Один из нас // One of us

Эндрю пошёл вперёд, в сторону столовой — широким, пружинистым шагом человека, который знает, куда идёт, и которому плевать, идёт ли кто-то за ним. Нил плёлся чуть поодаль, стараясь держать дистанцию — не слишком близко, чтобы не напрашиваться на разговор, но и не слишком далеко, чтобы не заблудиться в лабиринте серых коридоров. Он быстро понял, куда они направляются — в сторону душевых. Надежда на то, что можно будет просто рухнуть в койку, не помывшись, рассыпалась в прах. В коридоре было тихо. Тишина здесь была особенной — не вакуумной, не мёртвой, а какой-то выжидающей, как будто стены прислушивались к каждому шагу. Только где-то далеко, за несколькими переборками, гудел двигатель — низко, ровно, почти инфразвуком, и этот звук создавал ощущение, что весь корабль — живое существо. Огромное, металлическое, с горячими кишками труб и стальными рёбрами переборок. Оно дышало — медленно, тяжело — и перекатывало воздух в своих лёгких-вентиляциях. Нил невольно задержал взгляд на спине Эндрю. Даже через плотную ткань скафандра было видно, как она широка — не просто широка, а развита, как у человека, который годами таскал тяжести, дрался или просто знал, что его тело — единственное оружие, которому можно доверять. Лопатки едва заметно двигались под тканью в такт шагам — хищно, плавно. Нил отвернулся и уставился в стену. Не пялься, Джостен. Ты не в лаборатории, здесь за это не платят. Оба оказались в столовой. Пусто, только несколько стульев сдвинуты к стене, да на дальней панели мерцает красным индикатор системы — моргает в ритме, который Нил уже начал узнавать. Эндрю уверенно повернул налево, туда, где, как оказалось, была дверь — низкая, неприметная, сливающаяся с серой панелью стены так идеально, что Ники, когда показывал корабль, прошёл мимо, даже не взглянув в её сторону. Нил мысленно поставил галочку: «Ники — плохой экскурсовод». Эндрю ткнул пальцем в сенсорную панель. Дверь открылась с тихим, почти интимным шипением, выпустив облачко тёплого, влажного воздуха. Пахло металлом, дешёвым мылом и чем-то ещё — старой плиткой, нагретой водой, чужим потом, который въелся в стены за много лет. — Экономь воду, — бросил Эндрю, не оборачиваясь, и шагнул внутрь. Он стянул чёрный скафандр за несколько секунд — привычно, механически, как будто раздевался сотни раз в этом самом помещении, на этом самом кафеле. Молния, ремни, застёжки — всё щёлкало и отстёгивалось в идеальном порядке. Нил для приличия отвернулся. Уставился в стену, на которой тянулась тонкая трубка, покрытая каплями конденсата. Капли медленно ползли вниз, оставляя мокрые дорожки на ржавом металле. Сзади послышались звуки: скрип ремней, шорох ткани, глухой стук ботинок о плитку — один, другой. А потом — шаги. Легкие, почти бесшумные, но почему-то отдающиеся в позвоночнике. Эндрю прошёл мимо, направляясь к последней кабинке — самой дальней, в углу. Нил краем глаза уловил движение, но смотреть прямо не стал. Из уважения. Или из трусости. Он ещё не решил. Но когда Эндрю открывал дверцу, Нил всё же скосил взгляд. Без скафандра Эндрю казался меньше — компактнее, но не слабее. Исчезли громоздкие наплечники, исчезли ремни с инструментами, и остался просто человек. Кожа была бледной, почти белой в тусклом, флуоресцентном свете душевой — как будто он вообще никогда не видел солнца. На коже — сетка старых шрамов. Некоторые тонкие, как нитки, другие — широкие, рваные, с неровными краями. «Звезда» на левом предплечье — несколько точечных следов, похожих на уколы. Глубокий рубец на боку, похожий на след от ножа. И длинный, изогнутый, как молния, — на лопатке. Нил замер. Сердце ёкнуло где-то в районе горла. «Кто тебя так?» — чуть не спросил он вслух, но язык прилип к нёбу. Вопрос был слишком личным. Слишком опасным. Слишком похожим на те вопросы, которые задают перед тем, как исчезнуть. Но дверь кабинки уже закрылась — щёлкнула задвижка, зашуршала шторка, — и через секунду оттуда послышался звук льющейся воды. Резкий, дробящийся о кафель, разбивающий тишину на тысячи маленьких брызг. Только тогда Нил начал раздеваться. Он действовал быстро, почти панически — пальцы дрожали, путались в пряжках и липучках. Скафандр снялся тяжело, прилип к телу в тех местах, где Нил вспотел после всех сегодняшних приключений. Ткань противно чавкнула, отделяясь от кожи, и Нил отбросил его в сторону, как сброшенную змеиную кожу. Холодный воздух коснулся голого тела, и он поёжился — мурашки побежали от шеи до пяток. Шрамов на его теле было больше, чем на теле Эндрю. Намного больше. Некоторые — старые, белые, почти незаметные на бледной коже, как паутина. Другие — розовые, свежие, ещё не успевшие как следует затянуться, с неровными, воспалёнными краями. Следы от уколов на сгибах локтей — целые созвездия, точки и запятые, которые складывались в предложения, которые Нил не хотел читать. Круглые отметины от электродов на груди. Тонкая, ровная линия на животе — от пупка до ребра, результат какой-то давней, полузабытой операции. Нил старался не смотреть на себя в мутное металлическое отражение перегородки. Иногда не знать — это милосердие. Он вошёл в соседнюю кабинку — ту, что слева, подальше от Эндрю, — и встал под воду, прикрыл глаза и постарался ни о чём не думать. Нил специально повернул кран до упора влево, чтобы полилась горячая вода — почти обжигающая, такая, от которой кожа краснеет, а дыхание перехватывает. Хотелось почувствовать хоть какое-то тепло, которое не связано с бегом, паникой, ударом тока или чужими взглядами. Горячий поток лился по телу, собираясь в лужицы на ключицах, стекая по груди, по животу, по ногам. Кожа горела, но сейчас ему было плевать. Только бы не холодно. Только бы не та ледяная дрожь, которая пробирала до костей. Нил не любил холодную воду. Вообще не переносил. Она всегда напоминала о лаборатории. О тех днях, когда его тело перестало принадлежать ему — если вообще когда-то принадлежало. Отец или его помощники — Нил перестал запоминать лица после третьего года — помещали его в ванну с ледяной водой. Проверяли, как долго он сможет продержаться, как быстро его сердце начнёт сдавать, где грань между живым и… всё ещё живым, но уже почти мёртвым. Сколько времени пройдёт, прежде чем он начнёт кричать. Кричал он всегда. Они всегда записывали. Нил помнил, как его трясло — крупно, неконтролируемо, так, что стучали зубы, а мышцы сводило судорогой. Помнил, как терял сознание — сначала темнело перед глазами, потом мир сжимался