Один из нас // One of us

День первый. Стеклянный гроб Его поместили в стерильное помещение. Очень маленькое. Настолько, что, сделав три шага в одну сторону, Нил упирался носом в холодную, влажную стену. Потом разворачивался, делал три шага обратно — и снова упирался. Четыре квадратных метра. Может, пять. Он не мог сказать наверняка — каждый раз, когда он пытался мысленно измерить камеру, стены словно сжимались, крали сантиметр за сантиметром, пока ему не начинало казаться, что он стоит в гробу, а крышку вот-вот завинтят. Нил не мог похвастаться габаритами: рост — метр шестьдесят два, вес — едва дотягивал до шестидесяти килограммов, кости тонкие, почти птичьи, рёбра можно пересчитать через скафандр. Но даже ему здесь было тесно. Даже он, привыкший к клеткам и вольерам, чувствовал, как стены давят на плечи. Воздух в камере пах озоном, дезинфекцией и чем-то ещё — приторно-сладким, химическим, что въедалось в ноздри и не выветривалось. Этот запах застревал в горле, оседал на языке металлическим привкусом крови. Нил знал этот запах. Так пахло в лаборатории отца после того, как они заливали формальдегидом очередной «неудачный эксперимент». Он сглотнул. Горло свело судорогой. Он стоял посреди камеры, раскинув руки в стороны, как распятый. Пальцы левой руки касались одной стены. Пальцы правой — другой. Он замер в этой позе на целую минуту, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань скафандра, добирается до костей, высасывает тепло. Четыре квадратных метра. Тесно. Но не настолько, чтобы сойти с ума. Пока не настолько, — поправил он себя. Нил никогда не считал, что у него есть клаустрофобия. В лаборатории отца его запирали в меньшие клетки — иногда размером с гроб, стоячий, где нельзя было ни лечь, ни сесть, только стоять, согнувшись в три погибели, часами, пока суставы не начинали выть от боли. Но здесь, в этой стеклянной коробке посреди космоса, что-то внутри него начинало потихоньку скрежетать зубами. Может быть, потому что тогда, в лаборатории, он знал: рано или поздно дверь откроется. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Но откроется — потому что отцу нужны были новые результаты анализов, новая кровь, новые клетки, новые мучения. Отец не мог позволить себе потерять подопытного. Подопытные были дефицитом. Здесь он не был нужен никому. Особенно учитывая, что одна стена была сплошным стеклом — от пола до потолка, от угла до угла, без единой щели, без намёка на дверь. С той стороны — никого. Только пустой коридор с тусклыми лампами, которые мигали с интервалом в сорок семь секунд. Нил засёк. Сорок семь секунд ровно. Первый раз он засёк случайно — просто смотрел в пустоту и считал удары сердца. Тридцать семь ударов — свет. Три секунды темноты. Потом снова свет. Он проверил ещё раз. Потом ещё. Сорок семь секунд — как по расписанию. Как будто кто-то специально настроил лампы на этот интервал. Как будто кто-то хотел, чтобы он считал. Три секунды темноты. Нил стоял у стекла и смотрел в эту темноту. Смотрел, пока глаза не начинали слезиться от напряжения, пока не начинали болеть глазные яблоки, пока перед глазами не начинали плыть разноцветные пятна. В темноте ему мерещились лица. Фигуры. Движения. Вот там, в конце коридора, кто-то стоит. Высокий. В белом халате. Смотрит на него. Улыбается. Лампы зажглись — никого. Пустой коридор. Только серые стены и камеры на потолке. Нил знал, что это галлюцинации. Мозг дорисовывал угрозу там, где её не было, чтобы держать тело в тонусе, чтобы не дать расслабиться, чтобы не уснуть в темноте и не проснуться уже никогда. Знание не помогало. Каждый раз, когда лампы гасли на три секунды, сердце пропускало удар. Каждый раз он задерживал дыхание, прислушиваясь к шагам, которых не было. Камеры. Камеры были везде. Вкрученные в каждый угол, как фасеточные глаза гигантского насекомого. Восемь штук. Он пересчитал трижды, на всякий случай. Четыре по углам, на высоте двух метров. Две на потолке, прямо над койкой и над туалетом. Одна за стеклом, в коридоре, смотрела прямо на него, не мигая. И одна — самая маленькая, почти незаметная — в вентиляционной решётке, где-то под потолком, откуда тянуло холодом. Красные индикаторы горели мертвенно-спокойно, не моргая, не мигая, не отводя взгляда. Просто смотрели. Восемь маленьких красных глаз, которые смотрели на него круглосуточно. Даже когда он спал. Даже когда он думал, что никто не видит. Он попробовал закрыть одну ладонью — ту, что в углу над дверью. Подошёл на цыпочках, вытянул руку, прижал ладонь к холодному пластику. Красный глазок уткнулся в его руку, но индикатор продолжал гореть. Он знал, что где-то там, в комнате наблюдения, кто-то видит его ладонь крупным планом. Слышит его дыхание. Может быть, даже считает пульс через тепловизор. — Привет, — сказал Нил в камеру. Голос прозвучал хрипло, срываясь на кашель. — Я тут. Всё ещё жив. Не скучайте без меня. Камера не ответила. Нил убрал руку. И перестал обращать на камеры внимание. Нет, не перестал — просто научился не дёргаться. Не смотреть на них в упор. Не считать их каждые пять минут. Не думать о том, кто сидит по ту сторону экрана и смотрит, как он спит, ест, ходит в туалет, чешет нос, разговаривает сам с собой. Он просто делал вид, что их нет. Как в лаборатории. Как тогда, когда отец смотрел на него через одностороннее стекло, а он притворялся, что не замечает. Слава богу, ему дали личное пространство — маленькую кабинку под названием «туалет». Кабинка была