сбросив рубашку, и кто-то кидал в него лёд из ведёрка. Помнил, как Фермин о чём-то спорил с барменом, доказывая, что виски нельзя пить с колой, и при этом сам запивал виски колой. Помнил, как кто-то ещё ругался со своей девушкой по телефону. Было ещё много всего. Кто-то разбил зеркало в туалете, кто-то плакал, прижавшись к плечу друга, и никто не спрашивал о причинах — потому что в такие ночи слёзы льются сами, без объяснений. Они очень сильно напились. До того состояния, когда время теряет смысл, а слова вылетают раньше, чем успеваешь их обдумать. До того состояния, когда границы стираются, а утро кажется такой далёкой и нереальной штукой, что о нём даже не хочется думать. Три недели до свадьбы. Время, когда можно было ошибаться, зная, что впереди ещё есть шанс всё исправить. Или когда можно было делать вид, что ошибки не было, потому что никто никогда не узнает. Они выходили из бара по одному, потому что дверь была узкой, а координация отказала каждому. Ламин вывалился первым, опираясь плечом о косяк и щурясь на уличные фонари, которые показались ему чересчур яркими после полумрака. Пабло выбрался следом, поправил съехавший ворот рубашки и зачем-то оглянулся, будто ждал, что кто-то погонится за ним с требованием вернуть барный стул, который он случайно опрокинул в самом разгаре вечера. Фонари горели ровным жёлтым светом, разгоняя темноту на несколько метров в каждую сторону, за которой снова сгущались тени от низких металлических ограждений и голых ветвей платанов. Где-то вдалеке шуршали шины редких машин, пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами — будто недавно прошёл дождь, но следов его уже не осталось. Ни души вокруг, только несколько пьяных друзей, которые пытались вспомнить, куда припарковали машину и кто вообще должен быть за рулём. Фермин вытащил телефон, попытался разблокировать его трясущимися пальцами и выругался, когда экран в третий раз запросил пароль. — Такси надо, — выдавил он, и его язык заплетался так сильно, что слово «такси» превратилось в нечто нечленораздельное. — Я сам, — отозвался Пабло, но вместо того чтобы достать телефон, он прислонился спиной к фонарному столбу и закрыл глаза, явно намереваясь подождать, пока мир перестанет вращаться. Они не заметили мужчину сразу. Он возник из-за угла через дорогу — невысокий, плотный, в кожаном пиджаке, блестевшем под фонарями, как рыбья чешуя. Лысый, с тяжёлой челюстью и маленькими глубоко посаженными глазами, которые смотрели с особенной наглостью, что появляется у людей, привыкших искать проблемы там, где их нет. Он шёл не спеша, слегка покачиваясь, и было непонятно — то ли он тоже пьян, то ли это такая походка человека, которому всё равно. Мужчина пересёк улицу, сокращая дистанцию, и остановился в паре метров, окидывая компанию оценивающим взглядом. Вероятно узнал несколько звезд Испании. Однако спустя еще секунду, он вновь прошёлся по лицам, задержался на Джави, который стоял чуть поодаль, прислонившись к стене бара, и вдруг его губы растянулись в ухмылке. — О, — протянул мужчина с хрипотцой, направляясь прямо к нему. — А это что за петушок? В розовом пиджачке, как девочка на выпускном? Джави поднял голову, мутно моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Пиджак — розоватый, льняной, совершенно безобидный — висел на его плечах мешковато, потому что он похудел за последние месяцы, но Джави любил эту вещь. Надел её сегодня, потому что хотел чувствовать себя красивым. Потому что вечер был особенным, ведь это был мальчишник брата его жены. Мужчина не унимался. Он подошёл почти вплотную, дыша перегаром, и ткнул пальцем в грудь Джави. — Сколько берешь в час? — его голос становился насмешливее. — Глянь на себя, пидор. Ты кого собрался соблазнять? Пабло открыл глаза и выпрямился, сбрасывая сонную одурь. — Для себя интересуетесь? — сказал Джави, пытаясь отстраниться, но мужчина схватил его за лацкан пиджака и дёрнул на себя. — Отпустите. — А что ты мне сделаешь? — мужчина засмеялся. — Или этот твой дружок тебя защитит? Гави отклеился от фонарного столба. Движения его были неторопливыми, но в них появилась та тягучая опасность, которая бывает у людей, когда алкоголь не усыпляет, а наоборот — убирает тормоза. Он подошёл ближе, встал плечом к плечу с Джави, и теперь они смотрели на мужчину вдвоём. — Руку убрал. — О, я был прав, — мужчина перевёл взгляд с Джави на Пабло, окинул его с головы до ног оценивающим, презрительным взглядом. — Мальчики, вы вообще в зеркало смотрелись? Он не убрал руку. Наоборот, сжал лацкан сильнее и рванул Джави на себя, заставляя его податься вперёд. Джави ударился грудью о плечо мужчины, выругался сквозь зубы и попытался оттолкнуться, но тот был тяжелее. — Пустите, — повторил Джави. — Последний раз говорю. — Или что? Или что ты сделаешь, пидор? Пабло не выдержал первым. Он схватил мужчину за запястье — той самой руки, которая держала Джави, — и попытался выкрутить её, разжать пальцы. Мужчина охнул от неожиданности, но не отпустил. Наоборот, он развернулся к Пабло, и его свободная рука взметнулась вверх — тяжёлый кулак с перстнями описал дугу и врезался Гави в скулу. Удар был скользящим, не самым сильным, но Пабло всё равно отшатнулся, прижимая ладонь к лицу. К счастью, крови не было. Даже в пьяном состоянии он понимал, какие последствия его ждут от Элизабет, если на свадьбе он появится с разукрашенным лицом. — Пабло! — крикнул Джави и