Лето без галстука

Утро следующего дня встретило Антона солнечным светом, который пробивался сквозь щели в шторах. Горн ещё не играл, но Антон уже не спал. Он лежал на верхней полке, смотрел в потолок и думал о вчерашнем дне. О лодочной станции. О том, как Арсений держал его за руку. О том, как они не разжали пальцев до самой темноты. Сегодня они не договаривались встречаться. Но Антон знал: он снова захочет его увидеть. И это желание было сильнее страха. Горн заиграл. Палата ожила. Димка вскочил мгновенно, его маленькое тело пружинисто взлетело с кровати, тёмные лохматые волосы торчали во все стороны. — Зарядка! — заорал он. — Бегом! — Тише, — пробормотал Серёжа, спускаясь с верхней полки. Он был таким же низким, как Димка, но более хрупким, и форма висела на нём чуть свободнее. Он потёр переносицу и зевнул. Оксана уже ждала их на крыльце, маленькая, быстрая, с тёмной чёлкой, падающей на глаза. — Шаст, ты сегодня живой? — спросила она. — Живее всех живых, — ответил Антон. Кудряшка упала на лоб — он сдул её. Оксана прищурилась, но ничего не сказала. Зарядка проходила на стадионе. Солнце уже поднялось над соснами, и воздух начал прогреваться. Девятый отряд бегал по кругу, отжимался, подтягивался. Антон делал всё на автомате. Он смотрел в сторону второго отряда. Там, за корпусом дошкольников, наверное, сейчас Арсений водил малышей на утреннюю прогулку. Антон представил, как он идёт с ними строем — высокий, тёмноволосый, без галстука, — и внутри что-то тепло разлилось. После зарядки — завтрак. После завтрака — отрядные дела. Девятый отряд репетировал смотр песни и строя. Антон командовал, как всегда чётко и громко. Димка маршировал с таким усердием, что его маленькие ноги мелькали, как спицы в колесе. Серёжа старался не сбиться с ритма, но иногда путал лево и право. — Матвиенко, ты где? — кричал Антон. — Я здесь, — тихо отвечал Серёжа и тёр переносицу. Наконец настал обед. Антон ел без аппетита, поглядывая на часы. Димка обсуждал с Серёжей вечерний футбол, Оксана молча ковыряла вилкой котлету. После обеда — тихий час. Пионеров загнали в палаты. Димка моментально отключился, свернувшись калачиком на своей койке. Серёжа лёг на спину, уставился в потолок и через пять минут тоже засопел. Антон ждал. Он лежал на верхней полке, притворяясь спящим, и считал минуты. В палате было тихо — только дыхание спящих и редкие шаги вожатого в коридоре. Когда тень за окном сместилась и стало понятно, что все уснули, Антон тихо спустился с кровати. Надел кроссовки, натянул футболку поверх пионерской формы. Галстук снимать не стал — если кто-то заметит отсутствие, будет подозрительно. Пусть висит. Он выскользнул в коридор. Никого. Прошёл к чёрному ходу, приоткрыл дверь и вылез на улицу. Солнце стояло высоко, жара навалилась тяжёлым одеялом. Трава под ногами была сухой и жёсткой. Антон обогнул корпус и направился к зданию второго отряда. Корпус дошкольников выглядел тихо — окна зашторены, дверь прикрыта. Антон подошёл ближе и заглянул в щель между шторами. Внутри спали малыши. Кто-то раскинулся звёздочкой, кто-то свернулся клубочком, одна девочка обнимала плюшевого зайца и что-то бормотала во сне. Посередине комнаты, на стуле, сидел Арсений с книгой в руках. Он поднял голову, увидел Антона в окне, и его лицо осветилось улыбкой. Он аккуратно положил книгу на стул, встал и на цыпочках вышел на крыльцо, прикрыв за собой дверь. — Ты сбежал с тихого часа? — спросил он шёпотом. Голубые глаза блестели — то ли от света, то ли от удивления. — Ага, — ответил Антон тоже шёпотом. — Не спалось. — Мне тоже не спится на тихом часу. Но у меня причина — малыши. А у тебя? Антон пожал плечами. — Просто не хотел лежать. Арсений посмотрел на него долгим взглядом. Короткие тёмные волосы