такой крошечной, что дверь упиралась в унитаз, если открыть её шире, чем на сорок пять градусов. Чтобы зайти внутрь, нужно было втиснуться боком, втянуть живот и надеяться, что плечи пролезут. Чтобы повернуться — нужно было выбираться наружу и заходить заново. Впрочем, и в этом Нил не был особо уверен: камеры висели даже здесь. Одна — над дверью, смотрела вниз. Вторая — в углу, над самым унитазом, нацеленная прямо на него. Вкрученные в потолок, настырные, бесстыжие, как будто кто-то решил, что его личная гигиена — общественное достояние. Он пробовал закрывать их рукой — бесполезно. Камеры были вделаны в пластик, и рука не перекрывала объектив полностью. Пробовал отворачиваться — камера смотрела в затылок. Пробовал плеснуть водой из крана — вода стекала по стене, камера даже не мигнула. Пробовал прикрываться полотенцем — полотенце было маленьким, тонким, почти прозрачным, и ничего не скрывало. Он перестал раздеваться догола. Спал в скафандре. Только шлем снимал — и то, когда уже не мог дышать в затхлом пластике. Нил помнил, как его сюда притащили. Как дверь за спиной закрылась с мягким, но окончательным щелчком — тумблер, гидравлика, три стальных штифта, вошедшие в гнёзда с влажным чмоканьем. Как зашипели компенсаторы давления. Как запахло озоном и чужим дыханием. Человек в чёрном скафандре. Тот, кто встретил его у шлюза. Тот, кто не задал ни одного вопроса, только сказал: «Иди за мной. И не делай резких движений». Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Нила так, будто видел перед собой не человека, а улику. Вещественное доказательство, которое нужно доставить в лабораторию и забыть. Нил запомнил его. Не лицо — лица он пока не различал, слишком устал, слишком много адреналина в крови. Запомнил взгляд. Тяжёлый, пустой, колючий. Взгляд человека, который видел слишком много смертей и перестал их замечать. Взгляд, от которого хотелось отвести глаза и спрятаться в угол. Нил не отвёл. Смотрел в ответ, пока у того хватило терпения. Секунду. Две. Пять. В какой-то момент внутри шевельнулось что-то вроде злорадства — глупая, детская, неуместная мысль: «Хоть в чём-то я его выше». По росту. На пару сантиметров. Всего на пару. Эта мысль была такой нелепой, такой абсурдной в стеклянной тюремной камере, где каждая стена дышала холодом, а камеры смотрели, не моргая, что Нил чуть не усмехнулся. Усмешка застыла на губах, не родившись. Потому что человек в чёрном остановился на пороге, повернулся — медленно, плавно, как хищник, который уже выбрал жертву и просто наслаждается моментом — и посмотрел на него. Тот же взгляд. Но теперь в нём появилось что-то ещё. Будто он прочитал эту мысль — про рост, про усмешку, про детскую глупую гордость. Будто сказал: посмейся. Посмотрим, кто из нас выйдет отсюда первым. Потом он ушёл. Не попрощался. Даже не кивнул. Просто закрыл дверь — и зажили три замка, один за другим, клацая, как зубы. И Нил остался один. Он сел на койку — пружины жалобно скрипнули, застонали, будто корабль вздохнул, — и уставился в стеклянную стену. В коридор. В темноту, которая наступала каждые сорок семь секунд. Тишина была неполной. Где-то далеко, за стенами, гудели двигатели — низко, басовито, на одной ноте, как будто корабль пел похоронную песню самому себе. Гул проникал сквозь металл, сквозь скафандр, сквозь кости — и вибрировал где-то внутри, напоминая, что космос не терпит тишины. Космос терпит только гул. Нил сидел и смотрел в стекло. Час. Два. Три. Он не знал, сколько прошло времени. Часы на запястье сдохли ещё в капсуле — разрядились, когда он спал. Новых ему не дали. Сказали, что «в карантине часы не нужны». Нужны. Они были нужны, чтобы не сойти с ума от того, что секунды тянутся как резина, а минуты — как годы. В карантине не было окон. Только стеклянная стена, за которой — пустой коридор и мигающие лампы. Только камеры. Только койка, стол, унитаз и раковина. Только четыре стены, которые с каждым часом казались всё ближе. Нил встал. Сделал три шага к стене. Коснулся её пальцами. Холодная. Влажная. Словно стена потела от страха. Развернулся. Три шага обратно. Коснулся другой стены. Тоже холодная. Тоже влажная. Пять шагов по диагонали. Угол. Ещё угол. Круг. Он ходил по камере кругами, как зверь в клетке. Сначала медленно, рассматривая каждый сантиметр стен, каждую трещину в бетоне, каждый винтик в камерах. Потом быстрее, почти бегом, сбивая дыхание, заставляя сердце биться чаще, чтобы заглушить тишину. Потом снова медленно — потому что бежать было некуда, неоткуда и незачем. На втором часу он начал говорить с камерами. Негромко, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимания — хотя кого он обманывал? Они и так его слышали. — Вы знаете, — сказал он первой камере, той, что над дверью, — я всегда хотел жить в отеле. С glass walls. Чтоб все видели, как я сплю. Оказывается, не так уж и приятно. Камера молчала. — Может, мне станцевать для вас? — спросил он у второй, потолочной. — Я неплохо танцую. Правда. Отец заставлял. Говорил, что это развивает координацию. Тишина. — Нет, ну серьёзно. Вы смотрите на меня восемь часов в сутки. Самое меньшее, что вы можете сделать — это сказать «привет». Или подмигнуть. Или хотя бы моргнуть. Ваши красные глазищи уже утомили меня. Никто не ответил. Нил замолчал и сел на койку, обхватив колени руками. Ему было холодно. Несмотря на скафандр, несмотря на то, что терморегуляция работала исправно. Холодно было внутри. Там, где кончались ребра и начиналась пустота. Он просидел так ещё час. Потом лёг. Потом снова встал. Потом опять лёг. В какой-то момент — он не знал, когда именно — лампы в коридоре перестали мигать. И погасли совсем. Нил замер в темноте, вслушиваясь в тишину. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках. Сбой? Или отключили специально? Он просидел в темноте пять минут. Десять. Двадцать. Потом лампы снова зажглись — ровным, белым, больничным светом, от которого заболели глаза. Сорок семь секунд. Нил проверил. Всё то же. Он выдохнул. И понял, что не дышал все эти двадцать минут. Нил лёг на койку — поверх одеяла, в скафандре, не разуваясь. Втянул колени в живот, обхватил их руками, сжался в комок, как ёж. Смотрел в стеклянную стену, за которой мигали лампы. Он заставил себя не думать о том, сколько ещё дней ему здесь сидеть. Не думать о том, что его ждёт после карантина. Не думать о ране, которая зажила слишком быстро. Не думать об отце. Не думать о лаборатории. Не думать вообще. Мысли приходили сами. Как тараканы. Как запах формалина. Как красные глаза камер. Он закрыл глаза и провалился в сон, полный белых халатов и холодных столов. День второй. Допросы Нил проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Он открыл глаза — и увидел человека в белом скафандре по ту сторону стекла. Тот стоял, прислонившись к стене, и листал что-то на планшете. Не смотрел на Нила. Делал вид, что ему нет никакого дела до того, что внутри камеры кто-то есть. Но Нил знал. Он чувствовал взгляд даже сквозь закрытые веки. — Ты кто? — спросил Нил. Голос сел, прозвучал хрипло, как у лягушки. Человек в белом поднял голову. Посмотрел на Нила. Карие глаза. Усталые. С темными кругами — не то чтобы не высыпался, скорее разучился спать по-человечески. Тот, в чёрном, смотрел пустотой. Этот смотрел раздражением. — Тот, кто задаёт вопросы, — ответил человек. Голос ровный, без единой эмоции. — У тебя есть имя? Нил медленно сел на койке. Потянулся, хрустнув шеей. Затекло всё тело — спать в скафандре было неудобно, ткань давила, ремни впивались в плечи. — Нил, — сказал он. Потом добавил, на всякий случай: — Джостен. — Откуда ты, Нил Джостен? — С заражённых земель. Человек в белом не моргнул. Палец скользнул по планшету, что-то помечая. — Как ты выжил? — Бежал. — От кого? Нил замолчал. Смотрел на человека за стеклом, на его карие глаза, на его белый скафандр, на планшет в руках. Вопрос был простым. Слишком простым. И слишком опасным. — От них, — сказал он наконец. — От заражённых. — Ты один? — Да. — Где твоя семья? — Нет семьи. Пауза. Человек в белом поднял голову, посмотрел Нилу прямо в глаза. В его взгляде было что-то — недоверие? сомнение? интерес? — У всех есть семья, — сказал он. — У меня нет. — Ты врёшь. Нил усмехнулся. Коротко, без тепла. — Ты первый день на этой работе? Все врут. Человек в белом не ответил. Что-то записал в планшете. Повернулся и ушёл. Даже не попрощался. Просто развернулся — и его шаги затихли в коридоре. Нил остался один. Он сидел на койке, смотрел в стеклянную стену и чувствовал, как внутри нарастает глухое, тягучее раздражение. Вопросы. Опять вопросы. Такие же, как в лаборатории. Такие же, как у отца. Тот же тон, та же интонация, тот же взгляд — как на образец в пробирке. Документы? Анализы? Подписи десяти независимых врачей? Нил встал. Сделал три шага к стене. Коснулся её пальцами. Холодная. Влажная. — Уроды, — сказал он тихо. Камеры молчали. --- Он пришёл снова. На следующий день. В то же время. В том же белом скафандре. С тем же планшетом. — Как тебя зовут? — Ты уже спрашивал. — Отвечай. Нил вздохнул. Лежал на койке, уставившись в потолок. Трещина в бетоне казалась больше, чем вчера. Или он просто привык. — Нил Джостен. — Откуда ты? — С заражённых земель. — Как ты выжил? — Бежал. — Один? — Один. — Где твоя семья? — Нет семьи. Человек в белом оторвал взгляд от планшета. Впервые за всё время он выглядел… не то чтобы заинтересованным, скорее — слегка раздражённым повторением. — Ты запомнил мои вопросы? — А ты запомнил мои ответы? — парировал Нил. Человек в белом не ответил. Снова что-то записал. Нил сел на койке, свесив ноги. Посмотрел на человека за стеклом. — А имя у тебя есть? — спросил он. Человек поднял голову. Удивление — короткое, быстрое, как вспышка. — Зачем тебе моё имя? Нил пожал плечами. — На свидание буду звать. На несколько секунд повисла тишина. Человек в белом смотрел на Нила с выражением, которое сложно было описать — смесь отвращения, усталости и чего-то ещё, отдалённо похожего на усмешку. — Меня парни не привлекают, — сказал он. — А уж тем более — такие, как ты. Нил не моргнул. Лежал на койке, глядя в потолок, и голос его звучал лениво, почти сонно — как у человека, которого уже ничем не проймёшь. Как у того, кто слышал в свой адрес вещи и похуже. — Ты что, парень? — спросил он, и в голосе зазвучала та самая нотка — опасная, бесячая, которую он оттачивал годами в лаборатории, когда бесил медсестёр и ассистентов отца. — А я-то думал, ты девушка. У тебя такие красивые ресницы. Человек в белом замер. Пальцы его сжали планшет так, что побелели костяшки. — Аарон, — сказал он, выдавливая имя, как яд из раны. — Меня зовут Аарон. И прекрати. Нести. Херню. Он сделал паузу, чеканя каждое слово. — На корабле уже одного хватает. Нил приподнял бровь. Не из удивления — из любопытства. — Одного кого? Аарон не ответил. Развернулся и ушёл — быстро, почти бегом, будто боялся, что если задержится ещё на секунду, то