рванулся наконец свободным — мужчина отпустил его, переключив всё внимание на того, кто посмел тронуть его руку. Дальше всё смешалось в клубок. Джави вцепился мужчине в плечи, пытаясь оттащить его от Гави. Пабло шагнул вперёд и ударил — в корпус, куда пришлось, не целясь. Мужчина крякнул, но не упал. Он был тяжелее их обоих, и злость придавала ему сил. Он отшвырнул Джави в сторону, как тряпичную куклу — тот налетел спиной на фонарный столб и сполз по нему, хватая ртом воздух. Потом развернулся к Пабло и замахнулся снова. Остальные стояли чуть поодаль всё это время. Они не вмешивались, но кричали в поддержку друзей. В голове было пусто. Алкоголь выключил мысли. И лишь Педри шагнул вперёд ровно в тот миг, когда мужчина заносил руку для нового удара. Он поднырнул под чужой кулак и ударил сам — снизу вверх, в челюсть, всем корпусом. Удар получился коротким, но достаточным. Костяшки хрустнули, соприкоснувшись с чужой костью, и этот звук показался Ламину самым громким, что он когда-либо слышал. Мужчина не упал сразу. Он замер на секунду, будто пытаясь понять, что произошло. Глаза расширились, рот приоткрылся, и из горла вырвался странный, булькающий звук. А потом ноги подкосились, и он рухнул на асфальт, как подкошенный. Тяжело, глухо, с мокрым шлепком затылка о бордюр. Пиджак распахнулся, руки беспомощно раскинулись в стороны, голова завалилась набок. Из разбитой губы потекла кровь, смешиваясь с грязью на асфальте. Тишина накрыла улицу, как одеяло. Педри стоял над телом, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Кулак был разбит — костяшки посерели, из трещин сочилась кровь. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не понимал. Ламин замер с телефоном в руке, забыв, зачем доставал его. Пабло смотрел то на лежащего мужчину, то на Гонсалеса, и его лицо медленно белело. — Твою мать, Педри. А Педри стоял и смотрел. И не мог поверить, что это сделал он. Наконец кто-то выдохнул. Непонятно кто — может, один из тех, кто стоял чуть поодаль и только что кричал в поддержку, а теперь смотрел на распростёртое тело с открытым ртом. Может, сам Джави, который всё ещё сидел у столба, прижимая ладони к рёбрам и не мог понять, почему они так болят. — Он… — начал кто-то и запнулся. — Проверьте пульс, — сказал другой. Вся компания, человек десять, которые только что стояли в стороне и горланили что-то про «всыпь ему» и «покажи им, Пабло», вдруг сжались в одну кучу. Они окружили лежащего мужчину плотным кольцом, заглядывали через плечи друг друга, но никто не решался наклониться первым. Потому что наклониться — значило признать, что это не игра. Что это по-настоящему. — Да чё вы встали! — рявкнул Пабло. — Пульс проверьте, мать вашу! Ламин опустился на колени. Он протянул руку к шее мужчины, нащупал пальцами яремную ямку, сдвинул их в сторону, туда, где должна биться сонная артерия. Пальцы не слушались. Они дрожали крупной дрожью, и Ламин никак не мог понять — то ли это алкоголь, то ли страх, то ли и то и другое вместе. Он нажал сильнее, почувствовал под подушечками чужую горячую кожу, покрытую липким потом, и замер. Секунда. Другая. Третья. — Ну? — выдохнул Пабло, стоящий над ним и сжимающий кулаки так, что побелели костяшки. — Есть? — Есть, — выдохнул тот. — Есть пульс. Дышит. По толпе пробежал общий выдох — не то чтобы облегчения, скорее, остановки дыхания, которое никто не замечал, пока держал его. — Он не шевелится, — нахмурился Фермин. — Почему он не шевелится? Никто не ответил. Потому что никто не знал. Потому что все были слишком пьяны, чтобы рассуждать о сотрясениях и переломах, о том, сколько секунд может длиться потеря сознания и когда нужно начинать паниковать по-настоящему. Педри стоял в двух шагах от тела. Он не приближался. Не смотрел на мужчину. Он смотрел на свою руку — на разбитые костяшки, на кровь, которая уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку. Его трясло. Плечи ходили ходуном, челюсть сжалась так, что заломило скулы, а глаза были пустыми — совершенно пустыми, будто кто-то выключил свет за их стёклами. — Педри, — позвал его кто-то. Он не отозвался. — Педри! Он моргнул, медленно, и перевёл взгляд на говорившего. На Пабло. Тот сжимал его плечо, и пальцы впивались в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки, но Гонсалес не чувствовал и этого. — Ты как? Педри открыл рот. Закрыл. Покачал головой. — Я не знаю. Я просто... я не хотел... он ударить хотел, я видел... — Всё нормально, — перебил Пабло. — Всё нормально, Педри. Ты защищал друга. Кто-то из компании оттеснил Педри подальше от тела, усадил на корточки у стены бара, велел сидеть и не двигаться. Педри сел. Сложил руки на коленях, как первоклассник за партой, и уставился в асфальт. — Скорую, — сказал Ламин, поднимаясь с колен. Ноги затекли, в коленях стрельнуло, но он не обратил внимания. — Кто-нибудь, вызовите скорую! — Ты уже вызываешь, — заметил кто-то. — Блять… — он тяжело выдохнул. — Я слишком пьян? Есть тут кто трезвый? Трезвых не было. Все, кто пришёл сегодня в этот бар, все до одного были пьяны — кто-то больше, кто-то меньше, но каждый набрал свою дозу, чтобы забыться и расслабиться перед свадьбой друга. Они пили за Пабло, за его будущее счастье, за то, чтобы все невзгоды остались позади. И теперь стояли над телом незнакомого мужчины и не могли вспомнить, как правильно вызывать скорую. Где-то вдалеке уже спустя пару минут всё громче и громче завыла сирена.