в точку, потом — ничего, просто чернота, мягкая и тёплая, как мамины руки до того, как всё пошло не так. А когда приходил в себя, оказывалось, что прошло всего несколько минут, а холодная вода всё так же сжимает лёгкие, и его опять не отпустили. «Повторим», — говорил отец, и голос его был спокойным, как у диктора прогноза погоды. И они повторяли. Нил мотнул головой, отгоняя воспоминания. Вода текла по лицу, смешиваясь с тем, что могло быть слезами, а могло быть просто водой. Он взял флакон с гелем для душа — дешёвым, жидким, почти без запаха, из тех, что закупают оптом на три месяца вперёд, — и начал намыливать волосы. У него были густые, почти кудрявые волосы. Медные, как монетка — как говорили в лаборатории, когда готовили его к очередному осмотру. Когда он был маленьким, мать любила запускать в них пальцы, перебирать завитки, заплетать что-то смешное и нелепое. А потом лаборатория, и волосы стали просто ещё одной деталью, за которой нужно ухаживать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Длинные волосы — это подозрительно. Короткие — ещё подозрительнее. Нил нашёл золотую середину: небрежный хаос, который не требовал ухода, но выглядел достаточно ухоженным, чтобы не вызывать вопросов. Мочить их было сложно — вода долго скатывалась с завитков, не желая впитываться. Нил привычно провёл пальцами по голове, разгоняя пену, и прикрыл глаза. Вода шумела. Пар наполнил душевую кабинку, оседая на стенках крупными каплями, которые медленно ползли вниз, оставляя мокрые дорожки. Нил полностью ушёл в себя — в ритмичные движения, в тепло, в забытьё, в ту точку между сном и явью, где не было ни отца, ни лаборатории, ни укусов, ни голосований. Он не слышал, как перестала течь вода в соседней кабинке. Он не слышал, как открылась и закрылась дверца душа — мягкий хлопок задвижки. И он не слышал шагов Эндрю, который уже вышел, вытерся и теперь, вероятно, одевался где-то там, за перегородкой, в полумраке душевой. Нил остался один. Под горячей водой. В коконе из пара и тепла. И впервые за долгое время ему стало почти спокойно. --- Нил закончил мыться и, не вытираясь, начал одеваться. Полотенце? Он просто забыл о существовании вещи под названием «полотенце». В лаборатории их выдавали строго по расписанию — одно на неделю, размера носового платка. Здесь, видимо, было так же. Капли воды всё ещё стекали с его плеч, с волос, с кончика носа, оставляя мокрые следы на внутренней одежде. Сначала — облегающая водолазка. Каждый член экипажа носил такие: тонкие, почти как вторая кожа, они не сковывали движений и быстро сохли. На ощупь — как неопрен, только мягче. Нил натянул её через голову, и влажная ткань неприятно прилипла к телу, облепила плечи, грудь, подчеркивая каждый изгиб мышц — и каждый шрам. Он быстро одёрнул её пониже, прикрывая живот. Осталось надеть только верхнюю часть скафандра. Но Нил решил одеться полностью уже в раздевалке — не хотелось возиться с застёжками в духоте кабинки. Он вышел из душа и сразу увидел Эндрю. Тот стоял у скамьи, прислонившись плечом к стене, и был почти одет — только чёрная водолазка плотно облегала его торс, заправленная в ремень. Ботинки ещё не зашнурованы, скафандр висел на вешалке сбоку. И это было… заметно. Широкие плечи, которые Нил уже отметил раньше, теперь казались ещё шире — ткань натягивалась на них, как паруса на ветру. Развитая грудь, и даже кажется, пресс — всё это проступало сквозь тонкую чёрную материю, как статуя под мокрой простынёй. Нил поймал себя на мысли, что рассматривает дольше, чем нужно. Задержался на линии челюсти, на шее, на том, как водолазка облегает талию — слишком узкую для таких плеч. Он резко отвернулся. Не пялься, Джостен. Не будь извращенцем. Нил встал к Эндрю спиной и начал натягивать скафандр. Пальцы слушались плохо — то ли ещё не отошли от горячей воды, то ли дрожали от чего-то другого. Молния на спине никак не хотела застёгиваться — ткань застревала в замке, пальцы соскальзывали, и Нил тихо матерился себе под нос, надеясь, что Эндрю не слышит. А за спиной — тишина. Не просто отсутствие звуков, а плотная, вязкая тишина, которая давит на уши, как при резком перепаде высоты. Нил чувствовал взгляд. Не просто знал — чувствовал кожей, затылком, каждым позвонком. Как мурашки, бегущие по позвоночнику. Как давление в воздухе перед грозой, когда заряженные частицы скачут между облаками и землёй. Эндрю не говорил ни слова. Не двигался. Не шуршал тканью, не переступал с ноги на ногу. Просто смотрел — Нилу не было видно, куда именно, но спина горела, будто на неё направили инфракрасный обогреватель. Он справился со скафандром быстрее, чем ожидал — злость и смущение придали сил. На последнем щелчке замка Нил выдохнул, одёрнул рукава и, не оборачиваясь, шагнул к выходу. — Быстро сбегаешь, — раздалось сзади. Голос был ровным, без намёка на эмоции, но почему-то прозвучал как насмешка. Нил не ответил. Толкнул дверь и вышел в коридор. Дверь закрылась с мягким шипением, отрезая Эндрю, душевую и весь этот неловкий момент. И сразу понял, что в столовой — да и на всём корабле — довольно прохладно. А он всё ещё был горячим. Горячим после душа, горячим от напряжения, горячим от взгляда, который всё ещё, кажется, жёг спину сквозь стену. Нил быстро пошёл по коридору, не зная, куда именно — лишь бы подальше. Ботинки гулко стучали по металлическому полу, отдаваясь эхом в пустых переходах. Он свернул за угол, потом ещё раз, потом остановился, прижался спиной к стене и закрыл глаза. — Идиот, — сказал он сам себе. — Конченый идиот. Стена была холодной. Она не помогала. --- Нил решил исследовать корабль сам. По факту Ники показал далеко не всё — пробежался по верхам, ткнул пальцем в пару дверей, пересказал сплетни и умчался по своим делам. А Нил успел побывать только в левой части — или нижней? Он сам уже путался. Кажется, он заходил и в правую, и в верхнюю, но тогда рядом был Ники, который отвлекал болтовнёй и показывал всё мельком, словно экскурсовод, который опаздывает на обед. Нил достал карту, которую дал Эндрю — потрёпанную, сложенную в гармошку, с пятнами кофе на сгибах — и, сверившись с ней, двинулся в правую часть корабля. Туда, где на схеме было больше всего пустых мест. Коридоры здесь были уже — приходилось идти боком в самых узких местах, — а свет — тусклее, будто правый борт экономил энергию для чего-то более важного. Лампы горели через одну, создавая странный, стробоскопический эффект, от которого рябило в глазах. Воздух пах иначе — металлом, оружейной смазкой и чем-то ещё, неуловимым, напоминающим старые боеприпасы. Пахло опасностью. И Нил нашёл, откуда этот запах. Перед ним стояла турель — скорее всего, пушка для стрельбы по астероидам или по тому, что движется слишком быстро и не отвечает на запросы идентификации. Громоздкая, тёмная, с толстым стволом, направленным в никуда — в глухую стену, потому что поворачиваться здесь ей было некуда. Рядом на панели мигали красные лампочки системы наведения — в ритме «точка-точка-точка-тире», похожем на SOS. Нил ничего не трогал. Только посмотрел на массивную рукоятку и кнопку спуска, обитую резиной, — и пошёл дальше, стараясь ступать тише. Следующая зона оказалась не за дверью, а широким, почти трёхметровым проёмом в стене — как будто кто-то когда-то решил, что двери здесь лишние, и просто выломал перегородку. Там, за длинным, привинченным к полу столом, копался Мэтт. Он сидел на корточках, почти полностью скрывшись под столешницей, и что-то сосредоточенно проверял — возился с проводами, подсвечивал себе фонариком, зажатым в зубах, и что-то бормотал себе под нос. Иногда он издавал звуки: «М-да… интересно… а если сюда… нет, не то». Из-под стола торчали только его ноги в синих ботинках и широкая спина в синем скафандре. На столе стояли растения. Их было несколько — высокие, с длинными, почти метровыми стеблями, которые тянулись к лампам, как руки к огню. Листья — тёмно-зелёные, широкие, тяжёлые, с блестящими прожилками. Одно из них даже цвело — мелкими белыми цветами, похожими на звёзды, рассыпанные по зелёному небу. Каждое растение находилось в большой стеклянной витрине — прозрачные стенки блестели под тусклым светом, бросая блики на потолок. Внутри теплился мягкий, влажный воздух, и на стекле оседал конденсат, собираясь в крупные капли, которые медленно ползли вниз. Земля в горшках была рыхлой, тёмной, пахла влагой и чем-то древним, первобытным — запахом жизни в мире мёртвого металла. — Это для воздуха? — спросил Нил, тихо, чтобы не испугать. Мэтт вздрогнул — всем телом, так, что стол зашатался, — и со всего размаха ударился затылком об угол столешницы. Звук был глухой и неприятный. — Чёрт! — выругался он, пулей вылетая из-под стола и хватаясь за голову. — Нил?! Ты как сюда зашёл? Я не слышал шагов! У тебя ноги резиновые, что ли? — Ты был очень увлечён, — заметил Нил. — Извини. Я не хотел. Мэтт поморгал, привыкая к свету — после темноты под столом даже тусклые лампы казались ослепительными, — и только потом ответил, потирая шишку на затылке. — Да, растения — для воздуха. Старая система очистки, ещё с тех времён, когда на корабле было больше людей. — Он кивнул на стеклянные витрины, в которых отражался его собственный помятый силуэт. — Сейчас мы их держим как… ну, как память. И запасной вариант. Вдруг генераторы кислорода встанут. Тогда хотя бы будет чем дышать, пока они не заведутся снова. Он замолчал, глядя на ближайшее растение почти с нежностью. — Некоторые даже разговаривают с ними, — добавил он тише. — Говорят, помогают не сойти с ума. Растения не перебивают, не спорят, не голосуют против тебя. Просто слушают и растут. — А ты разговариваешь? — спросил Нил, разглядывая витрину. Мэтт усмехнулся, и в его усмешке было что-то виноватое, как у ребёнка, которого поймали на краже печенья. — Только когда никто не видит, — признался он. — И не смей никому рассказывать, иначе репутация пойдёт под откос. — А как они выживают без солнечного света? — спросил Нил, подходя ближе к витрине. Стекло было тёплым на ощупь — внутри работали обогреватели. — Специальные лампы, — Мэтт кивнул на узкие фиолетовые панели над стеклом. — Ультрафиолет, полный спектр, имитация земного дня. Аарон за ними следит, подбирает режим, чтобы не сжечь и не заморозить. Растения — они нежные, знаешь ли. Обидчивые. — Аарон? — Нил удивился. — Он же врач. — Он же учёный, — Мэтт пожал плечами, и его широченные плечи почти задели витрину. — Раньше он возился с ними часами, переставлял горшки, записывал что-то в блокнот. Сейчас — почти нет. Говорит, нет времени. Но всё равно проверяет раз в день. Иногда я его ловлю — стоит перед витриной, смотрит, как заворожённый. Я думаю, это его терапия. Нил посмотрел на растения с новым чувством. Аарон, который казался ему просто усталым, раздражённым врачом, зачем-то ухаживает за живыми существами. Выходит, даже у самых колючих людей есть что-то, что они согласны беречь. Это меняло его образ — добавляло объёма, цвета, теней. Мэтт уже собрался полезть под стол обратно — видимо, незаконченная проводка не давала ему покоя, — но замер на полусогнутых, повернулся к Нилу. — Каково это — работать инженером? — спросил он с искренним любопытством. — По вентиляции погулял? Узко там, наверное? Нил поморщился, вспоминая. — Не так уж и сложно, — начал он, пытаясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле, когда полз в темноте с фонарём в зубах. — Но нужно быть крайне осторожным. Иначе получишь током по руке. Бьёт, знаешь ли, прилично. До сих пор пальцы покалывает, когда вспоминаю. Он помолчал, припоминая свои ощущения в тесных, тёмных трубах, где каждый шорох казался шагами заражённого. — По вентиляции — да, там было душно. И пахло чем-то… кажется, моторным маслом и пылью. Тяжелый такой, маслянистый запах, который въедается в одежду и не выветривается. И ползти приходилось на локтях, потому что коленями не развернуться. Эндрю сзади дышал в затылок. — Романтика, — усмехнулся Мэтт. — Прямо как в старых фильмах про космос. — Если бы, — буркнул Нил. — Там хотя бы инопланетяне были. А у нас — только провода и Эндрю. Мэтт кивнул, будто знал, о чём речь — или не знал, но делал вид, чтобы поддержать разговор. — Значит, опыта ты набрался. — Он кивнул под стол, в тёмную бездну, откуда торчали провода. — Можешь тогда починить проводку под столом. Уже какой день провода там открыты, а я боюсь, что из-за этого отправлюсь на небеса раньше срока. Космическое правосудие, понимаешь? Раз в неделю — по закону подлости. — Он вздохнул тяжело, как паровоз. — Сколько раз я уже говорил Эндрю — хоть бы хны. Ему хоть кол на голове теши. Он меня не слышит. Или слышит, но делает вид, что я — часть интерьера. Нил не стал спорить. В конце концов, это была его работа — инженер. Или почти его. Он опустился на колени и полез под стол. Пространство там оказалось тесным — низкий потолок, колючие края металлических панелей, какие-то торчащие шурупы, которые норовили вцепиться в скафандр. Нил устроился