скажет или сделает что-то, о чём потом пожалеет. Нил смотрел ему вслед, пока шаги не стихли. Потом лёг обратно и уставился в потолок. Трещина в бетоне. Она определённо стала длиннее. День третий. Повторение Вопросы повторялись. Как тебя зовут? Откуда ты? Как ты выжил? Есть ли у тебя семья? Контакты? Кто-то, кто может тебя опознать? Есть ли у тебя открытые раны? Была ли лихорадка? Кусали ли тебя? Ты уверен? Абсолютно уверен? Нил отвечал механически, почти не думая. Он чувствовал, как голос становится плоским, как у персонала отца, когда те зачитывали протоколы. Нил Джостен. С заражённых земель. Выжил случайно. Семьи нет. Контактов нет. Никого. Нет, не кусали. Нет, лихорадки не было. Да, я уверен. Абсолютно. На сто процентов. Даже на двести. Аарон смотрел на него с недоверием. Это читалось в его глазах, в том, как он сжимал планшет, в том, как его палец зависал над экраном, прежде чем записать ответ. — Ты врёшь, — сказал он на третий день. — Ты уже говорил, — ответил Нил, не открывая глаз. — И скажу ещё раз. Ты врёшь про укусы. Нил медленно сел на койке. Посмотрел на Аарона. Тот стоял за стеклом, скрестив руки на груди. Взгляд — тяжёлый, цепкий, как у хирурга, который уже мысленно разрезает пациента. — Покажи ногу, — сказал Аарон. — Зачем? — Затем, что я врач. И затем, что если ты врёшь про укусы, ты — угроза для всего корабля. Нил замер. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — глубже, быстрее, как будто пыталось наверстать потерянное за ту долю секунды, когда время остановилось. В ушах зашумело, в висках застучало. Он почувствовал, как под скафандром выступает холодный пот — липкий, противный, выдающий страх. Он знал: его регенерация была быстрой. Слишком быстрой. Укус, который должен был гноиться и чернеть неделями, затянулся за несколько часов. На месте рваной раны осталось только розовое пятно — как будто он просто ударился или натёр скафандром. Но вдруг они заметят? Вдруг у них есть приборы, которые видят больше, чем просто кожу? Вдруг они смогут определить, что ткань под этим пятном — не человеческая? Не совсем человеческая? Нил рискнул. Он приподнял штанину на левой ноге — медленно, осторожно, чтобы не вызвать подозрений. Скафандр зашуршал, ремни на поясе заскрипели. Аарон наклонился ближе к стеклу, прищурился. Укуса не было. Только розоватое покраснение размером с монету — чуть более тёплое, чем остальная кожа, чуть более гладкое на ощупь. — Ты ударился, что ли? — спросил Аарон после долгой паузы. — Да, — только и сказал Нил. Голос не дрогнул. Хорошая ложь — это просто ещё одна правда, которую никто не проверял. Аарон ещё несколько секунд смотрел на его ногу. Потом выпрямился, что-то записал в планшете. — В следующий раз, — сказал он, — снимай штаны полностью. Я должен осмотреть тебя целиком. Нил кивнул. Не спорил. Не огрызался. Просто кивнул. Аарон ушёл. А Нил остался сидеть на койке, глядя в стеклянную стену, и чувствовать, как сердце постепенно замедляется. Сто двадцать ударов в минуту. Сто. Восемьдесят. Шестьдесят. Он подтянул колени к груди и уткнулся в них лбом. Плохо, — подумал он. — Очень плохо. День четвёртый. Скука Нил начал сходить с ума от скуки. Не от страха. Не от боли. Не от одиночества — к одиночеству он привык ещё в лаборатории, когда отец запирал его в изоляторе на неделю, просто чтобы посмотреть, что будет. А от скуки. От того, что нечем занять руки. Нечем занять голову. Нечем занять глаза, кроме как смотреть на трещину в потолке и считать секунды до следующего мигания ламп. Он перечитал надпись на кране: «HOT» и «COLD». Семь раз. Потом прочитал задом наперёд: «TОH» и «DLOС». Не помогло. Он сосчитал все винтики на камерах. Сорок три. Потом пересчитал — сорок два. Один куда-то пропал. Или ему показалось. Он попытался вспомнить все протоколы, которые ему говорил Аарона иногда. Протокол 7, протокол 12, протокол 19, протокол 34. Правила эвакуации. Правила голосования. Правила поведения при чипе. Он повторял их вслух, как мантру, пока голос не сел. Протокол 7. Ничего не вносить за борт без досмотра. Протокол 12. При обнаружении заражённого немедленно сообщить капитану. Протокол 19. Каждый член экипажа обязан проходить медосмотр раз в три дня. Протокол 34. При голосовании каждый голос имеет вес. Он повторял их снова и снова. И снова. Потом он начал говорить с камерами. Не короткими фразами, как в первый день, а всерьёз — как со старыми друзьями, которым можно рассказать всё. — Знаете, — сказал он камере над дверью, — у меня в детстве была игрушка. Плюшевый кролик. Отец отобрал его, когда мне было шесть. Камера молчала. — Думаю, он его выбросил. Или сжёг. Или, может, использовал для каких-нибудь своих опытов. Проверял, как долго игрушка сохраняет запах ребёнка. Отец мог. Он мог всё, что угодно. Он замолчал. Посмотрел на камеру, в её красный немигающий глаз. — У вас тут есть игрушки? — спросил он. — Нет, серьёзно. Я хочу плюшевого кролика. Или хотя бы мячик. Мячик подойдёт. Камера не ответила. — Ну и пожалуйста, — буркнул Нил и отвернулся к стене. Через час он снова заговорил — с камерой в вентиляции. — А вы знаете анекдот? Нет? Я тоже нет. Отец не рассказывал анекдотов. Говорил, что юмор — это защитный механизм слабых. Что сильные люди не шутят. Что смех — это признак того, что ты не контролируешь ситуацию. Пауза. — Но он ошибался. Я видел, как он смеялся. Один раз. Когда эксперимент удался. Когда я не умер после шестой инъекции. Он стоял по ту сторону стекла и