сегодня были особенно чёткими. — Хочешь, погуляем? — предложил Арсений. — Малыши спят крепко, вожатая из соседнего отряда обещала присмотреть. У нас есть час. — Хочу, — ответил Антон. Они пошли в сторону леса — не вглубь, а вдоль опушки, где сосны расступались, образуя узкую тропинку, усыпанную прошлогодними иголками. Здесь было прохладнее, чем на солнце, и пахло смолой и сухой травой. Сначала шли молча. Но молчание было не тяжёлым, а каким-то уютным, будто они уже давно знали друг друга. — Как твои малыши? — спросил Антон первым. — Страшно, — честно ответил Арсений. — Гоша сегодня укусил Риту. Рита плакала полчаса. Потом выяснилось, что Гоша укусил, потому что Рита назвала его лысым. А он не лысый, у него просто волосы короткие. Антон улыбнулся. — И что ты сделал? — Объяснил Гоше, что кусаться нельзя. Объяснил Рите, что обзываться нельзя. Потом они обменялись рукопожатием и съели по конфете. Конфеты я принёс из Ленинграда. — Хороший метод, — сказал Антон. — Педагогически неверный, но работает, — усмехнулся Арсений. Они вышли на небольшую поляну, где росли молодые берёзки. Арсений остановился, посмотрел на небо, сощурился от солнца. — Я вообще не умею с детьми, — признался он. — Я умею рисовать. Умею смотреть на мир и замечать то, чего другие не видят. А дети — это совсем другое. С ними нужно говорить. Долго. Терпеливо. — У тебя получается, — сказал Антон. — Пока терпения хватает. — Арсений повернулся к нему. — А ты с детьми умеешь? — Не знаю. Я с ними почти не общался. У меня нет младших братьев или сестёр. Только я. — Родители работают? — Да. Отец — инженер на заводе. Мать — бухгалтер. Они много работают. Летом отправляют меня сюда, чтобы я не болтался без дела. Арсений кивнул. — Мои тоже много работали. Поэтому в детстве меня отправляли к тёте. В Венгрию. Антон остановился. — В Венгрию? За границу? — Да, — спокойно ответил Арсений. — Тётя вышла замуж за венгра, уехала туда в семьдесят шестом. Я ездил к ней каждое лето. С семнадцати лет. Антон смотрел на него широко раскрытыми глазами. — Ты был за границей? — Венгрия — это социалистическая страна, — усмехнулся Арсений. — Не такая уж и заграница. Но да, для советского человека — почти капитализм. Там было много того, чего у нас нет. Хорошая одежда. Жевательная резинка. Апельсины зимой. — Апельсины? — переспросил Антон мечтательно. — Я апельсин только раз в жизни пробовал. На Новый год родители достали где-то. — Я привезу тебе апельсин, — сказал Арсений просто. — У меня есть знакомые в Москве, они достают. Антон покраснел. — Не надо, — пробормотал он. — Я так, просто… — Я привезу, — повторил Арсений твёрдо. — Не спорь. Они пошли дальше. Тропинка вилась между соснами, и иногда приходилось идти почти вплотную. — А как ты поступил в институт? — спросил Антон, чтобы сменить тему. — Готовился три года. Ходил в художественную школу, потом к репетитору. Подавал в Строгановку, не прошёл. Потом в Ленинградское художественное училище — прошёл. — А родители не против? Что ты художник? У нас в школе говорят, что это несерьёзная профессия. Арсений усмехнулся. — Мои родители хотели, чтобы я стал экономистом. Или юристом. Что-то надёжное. — А учителя? — Учителя меня бесили, — сказал Арсений без злости, скорее с усталой усмешкой. — Особенно физичка. Она говорила: «Попов, ты бездарность. Из тебя ничего не выйдет». — За что? — удивился Антон. — Ты же художник. При чём здесь физика? — Она считала, что я должен знать всё. И если у меня не получается физика, то я вообще никто. — Арсений пожал плечами. — Я ей до сих пор благодарен. — За что? — За то, что я ей назло поступил. Потому что если бы она меня хвалила, я бы, наверное, расслабился. Антон задумался. — У нас в школе тоже есть такие учителя, — сказал