***

Наше время. Ламин пришёл домой достаточно поздно. Ключ повернулся в замке с щелчком, и он шагнул в прихожую, залитую тусклым светом ночника, который совершенно не вписывался в интерьер, но который Амаль выбрала сама на прошлый день рождения. Морская черепаха улыбалась с розового пластика, и это улыбчивое существо было единственным, кто встречал его в этот час. Он скинул кроссовки, даже не развязав шнурки, просто выдернул ноги, оставив обувь валяться там, где пришлось. Пальцы гудели после игры, колени ныли, в пояснице стреляло при каждом движении — обычное дело после девяноста минут на поле, когда отдаёшь все силы без остатка, а потом еле волочишь ноги до машины. Он не любил этот момент. Тот самый, когда адреналин схлынул, толпа отгремела, раздевалка опустела, и ты остаёшься один на один со своим телом, которое напоминает, что ты не железный. В коридоре было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне, и половицы изредка поскрипывали под его шагами. Ламин прошёл к комнате Амаль, приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову, и остановился. Она спала, раскинувшись на кровати звёздочкой, сбросив одеяло на пол и прижав к груди потрёпанного плюшевого кота, которого звали Мистер Коготь. Темные волосы разметались по подушке, губы были чуть приоткрыты, и она дышала так ровно и спокойно, что Ламин невольно задержал дыхание, боясь нарушить эту тишину. На тумбочке, под лампой, лежала записка от няни, сложенная треугольником. «Купалась, поужинала, сделала уроки. Спать легла в 22:30. Завтра в школу к 8:00. Не забудьте про форму для физкультуры. Хорошего отдыха, Ламин». Он убрал записку в карман, наклонился, поднял одеяло и укрыл дочь, стараясь не касаться её — знал, что она спит чутко и может проснуться от любого прикосновения. Мистер Коготь выпал из ослабевших рук, и Ламин аккуратно засунул его обратно под мягкий бок. — Спокойной ночи, малышка, — прошептал он, хотя она не могла его слышать. Мужчина постоял ещё секунду, глядя на её ресницы, на то, как они подрагивают во сне, и чувство вины подкатило к горлу, как тошнота. Сколько раз он пропустил её школьные концерты? Сколько раз обещал вернуться пораньше, а возвращался затемно, когда она уже спала? Сколько родительских собраний легло на плечи нанятых людей, потому что его график — перелёты, тренировки, матчи, восстановление — не оставлял места для обычной жизни? Она никогда не жаловалась. Иногда говорила: «Папа, ты опять не пришёл». Но потом улыбалась широкой улыбкой, когда он появлялся на пороге и кидалась на шею, будто он вернулся из долгого плавания, а не с многочасовой тренировки. И эта её готовность прощать делала только больнее. Потому что он знал: она заслуживает большего. Заслуживает отца, который читает ей сказки на ночь, а не приходит по ночам. Который провожает её в школу, а не передаёт это право чужим людям. Но жизнь футболиста в этом плане была жестокой. Она не спрашивала, готов ли ты к разлуке. Не интересовалась, как ты планируешь совмещать карьеру и отцовство. Она просто забирала твоё время — кусками, часами, днями, годами — и не возвращала обратно. А ты стоял в дверях детской комнаты, смотрел на спящую дочь и обещал себе, что завтра всё будет иначе. Зная при этом, что завтра будет то же самое. Ламин закрыл дверь и побрёл в свою спальню. Она была большой с кроватью посередине и разбросанными вещами на стуле. Он не любил порядок. Шторы не задёрганы, и в окна лился холодный свет уличных фонарей, вычерчивая на полу длинные серые прямоугольники. Телефон в кармане джинсов издал короткий писк. Ламин не обратил внимания. Он стянул футболку через голову, бросил её на спинку кресла, расстегнул джинсы и скинул их туда же, оставаясь лишь в одних чёрных боксерах. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, и он поёжился, но не стал искать одежду. Слишком устал, чтобы думать о таких мелочах. Кровать была свежей — домработница сменила бельё, как он просил. Простыни пахли кондиционером с запахом хлопка. Ямаль рухнул на спину, чувствуя, как матрас принимает тяжесть его тела, как мышцы начинают постепенно расслабляться, отпуская напряжение. Закрыл глаза на секунду, потом открыл — надо было проверить телефон. Он потянулся к тумбочке, взял аппарат, сощурился от яркого света экрана. Несколько пропущенных уведомлений, пара сообщений в командном чате, ответ от мамы — всё это можно было посмотреть завтра. Но был ещё один диалог. Тот, из которого он не удалял историю, хотя должен был. Тот, который открывал с замиранием сердца, хотя клялся себе, что больше никогда не зайдёт туда. Риана: фотография Ламин несколько раз моргнул, пытаясь понять, не мерещится ли ему в глазах. Экран был ярким, чётким, и на нём не было никаких бликов и помех. Он провёл пальцем по экрану, приближая, будто надеялся разглядеть что-то, чего не видел раньше. Последний раз они общались при личной встрече, а точнее на одной из их ночей. Потом она ему написала. Коротко, без лишних слов — что-то вроде «нам надо поговорить». Он не ответил. Потом ещё одно сообщение — длиннее, с упрёками, с обидой, с вопросами, на которые у него не было ответов. Он снова промолчал. А потом она сорвалась, и он получил несколько оскорблений, хлёстких и точных, как удары хлыстом, от которых он внутренне сжимался, но всё равно не отвечал. Потому что что он мог сказать? Что он придурок, который использует девушек? Сообщения закончились. Она замолчала. И он думал, что навсегда. Поэтому сейчас было странно видеть от неё что-то ещё. Странно и страшно. Перспектива получить от Истона — даже если тот был очевидно слабее физически — не улыбалась Ламину. Ромеро не прощает тех, кто обижает его семью. А то, что сделал Ямаль, подходило под определение «обидел» со всеми возможными приставками. Но что-то заставило его зайти в диалог. Может, любопытство. Может, чувство вины, которое не отпускало ни на один день. Может, просто усталость, снимающая все запреты и заставляющая делать то, что в здравом уме никогда бы не сделал. Он нажал на сообщение. Фотография открылась, заполнив собой весь экран. И Ламин замер. Потому что то, что он увидел, не вписывалось ни в одну из его догадок. И сулило проблемы гораздо серьёзнее, чем разговор с разъярённым братом. Фотография открылась, заполнив собой весь экран. И Ламин увидел её — заднюю часть тела, затянутую в тонкое чёрное кружево, почти невесомое, прозрачное настолько, что угадывались очертания. Она стояла перед зеркалом, судя по углу съёмки, чуть согнувшись в пояснице, и свет падал так, что изгиб бёдер казался до ужаса неприличным в своей совершенной плавности. Трусы были едва заметной полоской ткани, теряющейся между ягодицами, и Ламин проследил взглядом эту линию до самого низа, где она исчезала в тени, скрытой ракурсом. Он резко выдохнул, будто его ударили под дых. Воздуха не хватало, хотя вокруг было полно. Он провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, с силой, словно пытался стереть с себя то, что только что увидел. Кровь, секунду назад мирно разогнанная по уставшим мышцам после матча, вдруг хлынула куда-то вниз, к паху, горячей и тяжёлой волной, и он почувствовал, как член напрягся внутри боксёрских шорт, реагируя быстрее, чем мозг успел осознать происходящее. В груди закололо. Не от боли — от внезапности, от неожиданности, от того, что его тело помнило эту девушку лучше, чем он сам себе в этом признавался. Пальцы сжали телефон так, что экран мог треснуть. Он не хотел этого замечать. Не хотел чувствовать. Но мужское нутро, проснувшееся от одного только вида её тела в кружеве, не спрашивало разрешения. Оно просто было. Горячее, требовательное, глупое в своей первобытности. Ламин сглотнул и написал:

«Кажется, ты ошиблась чатом».

Сообщение ушло. Три точки загорелись на экране — она набирала ответ. Потом погасли. Потом загорелись снова. «Бля». «Я случайно». «Перепутала чаты». Ламин зажмурился. Разжал пальцы, переложил телефон на тумбочку, полежал секунд десять с закрытыми глазами, пытаясь привести мысли в порядок. Но они не слушались. Вместо этого перед глазами стояла та фотография. Он взял телефон снова.

«Кому предназначалось?»

Три точки загорелись почти сразу. «Не твоё дело». «Я удалю». «И ты удали». Он усмехнулся.

«Поздно».

«Я уже видел».

Три точки появлялись и исчезали несколько раз подряд. Она что-то писала, стирала, снова писала. «Ты и до этого всё видел». «Ты такой уебок, Ламин Ямаль».

«Что?»

«Не отвечал мне полгода. А теперь на фотку жопы отреагировал за секунду». Он прочитал это сообщение три раза. Потом четвёртый. И не нашёл, что ответить. Потому что она была права. Он игнорировал её месяцами, пропускал сообщения, делал вид, что не замечает. А стоило ей ошибиться чатом — и он здесь, лёжа в трусах, с напряжённым членом и телефоном в руке, готовый продолжать разговор, который давно должен был закончиться.

«Просто проверял, не взломали ли тебя».

«Взломали. Жопу мою украли и разослали всем контактам». «Ты единственный, кто ответил». «Чего тебе надо, Ламин?» Хороший вопрос. Чего ему надо? Извиниться? Объясниться? Попросить прощения за то, что исчез? Или просто... увидеть её ещё раз? Прикоснуться?

«Ничего».