улыбался. Не смеялся — улыбался. Как будто я был не человеком, а удачным опытом. Нил замолчал. В горле стоял комок, который никак не проглатывался. — Кролика мне, пожалуйста, — сказал он тихо. — Или мячик. Мне не нужен большой мячик. Маленький. Чтобы было что сжимать в руке. Камеры молчали. Нил закрыл глаза и притворился, что спит. --- На четвёртый день Аарон пришёл снова. С тем же планшетом. С теми же вопросами. Нил отвечал с откровенной скукой — заученными словами, как робот, который повторяет одну и ту же программу. Нил Джостен. С заражённых земель. Бежал. Один. Не заражён. Нет, не кусали. Да, всё в порядке. Нет, лихорадки не было. Аарон смотрел на него с подозрением, но вопросов больше не задавал. — Ты скучаешь? — спросил он вместо этого. Нил поднял голову от подушки. — А это видно? — Голос был ленивым, почти сонным. — Ты говорил с камерами, — сказал Аарон. — Это записывается. Нил замер на секунду. Потом усмехнулся — коротко, без тепла. — А вы, я смотрю, подглядываете. — Мы следим за порядком. — Порядок у вас, значит, такой — подглядывать за людьми в туалете? — Нил приподнялся на локте. В глазах его заплясали бесячие искорки. — Слушай, Аарон, если тебе так нравится смотреть, как я справляю нужду, мог бы просто попросить. Я бы станцевал. Аарон скривился — быстро, как от кислого лимона. — Ты психически нестабилен, — сказал он. — Это я зафиксирую в отчёте. — Фиксируй, — пожал плечами Нил. — Всё равно я не собираюсь здесь задерживаться. — Это не тебе решать. — Конечно, не мне. Это всегда решает кто-то другой. В голосе Нила прозвучало что-то такое, что заставило Аарона поднять голову от планшета. Что-то горькое. Что-то старое. Что-то такое, что не вязалось с его молодостью и ленивой усмешкой. Аарон хотел что-то сказать — но передумал. Записал что-то в планшете и ушёл. Нил остался один. Он снова лёг на койку, уставился в потолок. Трещина. Она больше не казалась длиннее. Просто была. Как и он. Просто был. В стеклянной коробке. С восемью красными глазами. — Кролика мне, — сказал он в потолок. — Просто кролика. Никто не ответил. День пятый. Тишина На пятый день никто не пришёл. Нил проснулся в восемь утра — как по расписанию, хотя расписания у него не было. Просто организм привык. Встал, потянулся, хрустнул шеей. Сделал три шага к стене. Коснулся её пальцами. Холодная. Влажная. Развернулся. Три шага обратно. Потом он сел на койку и стал ждать. Ждал час. Два. Три. Никто не пришёл. Камеры смотрели, лампы мигали, гул двигателей гудел на одной ноте. Но людей не было. Нил начал беспокоиться. Не потому, что ему нужны были их вопросы. А потому, что тишина была слишком громкой. Слишком плотной. Она давила на уши, на голову, на грудь, как вода на большой глубине. Он встал и подошёл к стеклу. Прислонился лбом к холодной поверхности. Выдохнул. Стекло запотело. — Есть кто? — спросил он громко. Никто не ответил. — Я говорю, есть тут кто-нибудь?! Голос ударился о стены камеры, вернулся эхом, искажённым, чужим. Тишина. Нил ударил кулаком по стеклу. Ладонь заныла, костяшки заболели. — Эй! — закричал он. — Я знаю, что вы меня слышите! Ответьте! Ничего. Он стоял у стекла, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри нарастает паника. Липкая, холодная, знакомая. Такая же, как в лаборатории, когда отец оставлял его одного на три дня — без еды, без воды, без света. Просто чтобы посмотреть, как он будет выть. Он не будет выть. Он не будет. Нил отошёл от стекла, сел на койку, обхватил колени руками. Закрыл глаза. Начал дышать — медленно, глубоко, как учил себя в детстве. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Он просидел так несколько часов. Не открывая глаз. Не двигаясь. Только дышал. А когда открыл глаза — наступил вечер. Лампы в коридоре всё так же мигали. Камеры всё так же смотрели. Но людей не было. И не будет, понял Нил. Не сегодня. Он лёг на койку и уставился в потолок. Трещина. Она стала длиннее. Или ему просто показалось. День шестой. Книга На шестой день Аарон пришёл. Нил услышал его шаги ещё издалека — быстрые, нервные, цокающие по металлическому полу. Открыл глаза, сел на койке. Под глазами были тёмные круги, лицо — бледное, небритое. Он не спал этой ночью. Или спал, но плохо. Он не помнил. Аарон подошёл к стеклу. В руках у него была книга — потрёпанная, с загнутыми углами, будто её читали сто раз и сто раз бросали об стену. Название кричало само за себя: «Протоколы и правила корабля "Икар-7". Издание третье, дополненное». Аарон передал книгу через маленький шлюз — тот самый, через который ему приносили еду. Толкнул её внутрь, и она глухо шлёпнулась на металлический пол. — У тебя скоро закончится карантин, — сказал он. Голос был усталым, будто он повторял это в сотый раз разным людям. — Поэтому, чтобы не лежать без дела, выучи все протоколы. Наизусть. Нил взял книгу. Она была тяжёлой — страниц триста, не меньше, бумага тонкая, почти прозрачная — экономили ресурсы. Открыл первую попавшуюся страницу. Протокол 7. Протокол 12. Те самые, которые он уже знал. — А если я не выучу? — спросил Нил, не поднимая головы. — Тогда ты не выйдешь отсюда. — А если я выучу, но не сдам экзамен? — Тоже не выйдешь. Нил поднял голову. Посмотрел на Аарона. — А если я выучу, сдам экзамен, но потом нарушу какой-нибудь протокол? Аарон усмехнулся — коротко, без тепла. — Тогда тебя выставят за борт. — Понятно. — Нил закрыл книгу. — У вас тут весело. — Привыкай, — сказал Аарон и ушёл. Нил остался один с книгой в руках. Он