он. — Математичка, Ирина Павловна. Она говорит, что я способный, но ленивый. Хотя я не ленивый. Я просто… иногда боюсь ошибиться. Лучше не делать, чем сделать плохо. — Знакомо, — кивнул Арсений. — У тебя перфекционизм. Это когда человек хочет, чтобы всё было идеально. — А у тебя есть перфекционизм? — Только в рисунке, — ответил Арсений. — В остальном — нет. Мне нравится хаос. Нравится, когда не всё под контролем. Он посмотрел на Антона и спросил: — А ты был на море? Антон кивнул. — Один раз. С родителями. В Анапе. Мне было десять. — Понравилось? — Очень. Я впервые увидел море. Оно было… бесконечным. Я стоял на берегу и думал: оно никогда не кончается. Можно плыть и плыть, и берега не будет. Мне стало страшно. И радостно одновременно. — Я понимаю, — тихо сказал Арсений. — А ещё там были дельфины, — продолжил Антон. — Мы ходили на катере, и они выпрыгивали из воды. Я тогда подумал, что это самое красивое, что я видел в жизни. — Он помолчал. — До недавнего времени. Арсений не стал спрашивать, что он увидел недавно. Он понял. Они вышли на другую поляну — поменьше, окружённую высокими соснами. В центре лежал поваленный ствол старого дерева, покрытый мхом. Арсений сел на него и похлопал рядом. — Садись. Антон сел. Расстояние между ними было совсем маленьким — ладонь, не больше. — Расскажи ещё что-нибудь о себе, — попросил Арсений. — О школе. О друзьях. О чём хочешь. — А ты не заскучаешь? — Не заскучаю. Антон задумался. Потом начал говорить — сначала неуверенно, подбирая слова, потом всё свободнее. Рассказал, как в третьем классе потерял портфель и боялся идти домой. Как его лучший друг переехал в другой город и они переписываются, но редко. Как он хотел научиться играть на гитаре, но бросил, потому что не хватало терпения. Арсений слушал. Не перебивал, не оценивал, не давал советов. Просто слушал — всем своим существом. Иногда кивал, иногда улыбался уголками губ, иногда смотрел куда-то в сторону, но Антон чувствовал: каждое слово упало в него и осталось там. — А ты когда-нибудь влюблялся? — спросил Арсений вдруг. Антон замер. — В каком смысле? — В прямом. Влюблялся в кого-нибудь? До меня. Антон покачал головой. — Не знаю. Я думал, что да. В четвёртом классе в девочку Лену. Но потом я понял, что это просто… она была красивая. И все вокруг говорили, что она красивая, и я подумал, что должен в неё влюбиться. А на самом деле… — Что на самом деле? — На самом деле я просто хотел быть как все, — тихо сказал Антон. — Не выделяться. Не быть странным. Арсений посмотрел на него долгим взглядом. — А сейчас ты какой? — Сейчас я не знаю, — ответил Антон честно. — Сейчас я чувствую такое, чего раньше никогда не чувствовал. И мне одновременно страшно и хорошо. И я не понимаю, как это может быть одновременно. — Может, — сказал Арсений. — Это самое нормальное чувство в мире — бояться того, что делает тебя счастливым. Он протянул руку. Ладонью вверх. Приглашая. Антон посмотрел на его пальцы — длинные, с краской под ногтями. На голубые глаза, которые смотрели спокойно и терпеливо. Он вложил свою ладонь в ладонь Арсения. Пальцы сомкнулись. Тепло — простое, человеческое, ничем не заменимое — перетекло от одного к другому. Они сидели на поваленном дереве в лесу, держались за руки и молчали. Ветер шевелил верхушки сосен. Где-то далеко стучал дятел. Солнце пробивалось сквозь ветки, рисуя на земле кружево теней. Антон закрыл глаза. Ему было хорошо. Просто хорошо. Без поцелуев, без лишних слов, без обещаний. Просто ладонь в ладони и тишина. — Ты знаешь, — сказал он, не открывая глаз, — я никогда никому не рассказывал про то, как потерял портфель. Даже Димке. Даже Серёже. — Почему? — Стыдно было. — А сейчас почему рассказал? Антон открыл глаза и посмотрел на Арсения. — Потому что ты смотришь