«Просто удали, пока кто-нибудь ещё не увидел».

«Слишком поздно».

«Кто ещё видел?»

«Никто. У меня только один контакт, кому я могла это отправить по ошибке». Он сглотнул.

«И кто этот контакт?»

Три долгих секунды. Экран погас и снова загорелся. «Ты знаешь, кто». Ламин, конечно же, понял. Понял без слов, без имён, без объяснений. Тот парень, который обнимал её на свадьбе. Тот самый, которого так ненавидел Истон. Тот, кого она кормила клубникой и целовала при всех. Он должен был получить это фото. Не Ламин.

«И давно вы вместе?»

«А тебе какое дело?»

«Просто спросил».

«Уже месяц». Он не должен был чувствовать облегчения. Но почувствовал, что хотя бы не был любовником. И потенциально не заимел ещё одного врага.

«И поэтому ты отправляешь ему такие фотки?»

«Это моё дело. И вообще, забей. Я сказала — это была ошибка».

«Ошибки не случайны».

Адриана долго не отвечала. Так долго, что он уже подумал — всё, ушла, удалила чат, заблокировала. Но нет. Три точки появились снова. «Ты слишком много о себе думаешь, Ямаль».

«Я просто констатирую факт».

«Какой факт?»

«Что ты мне написала».

«Потому что вы рядом находитесь в моём списке контактов». «Завали уже, Ламин. Чего тебе ещё?»

«Ничего».

«Отлично». Она не написала «пока» или «спокойной ночи». Просто оборвала разговор, и три точки погасли окончательно, оставив его одного в темноте спальни. Ламин положил телефон на тумбочку, закинул руки за голову и уставился в потолок. В комнате было тихо. Он слышал своё частое дыхание, внутри всё кипело. Мысли метались, как звери в клетке, и никак не хотели успокаиваться. Чего ему ещё? Он сам не знал. Но точно не «ничего». Он думал о том, что ему нужно. Простое, человеческое, мужское — выйти из этой постели, пойти в душ, снять напряжение, которое накопилось за день, за неделю, за последние полгода. Рукой, без обязательств, без имён. И забыться. Выкинуть из головы эту фотографию, её бёдра в кружеве. Но мысли всё равно возвращались к ней. Девчонка с плюшевым котиком, которая шантажировала брата ради пони, выросла. У неё была работа, парень и Ламин наверняка не заслуживал её. У неё была жизнь, в которой не было места ему. И он сам виноват. Он снова потянулся к телефону. Разблокировал. Зашёл в диалог, который не должен был трогать. Его пальцы двигались быстрее, чем голова успевала придумывать оправдания.

«Как зовут твоего парня?»

Ответ пришёл не сразу. Три точки горели долго, будто она решала, стоит ли вообще отвечать. «Хочешь познакомиться?» Он закатил глаза.

«Нет, просто ответь».

«Уго». Он довольно улыбнулся в темноте. Широкая улыбка расползлась по его лицу, ему стало хорошо.

«Всё-таки мне кажется, ты специально отправила эту фотку».

«Ага, конечно. Корону сними, Ямаль». Он усмехнулся, представляя её сейчас — наверное, сидит в своей комнате, закусив губу, глаза горят, пальцы летают по экрану. Она злилась. А он, идиот, наслаждался каждой секундой.

«Уго и Ламин не могут находиться рядом в списке контактов».

«Они не начинаются на одну букву».

«Ты специально отправила мне свою жопу ;)».

Ответ пришёл почти мгновенно. «Уго и Уёбок начинаются». Улыбка сползла с его лица. Он смотрел на экран, перечитывая эти слова, и чувствовал, как где-то в груди закипает раздражение. Не то чтобы обида — он сам знал, что вёл себя как последний мудак, — но сама лёгкость, с которой она это написала, задевала. Будто он для неё ничего не значил.

«Ты сука. Знаешь это?»