поудобнее — поджал ноги, подогнул голову, — взял с пола фонарь, который там уже, кажется, забыл Мэтт (на корпусе были чьи-то зубастые следы), и подсветил себе. И правда. Провода были открыты. Несколько штук — синие, чёрные, красные, жёлтые, даже один зелёный — торчали из панели, как щупальца испуганного механического осьминога, ищущего спасения. Некоторые были заизолированы кое-как, изолента висела клочьями, другие — просто болтались, обнажая медные жилы, которые тускло поблёскивали в свете фонаря. Нил выдохнул. Шумно, протяжно, как перед прыжком в воду. Он всё ещё помнил руку, которую ударило током в электрощитовой. Искры. Резкую боль, от которой перехватило дыхание. Запах горелой плоти. И насмешливый голос Эндрю: «Сперва начинаем с синего, а последним — красного». Идиотский урок, который запомнился на всю жизнь. Нил аккуратно перебрал провода — пальцы двигались медленно, осторожно, как сапёра на минном поле, — нашёл синий. Погладил его для уверенности. Отодвинул в сторону, подальше от опасных соседей. Потом чёрный, который оказался заземлением — с ним можно было работать спокойно, не боясь фейерверков. Зачистил контакты маленькими кусачками — медные жилы блеснули свежим срезом. И только когда всё было подготовлено, когда каждый провод лежал на своём месте, он взялся за красный. Пальцы чуть дрожали — он не мог это контролировать, сколько бы ни пытался. Но он справился. Зачистил, соединил, заизолировал новой лентой, плотно, в два слоя, чтобы наверняка. — Готово, — сказал Нил, вылезая из-под стола и отряхивая колени. На них остались рыжие разводы ржавчины. Мэтт заглянул под столешницу, посветил своим фонариком, проверил работу — покрутил головой, поцокал языком. — А ты шустро, — сказал он с уважением в голосе. — Эндрю не зря тебя взял. Думал, ты провозишься до ужина. Нил не знал, как это понимать — как похвалу или как предупреждение. Но решил считать, что всё прошло неплохо. По крайней мере, его не ударило током, и он не поджёг корабль. День можно считать удавшимся. — Раз уж ты такой умелый, — Мэтт протянул Нилу планшет — потрёпанный, в силиконовом чехле с потёртыми углами, — можешь помочь мне с системой полива. Автоматика барахлит уже третью неделю. Ты провода чинить умеешь, значит, и с клапанами разберёшься. Они там, под панелью, плачут и молят о пощаде. — Я не обещаю, — сказал Нил, беря планшет. Экран был тёплым — Мэтт, видимо, держал его включённым всё время. — Если там что-то серьёзное, вызывайте Эндрю. — И не надо, — отмахнулся Мэтт. — Просто попробуй. А я пока проверю уровень pH в грунте. — Он достал из ящика пробирки — маленькие, стеклянные, с резиновыми пробками — и банку с какой-то мутноватой жидкостью. — Растения, они тоже живые. Требуют внимания. И уважения. Мэтт опустился на корточки перед ближайшей витриной, открыл дверцу, и наружу пахнуло влажной землёй и чем-то зелёным, живым — запах, который Нил не ожидал встретить на космическом корабле, где всё пахло металлом, пластиком и озоном. Это был запах детства. Запах того, что осталось на Земле. Мэтт аккуратно взял щепотку земли, насыпал в пробирку, добавил несколько капель жидкости из банки, заткнул пробкой и встряхнул. Жидкость внутри окрасилась в бледно-жёлтый. Нил тем временем изучил планшет. Схема была простой — несколько клапанов, насос, резервуар с водой. Всё соединено через одну контрольную панель, которая, судя по мигающим красным иконкам, тупила на третьем узле. Третий клапан отказывался открываться вот уже две недели. — Третий клапан не открывается? — спросил Нил, водя пальцем по экрану. — Ага, — сказал Мэтт, не поднимая головы. — Уже две недели. Поливаю вручную — бегаю с лейкой, как садовник на пенсии, — но это же не дело. Растениям нужен режим. У них биологические часы, понимаешь? Если поливать вразнобой, они стрессуют. Нил забрался под стол с другой стороны — туда, где в стене пряталась панель управления, замаскированная под кусок обшивки. Открутил защитную крышку маленькой отвёрткой, внутри оказались знакомые уже провода и маленькие микросхемы, запаянные в пластик. Нашёл третий узел — он был отмечен наклейкой с надписью «3», написанной от руки красным маркером. Контакт окислился. Зелёный, пушистый налёт покрывал металл, как плесень, мешая току проходить. Налёт был настолько толстым, что его можно было соскрести ногтем. — Есть контакт, — сказал Нил, как заправский детектив из старого фильма. — Надо зачистить. У тебя есть наждачка? — Держи, — Мэтт протянул под стол маленький листок наждачной бумаги — мелкой, почти гладкой на ощупь. Нил взял, аккуратно зачистил окись — зеленоватая пыльца осела на пальцах. Потом обработал контакт спиртом из маленькой аптечки, которую предусмотрительно прихватил с собой — никогда не знаешь, где пригодится. Спирт зашипел, испаряясь, и контакт засиял свежим металлическим блеском. Нил вставил его обратно в гнездо, проверил, держится ли. — Попробуй включить, — крикнул он. Мэтт подошёл к пульту на стене — серой коробке с несколькими кнопками и одним тусклым экраном, — нажал кнопку. Где-то в глубине панели что-то щёлкнуло, зажужжало — и на третьем узле загорелся зелёный индикатор. Ровный, спокойный. — Заработало! — Мэтт почти рассмеялся — радостно, по-мальчишески. — Нил, ты гений! Честное слово, гений! Я тебе памятник поставлю, когда у нас будет лишний металл! — Я просто зачистил контакт, — сказал Нил, выбираясь из-под стола и вытирая руки о штаны. — Ничего сложного. — Для тебя — может быть. А для меня — праздник. — Мэтт хлопнул его по плечу — не больно, но весомо, от души. — Знаешь что? Оставайся у нас. Мы тебя не отдадим. Даже если Ден решит, что ты слишком много ешь, — мы тебя спрячем. В реакторе. Там тепло. Нил не знал, шутит он или нет. Но впервые за долгое время ему захотелось улыбнуться. Он почти улыбнулся — уголки губ дрогнули, но он сдержался. — Через час будет ужин, — сказал Мэтт, взглянув на часы. — Есть хочешь? Я вот до жути хочу есть. Сегодня я потратил много энергии. Начиная с того, что тащил Дженни. Нил вспомнил. Утреннюю сцену. Девушку, которая кричала и царапалась. Один из тех, кто тащил её к шлюзу, был Мэтт. Другой — Эндрю. Нил невольно посмотрел на руки Мэтта — большие, с толстыми пальцами, с обкусанными ногтями. На костяшках — свежие царапины, ещё не зажившие. — Не хочу показаться грубым — сразу скажу, — начал Мэтт, перехватив его взгляд. — Хоть девчонка маленькая, но силы у неё были. Весь мой скафандр расцарапала. Как кошка, честное слово. Нил присмотрелся. И