открыл её на первой странице и начал читать. Протокол 1. Каждый член экипажа обязан знать своё место. Протокол 2. Капитан имеет право вето на любое решение. Протокол 3. При отсутствии капитана его полномочия переходят к старшему помощнику. Протокол 4. Голосование проводится только в присутствии не менее двух третей экипажа. Протокол 5. Результаты голосования фиксируются и хранятся в течение всего полёта. Протокол 6. Любой член экипажа может запросить пересмотр результатов голосования при наличии новых доказательств. Протокол 7. Ничего не вносить за борт без досмотра. Протокол 8. О любом неисправности оборудования немедленно сообщать старшему механику. Протокол 9. Запрещено использовать аварийные выходы без приказа капитана. Протокол 10. При обнаружении постороннего предмета на борту немедленно сообщить капитану. Нил читал, и постепенно в голове складывалась картина. Этот корабль был не просто местом, где жили люди. Это была система. Механизм. Часы, в которых каждая шестерёнка знала своё место. И если одна шестерёнка выпадала — её выбрасывали. Или голосовали. Он дошёл до протокола 34 — про голосование — и перечитал его три раза. «Каждый голос имеет вес. Решение большинства окончательно. Воздержание приравнивается к голосу против». Воздержание приравнивается к голосу против. Нил перечитал эту фразу ещё раз. Потом ещё. У Нила возник один вопрос. Он ждал подходящего момента, и момент наступил, когда Аарон пришёл вечером — проверить, как идут дела с протоколами. — Аарон, — позвал Нил, чтобы тот обратил на него внимание. Аарон издал звук, который можно было принять за «Мм». Даже не поднял головы. — В одном из протоколов написано, что нужно голосовать, обдумав решение с другими членами экипажа, чтобы выставить кого-то за борт. — Нил сделал паузу, собираясь с мыслями. — Зачем вы кого-то выбрасываете? Если вы проверяете людей досконально, вряд ли каждый раз попадается заражённый. Или вы ошибаетесь чаще, чем хотите признать? Аарон выдохнул устало — будто каждый день то и дело отвечал на одни и те же вопросы. Будто сам себя в этом ненавидел. — Обычно мы выставляем за борт не только заражённых, — начал он, понизив голос. — Но и обычных членов экипажа. Нил замер. Книга выпала из рук и глухо шлёпнулась на пол. — Это как? И зачем? — Нил подался вперёд, упёршись ладонями в стекло. Глаза сузились. Аарон помолчал. Посмотрел по сторонам — хотя в коридоре никого не было, только камеры. Камеры смотрели всегда. — На борту бывают не только заражённые, но и убийцы, воры, насильники. И те, кто устраивает саботаж на корабле: ломает оборудование, отравляет еду, портит воздух. Если бы мы оставляли таких людей в тюрьмах или ещё где-то, то… — То ресурсов на всех не хватит, — закончил Нил за Аарона. Это было даже не предположение. Это был приговор, который Нил прочитал между строк. Аарон кивнул. Один раз. Жёстко. — А были случаи, когда вы выставляли невинных? — спросил Нил. Голос его сел. — Возможно, были, — ответил Аарон, и в его глазах на секунду промелькнуло что-то живое — боль? стыд? страх? — но тут же исчезло. — Лучше уж на всякий случай, чем ничего не делать. Ошибка — это ресурс. Невиновный — это тоже ресурс. Если мы ошибаемся, мы теряем одного человека. Если мы ошибаемся в другую сторону — мы теряем всех. Он помолчал, давая словам осесть. — Но без этого никак. Если бы не протоколы и не совещания, мы давным-давно погибли бы из-за кучки идиотов. — Аарон посмотрел на Нила в упор, и в этом взгляде было предупреждение. — Сейчас мы не в том состоянии, чтобы думать о морали. Мораль — это роскошь для сытых. А мы голодны. Нил молчал. В голове крутилась одна и та же мысль: они выбрасывают людей. Не заражённых. Просто тех, кто не вписался. — А ты видел заражённых вблизи? — спросил Нил, меняя тему. Ему нужно было отвлечься. Нужно было понять, с кем он имеет дело. Аарон на несколько секунд замолчал. Он смотрел в глаза Нила, и было видно — он думал, что сказать. Правду или красивую ложь. — Да. Видел. — Голос был пустым, без единой эмоции. Слишком пустым. — Я в конце концов учёный и врач на этом корабле. Мне приходилось вскрывать их. Изучать. Пытаться найти лекарство, которого нет. Нил сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — А ты? — спросил Аарон. — Ты видел их вблизи? Нил хотел ответить «да» — но запнулся. Язык прилип к нёбу. Вблизи? Он видел, как они разрывают людей. Как они шли на него самого. Как один из них укусил его за ногу. Но это было не «вблизи». Это было слишком близко. Вблизи — это когда ты можешь дотронуться. А когда они в тебе — это уже не «вблизи». Это — внутри. — Видел, — сказал он наконец. — Достаточно. Аарон кивнул, будто проверял свою догадку. Будто знал ответ раньше, чем спросил. — Тогда ты знаешь, почему мы не можем позволить себе быть мягкими. — Знаю, — тихо сказал Нил. — Но это не значит, что мне это нравится. Он закрыл книгу и посмотрел в потолок. Трещина. Она смотрела на него, как и камеры. Как и лампы. Как и весь этот корабль. Интересно, — подумал Нил. — За кого бы я проголосовал, если бы меня попросили? И кто бы проголосовал за меня? Ответа не было. День седьмой. Экзамен Аарон снова пришёл. Снова те же вопросы. Нил отвечал как робот — заученным текстом, без эмоций, без запинки, глядя в стену над головой Аарона, чтобы не видеть его лицо. А потом Аарон начал задавать вопросы по протоколам. — Протокол 12, — сказал он. — При обнаружении заражённого немедленно сообщить капитану. Самостоятельное