Он ожидал, что она обидится. Или пошлёт его куда подальше. Или вообще заблокирует. Но вместо этого три точки загорелись почти сразу — и через секунду пришло новое сообщение. Фотография. Ламин почувствовал, как пальцы сами собой сжали телефон крепче, будто боялись выронить. Руки дрожали — крупной дрожью, от которой стыдно было бы перед посторонним, но сейчас рядом никого не было. Только он, темнота спальни и экран, который ещё не загрузил изображение. Он открыл. Адриана смотрела куда-то в сторону, чуть прищурившись, с лёгкой насмешкой на губах, собранных в капризную уточку. Её тёмные волосы падали на одно плечо, оставляя второе открытым, и на загорелой коже виднелась тонкая бретелька майки — сползшая, будто случайно, хотя он знал, что случайностей в таких фотографиях не бывает. Взгляд её был направлен в угол кадра, будто ей было всё равно, будто она просто лежала на своей кровати и решила запечатлеть этот миг без особого смысла. Но средний палец, поднесённый к объективу, говорил обратное. Большую часть кадра занимала её грудь — высокая, круглая, неприлично выпирающая из выреза майки. Ткань обтягивала её так плотно, что угадывались очертания сосков, и это было сделано нарочно, со знанием дела, с той особой женской жестокостью, которая не оставляет мужчине шанса. Ламин прикрыл глаза. Ладонь сама собой легла на живот, пальцы вжались в кожу, и он почти застонал — сдержанно, сквозь зубы, но звук всё равно вырвался из горла. Он шумно выдохнул, открыл глаза, снова посмотрел на экран. Кровь ударила в голову, в пах, в кончики пальцев — везде, где только могла. Член еще больше напрягся под тканью боксеров, и мужчина не пытался этого скрыть, не от кого было.

«Ты в курсе, что лучше не дразнить взрослых мужчин?»

Адриана ответила не сразу. Но ответила. «А ты в курсе, что секс с девятнадцатилетней не красит тех самых взрослых мужчин?» Ламин усмехнулся.

«Кажется, ты тогда была не против. Очень сильно не против».

«Опять слишком много на себя берёте, взрослый мужчина».

«А вы слишком меня хотите, юная леди, хотя у вас есть парень».

Он отправил сообщение и замер. Пальцы застыли над экраном, дыхание остановилось. Тишина в спальне стала вдруг тяжёлой, давящей, будто стены сдвинулись ближе. Три точки не появлялись. Минута, вторая, третья. Экран погас, и Ламин смотрел на своё отражение в чёрном стекле. Ему показалось, что он допустил ошибку. Слишком много позволил. Сейчас она уйдёт, заблокирует, напишет Истону, и всё — его спокойная жизнь, в которой не было её, но не было и проблем, рухнет в одночасье. Он уже представлял, как Ромеро заявляется на тренировку с перекошенным лицом, как слова «ты спал с моей сестрой» разносятся по раздевалке, как Пабло смотрит на него с сочувствием, а Элизабет — с разочарованием. Но три точки появились. «Ты ошибаешься». Он выдохнул. «Я не хочу тебя, ты мудак. Ты исчез, когда я думала, что между нами что-то было. Ты не ответил ни на одно сообщение, сделал вид, что меня не существует. А теперь ты вдруг решил, что я брошусь тебе на шею? Ты думаешь, я не знаю, какой ты?»

«Ну и какой я?»

«Ты бесчувственный уёбок, который думает только о том, что ему хочется. О том, как ему удобно. Тебе плевать на других».

«Девочкам ведь нравятся уёбки?)»

«Фу, бля». Он вновь усмехнулся.

«Ты специально отправила мне фотографию с сиськами на выкат :)».

«Всё, я отрубаюсь. Правда. Не пиши мне больше».

«Спокойной ночи, красотка :)».

Она не ответила. Экран погас, и комната снова утонула в полумраке, освещённая только тусклым светом фонарей за окном. Ламин лежал на спине, смотрел в потолок и широко улыбался. Улыбка была глупой, и он сам не понимал, почему ему так хорошо. Он понимал, что в душ ему всё-таки придётся сходить. Слишком много крови прилило туда, куда не следовало, слишком горячо стало под одеялом, слишком громко пульсировало в висках и ниже. Он встал, прошёл босиком по холодному полу, закрылся в ванной и долго стоял под тёплой водой, прислонившись лбом к кафельной стене. Мысли всё равно возвращались к ней. К её голосу, который он помнил. К её запаху, который не мог забыть. К тому, как она смотрела на него тогда, в ту последнюю ночь, когда он ушёл, не попрощавшись. Она была права. Он был мудаком. Но ей точно было не плевать на него.