правда — на рукавах и груди скафандра Мэтта тянулись длинные, рваные царапины, словно кто-то с острыми когтями пытался вырваться из мёртвой хватки. Некоторые были глубокими, почти прорезали ткань до нижнего слоя. — До ужина надо убить час, — сказал Мэтт, меняя тему. — Ты свободен сейчас? Если да, пошли со мной прогуляешься. А по пути проводку починишь. Я давно хотел пройтись по маршруту, проверить, где ещё Эндрю поленился. — Да я свободен, — ответил Нил, хотя внутри всё кричало: «Нет! Ты не свободен! Тебе нужно лежать в кровати и никого не видеть!» Но он подавил этот голос. На этом корабле нельзя показывать слабость. Слабость здесь приравнивается к заражению. И они пошли по коридору. Мэтт шагал неторопливо, заложив руки за спину, как заправский экскурсовод в музее. И рассказывал — обо всём понемногу. О том, кто с кем в какой смене работает (Сет — по ночам, потому что днём он бесполезен). О том, где лучше не появляться без особой нужды (коридор рядом с реактором после полуночи — там проходной двор для привидений). О том, у кого любимая еда в столовой (у Ники — макароны, у Эндрю — кофе, у Сета — всё, что плохо лежит). И о том, кто постоянно засыпает за мониторами (Питер, и это уже становится легендой). Коридоры сменяли друг друга: сначала узкие, с низкими потолками, где Нил инстинктивно пригибался, потом широкие, где можно было идти втроём, потом снова переходы с тяжёлыми герметичными дверями, которые открывались с громким шипением и закрывались с таким же. Где-то гудели двигатели — низко, басовито, где-то было тихо, только свистел воздух в трубах вентиляции, создавая жутковатые мелодии. — Кстати, Нил, хочу предупредить, — Мэтт понизил голос до конспиративного шёпота, оглянулся по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Если увидишь Сета с девушкой в жёлтом скафандре и заметишь, что они смотрят друг на друга… дико… — он запнулся, подбирая слова, покрутил рукой в воздухе, — знаешь, как собаки перед дракой? Вот прям так. — Дико? — переспросил Нил. — Дико, — подтвердил Мэтт. — Просто уходи с этого места. Быстро. Не оборачиваясь. От греха подальше. — Почему? — спросил Нил, хотя догадка уже шевельнулась где-то на задворках сознания. — Вряд ли ты захочешь увидеть… как сказать так… — Мэтт остановился на слове, покрутил головой, будто отгонял навязчивое воспоминание, — их снятие стресса. Вид просто… дикий. Я до сих пор глаза промываю, когда вспоминаю. Он не уточнил, что именно он имел в виду, но Нил и так понял. На корабле, где каждый день может стать последним, люди находят способы забыться. Не всегда приличные. Иногда — совсем неприличные. — Спасибо за совет, — сказал Нил, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Не за что, — отозвался Мэтт. — Я сам однажды наткнулся. В три часа ночи, шёл за гаечным ключом. До сих пор отойти не могу. Мне теперь снится это каждый вторник. Он скривился — так, что стало понятно: шутки кончились. И Нил не стал спрашивать подробности. Некоторые вещи лучше представлять в общих чертах. Или не представлять вовсе. Скоро они оба дошли до склада. Теперь у Нила сложилась более-менее полная картина корабля — он знал, где находятся основные отсеки, какие коридоры ведут к реактору, а какие — к жилым блокам, а какие — в тупик, навстречу разочарованию. Где-то даже мог бы пройти с закрытыми глазами, если бы кто-то держал его за руку. Мэтт остановился посреди склада, оглянулся на Нила, посмотрел на него с ног до головы — внимательно, оценивающе, как портной на примерке, — и покачал головой. Тяжело, осуждающе. — Так не пойдёт, — сказал он и начал рыться в ящиках, поднимаясь выше и выше по стопкам, как альпинист, штурмующий Эверест из картонных коробок. Нил не понял, что именно имел в виду Мэтт. Он посмотрел на себя: серый скафандр, серые ботинки, серый ремень с инструментами. Вроде нормально. И Нилу было плевать, что у некоторых были разного цвета скафандры — он вообще не понимал, зачем эта цветовая дифференциация. — А что не так? — крикнул Нил, пока Мэтт копался на верхних ящиках, перебрасывая коробки с места на место. — Ты серый! — донёсся сверху приглушённый, но возмущённый голос Мэтта. — А в этом корабле слишком много серого! Стены серые, полы серые, потолки серые, люди серые! У меня уже глаза болят от этого, я различаю оттенки с закрытыми глазами! Он спрыгнул вниз — приземлился с грохотом, как слон, — держа в руках свёрток яркой ткани, перетянутый резинкой. — Нужно найти ткани, которые притащил Ники, — пояснил Мэтт, разворачивая добычу. Ткань выпала из свёртка, заструилась по руке разноцветными лоскутами. — Он, конечно, тот ещё… чудик, но идея была здравая. Без цвета мы все как мертвецы. Мэтт дал Нилу выбрать цвет. Разложил перед ним ткани веером, как фокусник, который вот-вот достанет кролика. Красный, синий, зелёный, жёлтый, фиолетовый, оранжевый, розовый, чёрный — и даже один с принтом из котиков. Но сам Нил ничего не выбирал. Он смотрел на эти разноцветные лоскуты и не понимал — на кой чёрт они ему сдались. У всех были свои цвета: Мэтт — синий, Эндрю — чёрный, Аарон — белый, Ники — голубой. Нил и так их запомнил, он вообще хорошо запоминал лица. Ему не нужна была тряпка на плече, чтобы не перепутать Сета с Кевином — они были совершенно разными, и дело было не в цвете скафандра. — Не буду я выбирать ткани, — возразил Нил, скрестив руки на груди и нахмурившись. — Нил, это правила корабля, — терпеливо сказал Мэтт, но в голосе уже зазвучали металлические нотки. — Неофициальные, но от этого не менее важные. Если все будут в сером, все будут путать друг друга. Ты же не хочешь, чтобы однажды к тебе в душ зашёл не тот человек? Нил не был уверен, шутит он или нет. С Мэттом это было сложно — он умел говорить абсолютно серьёзные вещи с таким видом, будто рассказывал анекдот. — В протоколе не было такого правила, — упёрся Нил. — Я всё наизусть выучил. Там про цвета — ни слова. — Теперь есть, — отрезал Мэтт, повышая голос. Его широкие плечи развернулись ещё шире, закрывая обзор. — С этого момента. Я так решил. А теперь не спорь и выбери цвет ткани. Нил не знал, что сказать. Вздохнул, раздражённо дёрнул плечом и всё же посмотрел на ткани повнимательнее. Их было много — штук десять-двенадцать. Одна — с принтом чёрного кота с огромными жёлтыми глазами. Другая — с космосом: звёзды, планеты, какая-то туманность, похожая на цветок. Третья — в полоску, как тельняшка. Четвёртая — в клетку, как шотландский плед. Пятая — с единорогами. Шестая — с надписью «Я пережил