уничтожение запрещено. Нарушение карается немедленным выставлением за борт. — Протокол 19. — Каждый член экипажа обязан проходить медосмотр раз в три дня. Отказ карается изоляцией. Принудительный осмотр — с двумя свидетелями. — Протокол 7. — Ничего не вносить за борт без досмотра. — Нил усмехнулся уголком губ. — Даже книги? — Даже воздух, — серьёзно ответил Аарон. — Протокол 34. — При голосовании каждый голос имеет вес. Решение большинства окончательно. Воздержание приравнивается к голосу против. — Нил сделал паузу. — Жестокая формулировка. — Это не формулировка. Это реальность. Аарон оторвал взгляд от планшета. Впервые за всё время он выглядел… удовлетворённым? Невозможно было разобрать на его усталом лице. — Протокол 45. — Запрещено покидать корабль без скафандра. Нарушение карается — А не учили. Ты же сказал учить до 40-го. Аарон поднял бровь. — А ты запомнил, что я сказал? — Я запоминаю всё, — ответил Нил. — Это моя работа. Пауза. — Какая работа? — спросил Аарон. — Выживать. Аарон смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул — то ли себе, то ли Нилу. — Ладно. Хватит. Он сделал пометку в планшете. — Завтра в восемь утра дверь откроется. Не опаздывай. Нил кивнул. Спросил, не надеясь на ответ: — Какая у меня оценка? Аарон посмотрел на него с таким выражением, будто Нил спросил, какая сегодня погода на Марсе. — Восемь из десяти. Запомнил не всё, но достаточно, чтобы не убить себя в первую же неделю. Нил лёг на койку. Посмотрел в потолок. Трещина. Она всё ещё была там. Но теперь она казалась не угрозой, а просто деталью. Как камеры. Как лампы. Как гул двигателей. — Кролика мне принеси, — сказал Нил в потолок. — В качестве подарка за хорошую учёбу. Аарон, который уже уходил, замер на пороге. — Чего? — Кролика, — повторил Нил. — Плюшевого. Или мячик. Мне не принципиально. Аарон посмотрел на него так, будто Нил только что попросил луну с неба. — Ты идиот, — сказал он и ушёл. Нил улыбнулся — впервые за семь дней. Улыбка была кривой, неловкой, почти болезненной. Но это была улыбка. — Спасибо, — сказал он пустоте. — Ты тоже ничего. --- День восьмой. Выход В восемь утра за Нилом пришёл высокий человек в голубом скафандре. Он улыбался. Не так, как улыбаются чужим людям на пороге. Не вежливо. Не натянуто. А по-настоящему — широко, открыто, почти до ушей. Как будто жизнь для него была не жизнью, а бесконечным праздником, на который он случайно забыл пригласить всех остальных. И теперь ему было немножко стыдно, но не настолько, чтобы перестать улыбаться. — Привет! — сказал он, когда дверь открылась. — Ты ведь Нил, да? А я Ники. Мне сказали тебе тут всё показать. Всё-всё, от реактора до столовой. Ден сказала: «Ники, только без твоих шуточек». А я, между прочим, никогда не шучу. Ладно, шучу. Но только по делу. Нил стоял посреди камеры и моргал. Свет в коридоре был ярче, чем в карантине, — он резал глаза, заставлял щуриться. После семи дней в полумраке каждый луч казался ударом. — Ты чего такой бледный? — спросил Ники, не дожидаясь ответа. — Не высыпался? Аарон сказал, ты всё протоколы выучил. Молодец, между прочим, я их до сих пор путаю. Особенно про голосование — там всё так сложно. И про реактор — я там ничего не понимаю, просто нажимаю кнопки, которые мне скажут. Если честно, я вообще не должен был быть на этом корабле, но так вышло, и теперь вот… Нил молча кивнул. Он чувствовал себя неловко — слишком долго он был один, слишком долго его единственным собеседником был Аарон с его допросами и камеры с красными глазами. Живой голос, да ещё и такой быстрый, резал слух. Слова накладывались друг на друга, превращались в кашу. — Пойдём, пойдём, — Ники махнул рукой и зашагал вперёд, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли Нил за ним. — Экскурсия начинается. Ты голоден? Потому что я — да. С утра ещё не ел. А ты как? В карантине кормили? Обычно кормят, но Аарон говорит, что еда там отвратительная. Хотя Аарон всегда так говорит. Он вообще ничем не доволен. Кроме своих анализов. Нил пошёл следом. Не потому, что хотел. Потому что не знал, что ещё делать. Коридоры оказались узкими — такие узкие, что два человека не могли разойтись, не задев плечами. Низкие потолки давили, как в карантине, но здесь хотя бы были лампы — тусклые, жёлтые, мигающие в том же ритме, что и в коридоре за стеклом. Сорок семь секунд. Нил засёк. Всё то же. Стены — из серого металла, покрытого царапинами и пятнами ржавчины. Воздух — спертый, с запахом рециркуляции, дешёвого кофе и ещё чего-то — горелого пластика? озона? Ники говорил без остановки, но Нил не слушал. Он смотрел на двери. Каждая дверь была с кодовым замком и камерой сверху — такими же красными глазами, как в карантине. Нил насчитал семь дверей, пока они шли. За каждой — что-то гудело, щёлкало, переливалось. Корабль жил своей жизнью, независимо от того, кто на нём был. — А это, — Ники остановился у одной из дверей, обвёл рукой, как фокусник, показывающий трюк, — столовая. Еда — так себе, но горячая. И иногда даже вкусная, если повезёт и повар не пересолит. — Он прищурился, глядя на Нила. — Ты точно голоден. У тебя глаза голодные. Знаешь, как у щенка, которого неделю не кормили. Нил не ответил. Желудок сжался в тугой комок при одном только слове «еда». — Но сначала — к капитану, — сказал Ники, сворачивая в другой коридор. — Ден сказала привести тебя, как только ты выйдешь. Она у нас строгая, но справедливая. Ты не бойся. Она не кусается. В отличие от