так, будто всё, что я говорю, важно. — Так и есть, — сказал Арсений. — Всё, что ты говоришь, важно. И всё, что ты чувствуешь, имеет значение. Не позволяй никому говорить иначе. Антон сжал его руку чуть сильнее. — Когда ты уедешь, — спросил он тихо, — мы будем переписываться? — Обязательно, — ответил Арсений. — Я напишу тебе первым. Дам адрес. Ты будешь писать мне письма. Длинные, на нескольких страницах. Про футбол, про Димку, про то, как ты сдал экзамены. А я буду тебе рисовать открытки. — Правда? — Правда. Антон улыбнулся. Кудряшка упала на лоб — в этот раз он не сдул её, а улыбнулся ещё шире. — Хорошо, — сказал он. — Я буду писать. Длинные письма. Они посидели ещё немного. Арсений посмотрел на часы — старые механические, с потёртым ремешком. — Пора возвращаться, — сказал он. — Тихий час скоро кончится. А если тебя хватятся… — Знаю, — кивнул Антон. Но руку не отпустил. И Арсений не отпускал. Они встали одновременно, и только тогда пальцы разжались. Медленно, нехотя, будто прощаясь надолго. — Пойдём, — сказал Арсений. — Я провожу тебя до корпуса. — Не надо, — ответил Антон. — Увидят. — Пойдём разными дорогами, — согласился Арсений. Они пошли обратно по тропинке. Теперь молчали по-другому — не уютно, а торопливо, потому что время поджимало. Но Антон всё равно успел заметить, как свет падает на плечи Арсения, как ветер треплет его короткие тёмные волосы. Запомнить. Чтобы потом, в палате, под одеялом, прокручивать этот час снова и снова. У корпуса второго отряда они остановились. — Спасибо, — сказал Антон. — За прогулку. — Спасибо, что сбежал, — ответил Арсений. — Я боялся, что не придёшь. — Я всегда приду, — вырвалось у Антона. И он не пожалел. Арсений улыбнулся своей улыбкой — не для всех. Только для него. — Беги, — сказал он. — Увидимся. Антон побежал к своему корпусу — не слишком быстро, чтобы не привлекать внимания, но достаточно быстро, чтобы успеть до горна. Сердце колотилось где-то в горле. Он проскользнул в палату за минуту до подъёма. Димка ещё спал, Серёжа приоткрыл один глаз, посмотрел на Антона, но ничего не спросил — только потёр переносицу и снова закрыл глаза. Антон лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка. На ладони всё ещё держалось тепло. Чужое. Живое. Горн на подъём прозвучал резко и требовательно, как всегда. Палата ожила — кто-то потягивался, кто-то ругался, что разбудили на самом интересном месте. Димка вскочил мгновенно, его маленькое тело уже было готово к новым свершениям. — Купаться! — заорал он, прочитав объявление на двери. — Сегодня купание! Все на речку! По палате прокатился радостный гул. Купание в «Заре» было главным событием дня — особенно в такую жару, когда воздух плавился и даже тень не спасала. Антон спустился с верхней полки, заправил постель, поправил галстук. На купание галстуки, конечно, снимали — форма полагалась только до воды. Но сейчас, пока они строем шли к реке, быть при галстуке полагалось. — Шаст, ты сегодня прямо сияешь, — заметил Серёжа, когда они выходили из корпуса. Он тёр переносицу и смотрел на Антона своими тихими глазами. — Солнце, — ответил Антон. Серёжа ничего не сказал. Только кивнул. По дороге к реке отряды выстроились в колонны. Впереди шёл первый отряд — старшие ребята, почти выпускники. За ними второй — дошкольники. Антон сразу начал искать глазами знакомую высокую фигуру. Арсений шёл в конце колонны второго отряда, придерживая за плечи самых шустрых малышей. Рита держала его за руку, Гоша топал впереди, явно изображая из себя командира. Арсений был без галстука, в одних шортах и футболке с закатанными рукавами. Короткие тёмные волосы блестели на солнце. Голубые глаза щурились от света. Он заметил Антона почти сразу. Улыбнулся. Кивнул. Антон кивнул в ответ. Сердце