карантин, и все, что я получил — эта дурацкая тряпка». И только одна была однотонной. Оранжевой. Без рисунков, без дурацких котов, без вычурных узоров и дурацких надписей. Просто цвет. Глубокий, тёплый, похожий на закат. Нил взял её. — Хороший выбор, — сказал Мэтт, кивнув с одобрением, как учитель, поставивший пятёрку. — Как раз под цвет твоих волос. Будешь как спичка. — У меня медные волосы, — поправил Нил. В лаборатории ему говорили. Не рыжие. Медные. Как монетка. Только сейчас они отросли, отяжелели после душа и вились на концах, падая на лоб. — Какая разница, — махнул рукой Мэтт. — Главное — не серый. Серый — цвет печали. А нам на корабле и так тоскливо. Он помог Нилу закрепить ткань на плече — аккуратно, складками, приколол булавкой из запасов, чтобы не сползала. Нил стоял неподвижно, чувствуя себя немного глупо. Взрослый человек, а его одевают, как куклу. Или как новобранца в армии, который ещё не научился заправлять форму. — А теперь, — Мэтт отошёл на шаг, оглядел результат и довольно кивнул, — теперь ты свой. Пойдём, покажем остальным. Пусть знают, что на корабле прибыло. — Может, не надо показывать? — с надеждой спросил Нил, поправляя ткань. — Надо, надо, — усмехнулся Мэтт и толкнул дверь склада — та с грохотом открылась, ударившись о стену. — Команда должна знать героев в лицо. А заодно — идиотов в оранжевых тряпках. Нил вздохнул и пошёл за ним. Оранжевая ткань на плече казалась тяжёлой, хотя весила, наверное, граммов сто. Но почему-то ему не хотелось её снимать. Она грела — или казалось, что грела. Мэтт посмотрел на часы на руке — массивные, военного образца, с циферблатом, который светился в темноте — и его лицо осветилось такой искренней радостью, будто он выиграл в лотерею или нашёл на складе ящик с шоколадом. — До ужина осталось двадцать минут, — объявил он. Голос звучал почти благоговейно, как молитва. Нил покосился на него. За эти дни он понял, что Мэтт — человек увлечённый. Работой. Разговорами. Растениями. Починкой того, что сломалось. Но еда, кажется, занимала в его сердце особое, почётное место. Возможно, после Эндрю. Возможно, до. — И не смотри на меня так, Нил, — сказал Мэтт, перехватив его взгляд. — Я парень большой. И понятное дело, мне надо больше есть. Это физика. Энергозатраты. Закон сохранения массы. — Я ничего не сказал, — поднял руки Нил, отступая на шаг. — Ты сказал глазами, — парировал Мэтт. — У тебя очень выразительные глаза, Джостен. Когда-нибудь они тебя подведут. Нил не стал спорить. — А что сам не хочешь есть? — спросил Мэтт, забирая у него пустые канистры из-под бензина и ставя их в угол, к другим таким же. — Обедал сегодня? — Я вроде уже ел, — неуверенно ответил Нил. — Тогда… вроде. Он вспомнил, как сидел в столовой после голосования. Как смотрел в тарелку, в которой лежала еда, и не мог проглотить ни куска — горло сжималось от напряжения. Как перед глазами всё ещё стояла Дженни — её заплаканное лицо, её крик «Я не убивала!», её руки, которые царапали скафандр Мэтта. Тогда аппетита не было совсем. Но сейчас… Живот предательски заурчал. Громко, требовательно, на весь склад, так, что у Мэтта округлились глаза. — О, — сказал Мэтт. — Очень точный ответ. Нил прижал к животу руку, будто это могло заглушить звук. Бесполезно. — Не умеешь врать, Джостен, — с сарказмом сказал Мэтт, ухмыляясь во весь рот. — Ты не создан для дипломатии. Он подошёл, хлопнул Нила по плечу — не больно, по-дружески, но так, что Нил качнулся вперёд. Оба вошли в столовую. Помещение гудело голосами, как улей перед роением. Несколько групп людей сидели за разными столами, кто-то стоял у стен, прислонившись к металлическим панелям и потягивая что-то из кружек. В воздухе пахло тёплой едой, паром и ещё чем-то неуловимо домашним — возможно, надеждой. Картошка? Точно, картошка. Нил почувствовал, как желудок сжался в предвкушении. На самом видном месте — за центральным столом, где обычно собиралось начальство (Нил уже запомнил это место по утренней казни), — сидела Ден. Рядом с ней, небрежно опершись локтем о стол, Питер — в своём коричневом скафандре, с красными глазами, как будто только что проснулся. Чуть поодаль — девушка в сиреневом скафандре. Рене. Нил узнал её по голосу — ровному, спокойному, с металлическими нотками. Рядом с Рене сидела ещё одна девушка — в розовом, с короткой стрижкой, похожей на ёжика, и быстрыми, живыми глазами, которые, казалось, замечали всё. Мэтт уверенно направился к этому столу, не спрашивая разрешения. Он вообще, кажется, никогда ни у кого ничего не спрашивал. В углу столовой, в тени плохо работающей лампы та мигала с частотой раз в три секунды, и это начинало раздражать, обосновались другие: Эндрю как всегда — полуразвалившись на стуле, нога на ногу, руки скрещены на груди, Аарон сгорбленный, тыкающий пальцем в планшет, на экране которого мелькали графики Кевин скрестивший руки на груди и разговаривающий с Ники, который, кажется, что-то увлечённо рассказывал, жестикулируя вилкой так, что чуть не задел Аарона. Нил чуть приостановился. Куда идти? С кем сидеть? Надо ли вообще с кем-то сидеть или можно просто взять еду и уйти в каюту, закрыться и никого не видеть до утра? Его растерянность, должно быть, была заметна со стороны — слишком долго он стоял посреди столовой, как потерянный щенок. — Нил! — Мэтт, уже устроившийся за центральным столом (он занял целых два стула — один для себя, второй для своей тарелки), махнул рукой. — Иди сюда! Места много, еды мало, но мы поделимся! Нил пошёл. Спорить с Мэттом было бесполезно — это он уже усвоил. Мэтт сидел рядом с Ден. И когда Нил подошёл, Мэтт наклонился и поцеловал капитана в щёку — коротко, привычно, будто делал это сотню раз. Ден не возражала. Даже не поморщилась. — Привет, — сказала девушка в розовом, когда Нил опустился на свободный стул (деревянный, скрипучий, с подлокотником, который шатался). — Ты, кажется, новенький. Я Марисса. А ты… — Нил, — ответил он, чувствуя на себе взгляды всех за столом. Пять пар глаз смотрели на него с разной степенью интереса. Рене — спокойно, изучающе. Марисса — любопытно, с лёгкой улыбкой. Питер — сонно, как будто он всё ещё не понял, кто перед ним. Ден — устало, но доброжелательно. Мэтт — с гордостью, как будто Нил был его личным достижением. На столе было пусто. Тарелки, приборы, чашки — всё лежало на подносах. Время ужина ещё не пришло — на табло над раздаточной горели цифры: 00:03:47. Но напряжение уже сгустилось — то ли от ожидания еды, то ли от присутствия