некоторых. — Я не боюсь, — сказал Нил. Слишком быстро. Слишком резко. Ники оглянулся на него и подмигнул. — Вот и правильно. На этом корабле бояться бесполезно. Всё равно всё закончится голосованием. Нил не знал, как это понимать. Шутка? Предупреждение? Ни то, ни другое? — Шучу, — добавил Ники, но улыбка у него была странная. — Или нет. Узнаешь. Он шёл и рассказывал, что где устроено: где реактор, где кислородная станция, где капитанский мостик, где медотсек, где склад с инструментами, где туалеты, где душ. Говорил без остановки, сыпал названиями, как горохом. Нил ловил себя на мысли, что ему это даже нравится. Голос Ники заглушал гул мотора. Заглушал мысли. Заглушал красные глаза камер, которые смотрели на него из каждого угла. — А почему ты здесь? — спросил Нил, когда Ники на секунду замолчал, чтобы перевести дыхание. Ники обернулся. Улыбка его стала чуть менее широкой. — В каком смысле? — Ну, на корабле. Ты сказал, что не должен был быть здесь. А оказался. Почему? Ники пожал плечами — слишком легко, слишком беззаботно для такого вопроса. — Долгая история. Расскажу как-нибудь за ужином. Если, конечно, нас не выставят за борт до этого. — Это часто случается? — спросил Нил. — Что именно? Ужины? Да, каждый день. — Ники снова улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — А выставления... Ну, бывает. Они свернули за угол, и Нил увидел дверь. Не такую, как все. Большую, металлическую, с надписью «НАВИГАЦИЯ — ТОЛЬКО ДЛЯ КАПИТАНА» красными буквами. Под надписью — камера. Красный глаз смотрел прямо на него. Ники постучал — три раза, костяшками. Негромко, вежливо. — Ден! — позвал он. — Я привёл новенького! Ответа не было. Ники постучал снова. — Ден? Тишина. Потом — крик. Не отсюда. Издалека. С другого конца корабля. Женский голос, сорванный, почти нечеловеческий: — Я НЕ ВИНОВАТА! Я НЕ УБИВАЛА! ПРАВДА! Ники замер. Улыбка сползла с его лица — медленно, как вода из ванны. Он смотрел в сторону крика, и в глазах его было что-то такое, чего Нил не видел раньше. Страх? Нет. Не страх. Тревога. Тяжёлая, липкая, знакомая. — Что это? — спросил Нил. Ники не ответил. Он уже шёл в сторону крика — быстро, почти бегом, забыв про Нила. Нил пошёл за ним. Потому что не знал, что ещё делать. Голосование Они вышли к столовой. Народу было много — человек тринадцать, считая его с Ники. Все в скафандрах разных цветов: красный, синий, жёлтый, зелёный, серый. Они стояли полукругом, глядя в центр, где двое — высокий мужчина в синем и тот самый человек в чёрном — держали за локти девушку. Она была молодой — может, чуть старше Нила, — с растрёпанными тёмными волосами и бледным, мокрым от слёз лицом. Скафандр на ней съехал, открывая плечо. Ноги скользили по полу — она пыталась вырваться, но парни держали крепко. — Я НЕ ВИНОВАТА! — кричала она. Голос срывался на визг, на хрип, на всхлип. — ЭТО ОШИБКА! КАМЕРЫ ВРУТ! Никто не отвечал. В центре комнаты стояла девушка в сиреневом скафандре — невысокая, но выше Нила,с светлыми волосами, в кончиках покрашенными разными цветам , собранными в тугой пучок. В руках у неё был планшет, на экране — изображение с камеры. Она повернула планшет так, чтобы всем было видно. — Дженни Смол, — сказала она. Голос был спокойным, почти равнодушным. Как у человека, который делает это каждый день. — Ты признаёшь, что убила Лиама и Камиллу? — НЕТ! — закричала Дженни. — Я НЕ УБИВАЛА! ЭТО НЕ Я! РЕНЕ ТЫ ВЕДЬ ЗНАЕШЬ ЧТО ЭТО НЕ Я — Вот доказательства. — Рене увеличила изображение. — Камера зафиксировала тебя в коридоре рядом с местом убийства в момент смерти Лиама. Кровь на твоих руках. Отпечатки на орудии. — ЭТО ПОДСТАВА! — Дженни рванулась, но парни удержали. — КТО-ТО ПОДСТАВИЛ МЕНЯ! — Дженни. — Голос девушки в сиреневом стал жёстче. — Я говорю в последний раз. Ты признаёшься? Тишина. Дженни опустила голову. Плечи её тряслись. Слёзы капали на пол, на её порванный скафандр, на руки тех, кто её держал. — Нет, — сказала она. Тихо. Обречённо. Девушка в сиреневом кивнула. Обвела взглядом комнату. — Тогда начнём голосование. Кто хочет проголосовать за то, чтобы выбросить Дженни за борт? Нил смотрел, как опускаются головы. Одна за другой. Как люди, не глядя друг на друга, нажимают на красные кнопки на своих мониторах. Как лица становятся пустыми — будто они делают это каждый день. Будто это обычная работа. Он посмотрел на Ники. Тот стоял бледный, сжав челюсть так, что заиграли желваки. Руки его дрожали. Он смотрел на свой монитор — и не нажимал. Палец застыл над красной кнопкой. Висел в воздухе. Ники смотрел на экран, на Дженни, снова на экран. — Ники, — тихо сказал Нил. — Ты как? Ники вздрогнул, будто его выдернули из глубокого сна. — Я... — Он запнулся. Глотнул воздух. — Я не успел. И убрал руку. Нил посмотрел на монитор Ники — тот погас. Голосование закончилось. — Результаты, — объявила девушка в сиреневом. — Десять «за», двое против. Решение принято. Дженни зарыдала — громко, навзрыд, содрогаясь всем телом. Её поволокли к выходу. Она не сопротивлялась. Не кричала. Только плакала. — Отведите её в шлюз, — сказал кто-то. Нил смотрел, как её уводят. Смотрел на её трясущиеся плечи, на её мокрое лицо, на её глаза — пустые, мёртвые. И думал: Это мог быть я. Он перевёл взгляд на Ники. Тот стоял, опустив голову, и сжимал кулаки. — Пойдём, — сказал Ники, не поднимая глаз. — Экскурсия окончена. Он пошёл прочь, не оборачиваясь. Нил пошёл за ним. Гул двигателей гудел на одной ноте. Камеры смотрели. Корабль жил своей жизнью