сделало лишний удар. — Ты чего улыбаешься? — спросила Оксана, идя рядом. Её тёмная чёлка падала на глаза, она сдула её. — Просто хороший день, — ответил Антон. — Хороший, — согласилась Оксана, но в голосе было что-то странное. Она посмотрела туда, куда только что смотрел Антон, и её губы сжались в тонкую линию. Река Ока в этом месте была широкой и спокойной. Берег пологий, песчаный, дно чистое — вожатые проверяли каждое утро. Для купания огородили буйками специальный участок, где глубина не превышала полутора метров. Отряды выстроились на берегу. Старшая вожатая дала команду, и пионеры начали раздеваться — аккуратно, без спешки, складывая форму на траву. Галстуки сняли, сложили отдельно. Антон стянул футболку и вдруг почувствовал неловкость. Раньше он никогда не стеснялся своего тела — у него была хорошая спортивная форма, подтянутая, загорелая. Но сейчас он почему-то боялся, что Арсений смотрит. Или боялся, что не смотрит. Он покосился в сторону второго отряда. Арсений возился с малышами — помогал снимать футболки самым маленьким, находил, куда положить вещи, чтобы не потерялись. Он не смотрел на Антона. И от этого стало обидно. И тут же стало стыдно за обиду. «Что со мной происходит? — подумал Антон. — Я веду себя как девчонка». Он зашёл в воду по колено, по пояс. Вода была тёплой, почти парной — июльское солнце хорошо прогрело её за день. Димка уже носился по мелководью, поднимая фонтаны брызг. Серёжа сидел на берегу, намочив только ноги, и тер переносицу — он не очень любил плавать. Оксана заплыла подальше и теперь лежала на спине, глядя в небо. Антон нырнул, проплыл несколько метров, вынырнул. Вода успокаивала. В ней было легче не думать о том, что нельзя, неправильно, страшно. Он отплыл чуть в сторону, туда, где буйки огораживали границу купания. Встал на дно — вода доходила до груди. Смотрел на берег, на отряды, на суету вожатых. И увидел Арсения. Тот стоял на берегу, держа на руках маленькую девочку — кажется, ту самую Риту. Она боялась воды и отказывалась заходить. Арсений что-то говорил ей тихо, улыбался, показывал на воду. Потом медленно, шаг за шагом, зашёл в реку. Рита сначала вцепилась в него мёртвой хваткой, потом постепенно расслабилась, начала шлёпать ладошкой по воде. — Молодец, — сказал Арсений так громко, что Антон услышал. — Ты же смелая. Я знал. Рита засмеялась. Антон смотрел и не мог отвести взгляд. Арсений с малышкой на руках, в мокрой футболке, с тёмными волосами, прилипшими ко лбу, был каким-то другим. Не тем загадочным художником из Ленинграда, который целует в красном уголке. А просто человеком. Добрым. Терпеливым. И это почему-то нравилось Антону даже больше. Арсений опустил Риту в воду по пояс, убедился, что она стоит уверенно, и поднял голову. Обвёл взглядом реку и нашёл Антона. Тот стоял у буйков, вода колыхалась у его груди, кудряшки мокрыми прядями прилипли ко лбу. Арсений сказал что-то Рите, та кивнула и осталась стоять на месте, шлёпая по воде. А Арсений пошёл в сторону Антона. Не быстро, не медленно. Просто шёл, рассекая воду. Футболка облепила грудь и плечи. Антон заметил, что у Арсения есть небольшая татуировка на левом предплечье — какой-то символ, который он раньше не видел, потому что рукава всегда были длинными. — Спасибо, что сбежал сегодня, — сказал Арсений, подойдя почти вплотную. Голос был тихим, чтобы никто не услышал. — А ты рад? — спросил Антон. — Очень. Они стояли в воде, и вокруг было полно людей — пионеры, вожатые, малыши. Но в этот момент, в этом маленьком пространстве между буйками и берегом, существовали только они двое. И вода, которая скрывала всё, что происходило под её поверхностью. — Твоя Рита больше не боится? — спросил Антон, кивнув на берег. — Пока не знаю. Завтра, может, снова