новичка, то ли от того, что сегодняшний день был слишком длинным для всех. — Ну, Джостен, — начала Ден, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. Её капитанский костюм скрипнул. — Скандалов с Эндрю, надеюсь, не было? Только честно. Её голос звучал устало, но в глазах теплилась искорка любопытства — или надежды. Или предвкушения. — К сожалению или к счастью, — осторожно ответил Нил, не зная, какой ответ правильный, — но не было. Ден выдохнула — шумно, протяжно, как будто держала воздух в лёгких целый день и наконец получила разрешение выпустить его. — Какая радость, — сказала она. — Хоть какая-то хорошая новость за сегодняшний день. Запишите в бортовой журнал: день прошёл без скандалов с участием Эндрю. Это историческое событие. По столу пробежал неловкий шёпот, смешанный с приглушёнными смешками. Рене отвела взгляд, поправив воротник скафандра. Питер почесал затылок, сбив колпачок с ручки. Марисса на мгновение замерла, а потом натянуто улыбнулась. — Ну, — она первая нарушила повисшую паузу, — а мы тут ничего. Работаем. Рене, например, сейчас расследует… — Марисса, — предостерегающе сказала Ден, и в её голосе прозвучал металл. — А что? — девушка пожала плечами, но замолчала. Нил почувствовал, как воздух стал тяжелее. Дженни. Голосование. Казнь. Всё это всё ещё висело над столом, как туча, готовая разразиться грозой. Даже запах еды не мог заглушить привкус утренней крови. Он молча взял с подноса тарелку и отодвинул её к себе, делая вид, что изучает меню хотя меню как такового не было — еду просто накладывали из больших кастрюль. На самом деле он просто ждал, когда все перестанут на него смотреть. Стало тихо. Никто ничего не говорил — только редкий звон ложек о тарелки да капли падающей воды из вентиляции нарушали молчание. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. Тишину разрушила Рене. — Мы, кажется, ещё не знакомы, — сказала она с вежливостью, которая не была холодной. Просто спокойной. Как в безветренный день. — Нил, я Рене. — Ещё не знакомы, но я уже знаю твоё имя, — ответил Нил. — И голос. Вы говорили со мной по рации, когда я стыковался. — Точно, — Рене кивнула, и кончики её пепельных волос качнулись. — Извини за резкость. Но протокол есть протокол. — Я понял, — сказал Нил. — Всё нормально. Рене улыбнулась — не широко, не натянуто, а так, как улыбаются люди, которые привыкли слушать больше, чем говорить. Нил заметил: на вид она была молодой — может, чуть старше его. Светлые волосы, почти пепельные, а на кончиках — неожиданный акцент: пастельные переливы, розовый и лавандовый, словно кто-то окунул их в закат и забыл высушить. Она сидела спокойно, почти расслабленно — откинувшись на спинку стула, сложив руки на столе. Но взгляд был оценивающим. Нил узнал этот взгляд. Точно таким же смотрел Эндрю, когда решал, опасен ты или нет. Но у Рене он не был тяжёлым. Не давил. Просто… замечал. — Ты хорошо держишься, — сказала она негромко, так, чтобы слышал только Нил и, возможно, Марисса. — Для первого дня. — Спасибо, — Нил не знал, что ещё ответить. — Это не комплимент, — уточнила Рене. — Просто факт. Снова тишина. Но теперь — другая. Почти товарищеская. Как будто они оба знали что-то, что остальным было не дано. И в этот момент к их столу подошли двое. Сет — растрёпанный, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу тонкими прядями, с раскрасневшимся лицом. И девушка в жёлтом скафандре, которого Нил раньше не видел — лицо у неё тоже было красным, на лбу блестели мелкие капельки пота, а волосы торчали в разные стороны, будто она только что встала с койки (или не с койки). Скафандр на ней был расстёгнут до середины груди, открывая шею и ключицы. Они плюхнулись на свободные стулья — Сет рядом с Питером, девушка рядом с Мариссой, — даже не поздоровавшись. Сет тут же уткнулся в тарелку, которая стояла перед ним кажется, он успел занять место заранее и оставить её. Девушка взяла чей-то стакан с водой — чей, Нил не успел понять — и одним глотком осушила его до половины, шумно выдохнув. — Наконец-то я узрела последнего выжившего с заражённых земель, — сказала девушка в жёлтом скафандре, уставившись на Нила. Её голос был чуть хрипловатым, с насмешливыми нотками. Нил замер. Голос — тот самый. Который он слышал из динамика капсулы, когда стучался в закрытые двери корабля. «Кто вы? Сколько вас? Есть ли на борту заражённые?» Это она. — Элисон, — предупредила Ден, и в её голосе зазвенел металл. Не громко, но так, что стало ясно — спорить не стоит. Но Элисон, похоже, не привыкла замолкать по первому требованию. Она вообще выглядела как человек, который привык говорить всё, что думает, и плевать на последствия. — Ден, я понимаю, это не моё дело, — начала она, чуть наклонившись вперёд, опираясь локтями на стол. — Но пойми: все думали, что на заражённых землях уже… того. Всё. Конец. Тишина. Пустота. — Она махнула рукой, изображая безжизненную пустыню. — Я лично думала, что Сет будет последним из заражённых земель. — Она махнула рукой в сторону Сета, который в этот момент как раз запихивал в рот огромную ложку каши, не поднимая головы. Тот непонимающе поднял глаза, но, не услышав своего имени, продолжил жевать. — Сет, — тихо, но настойчиво повторила Элисон, — ты что, оглох? — Я ем, — буркнул он, прожевав, и тут же набрал новую ложку. — Потом. Элисон закатила глаза — так выразительно, что это было видно со всех концов столовой, — но спорить не стала. Её взгляд снова упал на Нила — любопытный, оценивающий, как у коллекционера, который решает, сколько экспонат может стоить на аукционе. Она разглядывала его с головы до ног, задержалась на оранжевой ткани на плече, на лице, на руках. — Нил, — сказала Ден, обращаясь к нему медленно и чётко, выделяя каждое слово, — Не обращай внимание на слова мадам по имени Элисон. Она пришла с дирижабля. Ей не понять. В «не понять» прозвучало что-то ещё. Усталость. Или презрение. Или и то, и другое сразу. — Если что, с дирижабля пришла не только я, — Элисон ткнула пальцем через весь стол, чуть не задев Мариссу. — Вон, Кевин тоже. Кевин, услышав своё имя, обернулся. Посмотрел сначала на Элисон, потом на Ден, потом на Нила. Секунду изучал ситуацию. Понял, что ничего особенного не происходит — просто очередная перепалка, — и повернулся обратно. Продолжил слушать историю, которую рассказывал Ники. Тот, кажется, изображал, как упал с ящиков в прошлом месяце, и жестикулировал так активно, что чуть не задел Аарона по голове. — Кевин, — позвала Элисон, но