испугается. Но сегодня — молодец. — Ты хорошо с ней. — Стараюсь, — Арсений усмехнулся. — Она напоминает мне племянницу. Маленькая, упрямая, ничего не боится, кроме воды. — У тебя есть племянница? — У тёти в Венгрии. Дочка её мужа от первого брака. Мы с ней подружились. Она по-русски не говорит, но мы как-то объяснялись. Антон представил Арсения, который объясняется с маленькой венгерской девочкой жестами и улыбками, и ему стало тепло. — А у тебя есть кто-то из родственников, кроме родителей? — спросил Арсений. — Бабушка в Твери. Я езжу к ней на каникулы иногда. Она печёт пирожки. С картошкой. Очень вкусные. — Я люблю с картошкой, — сказал Арсений. — Я угощу тебя как-нибудь, — ляпнул Антон и тут же испугался. Каким образом? Когда? Они же не увидятся после лагеря? Увидятся. Он вдруг остро, до боли в груди, понял, что не хочет, чтобы они теряли друг друга. Это лето не может быть просто «летом». Оно должно стать началом. — Я запишу рецепт, — серьёзно ответил Арсений. — Буду печь сам. Если получится, конечно. Я в готовке не очень. — Ты художник, — улыбнулся Антон. — Художники не должны уметь готовить. — Это стереотип, — возразил Арсений. — Художники должны уметь всё. Чтобы рисовать жизнь, нужно её знать. Они помолчали. Вода плескалась вокруг, кто-то кричал на берегу, Димка где-то за спиной Антона звал его играть в водное поло. — Шаст! — донеслось с другой стороны. — Ты где? Иди к нам! — Сейчас, — крикнул Антон, не оборачиваясь. — Иди, — тихо сказал Арсений. — А то заметят, что мы тут стоим вдвоём. И начнутся вопросы. — А ты? — Я к своим. Рита, наверное, уже хочет обратно на берег. Она долго не держится. Они посмотрели друг на друга. Вода скрывала их руки, которые висели вдоль тел, почти касаясь. — Ты сегодня придёшь? — спросил Антон. — Вечером? — К лодочной станции? — Да. Арсений кивнул. — Приду. После ужина. — Я буду ждать, — сказал Антон. Он развернулся и поплыл в сторону Димки, который уже начинал возмущаться. Арсений пошёл обратно к малышам, где Рита действительно уже тянула к нему руки, готовая плакать. Антон проплыл несколько метров, вынырнул, отплёвываясь от воды. Димка набросился на него с упрёками — где пропадал, с кем разговаривал, почему не играет. Серёжа стоял по колено в воде и смотрел на Антона с тихой задумчивостью. Оксана уже вышла на берег и сидела на траве, выжимая волосы. Она смотрела в сторону второго отряда. — Ты с ним разговаривал, — сказала она, когда Антон вышел на берег. Не вопрос. Утверждение. — С кем? — спросил Антон, вытирая лицо. — Ты знаешь с кем. Антон промолчал. Оксана посмотрела на него долгим взглядом. Потом отвернулась и начала заплетать косичку. Её маленькие пальцы двигались быстро и зло. — Я же сказала: будь осторожен, — бросила она через плечо. — Я ничего не скажу. Но смотри сам. Антон сел рядом на траву. Солнце уже начало клониться к закату, но было ещё жарко. Мокрая футболка прилипла к спине. Галстук лежал рядом на траве — красный кусок ткани, который сейчас казался чужим. — Оксана, — начал он тихо. — Ты… — Не надо, — перебила она, не оборачиваясь. — Я ничего не знаю. Я вообще ничего не видела. Ты меня слышишь? — Слышу, — ответил Антон. Оксана резко обернулась. Её глаза — тёмные, острые — смотрели в упор. — Я серьёзно, Шаст. Я ничего не скажу. Потому что ты мой друг. Но если узнают другие… — Она покачала головой. — Ты понимаешь. — Понимаю, — кивнул Антон. Оксана отвернулась, доплела косичку и встала. — Пойду одеваться, — сказала она. — Холодно уже. Антон посмотрел на небо. Солнце ещё не село, но воздух начал темнеть. Скоро вечер. Скоро ужин. А потом — лодочная станция. Он взял галстук в руки, подержал, повертел. Красный. Яркий. Давящий. Он не надел его обратно. Спрятал в карман шортов. В первый раз за всё лето.