он не отреагировал. — Кевин! — повторила она громче, на этот раз с вызовом. Тот отмахнулся, не оборачиваясь. — Потом. Я слушаю. Элисон фыркнула, сложила руки на груди и снова уставилась на Нила. В её взгляде читалось: «Ну что, рыжий, рассказывай, как выжил». — В общем, — сказала она, понижая голос, — ты — редкость, Джостен. Надеюсь, ты это ценишь. — Не особенно, — ответил Нил честно. — Вот и правильно, — неожиданно поддержала его Ден. — Редкость — не всегда ценность. Иногда это просто статистика. Она взяла стакан — на этот раз свой, — сделала глоток и уставилась в пустоту над столом, будто видела что-то, чего не видели остальные. Разговор, кажется, был окончен. Элисон хотела добавить ещё что-то — открыла рот, набрала воздуху, — но, посмотрев на капитана, передумала. Отодвинулась, взяла вилку и, отвернувшись, принялась ковырять кашу, которая уже начала остывать. Нил выдохнул. Не облегчённо — просто перевёл дыхание. Нил отложил ложку. Вопрос, который вертелся в голове последние несколько часов — с тех пор, как он увидел список обязанностей на планшете, — наконец сорвался с языка. — Капитан, — обратился он к Ден, стараясь говорить спокойно, но в голосе всё равно пробились командные нотки, — я тут заметил, что члены экипажа имеют по две роли. У Эндрю — он инженер и одновременно следит за камерами. У Ники — охрана и… что-то ещё? У тебя самой — капитан и, наверное, ещё десяток дел, о которых мы не знаем. Уборка, проверка систем, воспитательная работа. Ден подняла голову, отставила стакан. Её лицо стало серьёзным — не строгим, а именно серьёзным, как у человека, который готовится сказать что-то важное. — Просто Ден, — поправила она в который раз. — И да, среди нас есть те, у кого по две роли. А у некоторых — по три. Ведь нам не хватает людей на корабле. Она помолчала, обвела взглядом столовую, будто пересчитывала невидимые души, сидящие на пустых стульях. — Ты, возможно, уже заметил, — продолжила она тише, так, чтобы слышали только сидящие за центральным столом, — но в этом корабле критически мало людей. До твоего прихода было пятнадцать. — Она загнула палец. — Потом погибло двое. — Ещё один палец. — Ты пришёл. — Пальцы разжались. — И в этот же день мы вышвырнули одного. — Рука опустилась на стол. — Теперь нас тринадцать, — подвела итог Рене. — Несчастливое число, — заметил Нил. — Нам не до суеверий, — отрезала Ден, но без злости. Просто устало. — Нам бы выжить. Она откинулась на спинку стула, постучала пальцами по столешнице — тихо, ритмично, как метроном. — Я капитан. Мне нужно сидеть за штурвалом постоянно. Спать там же, есть там же, следить за курсом каждую минуту. На расследование и другие дела у меня просто нет времени. Поэтому приходится… — она запнулась, подбирая слово, и Нил заметил, как дрогнули её пальцы, — как-то выживать. Распределять нагрузку. Закрывать дыры теми, кто есть. — А если кто-то заболеет? — спросил Нил. — Или… — Или умрёт, — закончила за него Ден. — Тогда его обязанности лягут на других. У нас нет запасных. Ни людей, ни скафандров, ни времени, ни кислорода. — Она посмотрела на него в упор — прямо, не моргая. — Поэтому каждый здесь — на вес золота. Даже новички. Нил промолчал. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Тринадцать, — повторил он тихо, про себя. — Могло быть четырнадцать, — сказала Ден, и в её голосе впервые за весь разговор промелькнуло что-то похожее на сожаление. — Если бы Дженни не… Она не закончила. Мотнула головой, будто отгоняла муху, взяла стакан, но пить не стала — просто сжала его в руке так, что побелели костяшки. — Привыкай, Джостен, — сказала она, вставая. — Здесь каждый день — потеря. И каждый день — надежда. Держись за тех, кто рядом. Остальное — дело случая. Она взяла свой поднос и направилась к выходу, оставив Нила наедине с его мыслями и недоеденной кашей, которая успела превратиться в холодную серую массу. Нил доел свою еду — быстро, механически, почти не чувствуя вкуса. Просто запихнул в себя, потому что организм требовал, а разум напоминал: завтра смена, завтра снова лазать по вентиляции, чинить провода и слушать Эндрю. Силы понадобятся. Ложка ходила туда-обратно, как поршень, и через пять минут тарелка была пуста. Он взял поднос и отнёс его на мойку, где уже стояла гора грязной посуды — двенадцать членов экипажа оставили её там, как будто заключили молчаливый договор: «Помоет тот, кто придёт первым». Тарелки, чашки, вилки, ложки — всё было свалено в кучу, кое-как сполоснуто, кое-где ещё оставались остатки еды. Нил не стал ждать, пока кто-то другой проявит сознательность. Поставил свой поднос сверху, вытер руки о штаны — полотенца на мойке тоже не было, — и направился к выходу. Спать. Наконец-то спать. Но по пути его позвал Эндрю. Без слов. Просто взглядом, который Нил уже научился читать — тяжёлым, немигающим, направленным прямо в затылок. Нил почувствовал его кожей, даже не оборачиваясь. — Ладно, — сказал Нил, останавливаясь. Повернулся к столу, где сидели Мэтт, Рене и Марисса. — Я пошёл. Увидимся завтра. — Спокойной ночи, — кивнул Мэтт, поднимая кружку с каким-то тёмным напитком. — Не вздумай помереть во сне, — бросил Сет из своего угла, даже не поднимая головы от книги. В свете тусклой лампы обложка с обнимающейся парой выглядела почти неприлично. — А то придётся тебя выносить, а у меня плечо болит. — Постараюсь, — ответил Нил и двинулся следом за Эндрю, который уже вышел из столовой и ждал в коридоре, прислонившись к стене с таким видом, будто стоять — его личное одолжение вселенной. Коридоры уже опустели. Гул двигателей стал громче — или просто ночью на корабле не включали фоновую музыку, и все звуки казались острее, ближе, почти осязаемыми. Где-то капала вода — кап-кап-кап, ровно, как метроном. Где-то скрежетало — возможно, старые трубы, возможно, кто-то ворочался в каюте. — Я на камеры, — сказал Эндрю, сворачивая в сторону охранной будки. — А ты заканчивай с проводами в реакторе. И не усни там. Он толкнул дверь — та открылась с привычным шипением, — на секунду задержался на пороге, бросил короткий взгляд на Нила — оценивающий, как на новую деталь механизма, — и скрылся внутри. Реактор оказался напротив — через коридор, в пяти шагах. Нил подошёл к тяжёлой герметичной двери, похожей на банковский сейф, набрал код, который выучил сегодня днём (8-3-1-5-7, чья-то дата рождения или просто случайный набор — Нил не спрашивал). Дверь открылась с громким, почти неприличным шипением, выпустив облачко тёплого, пахнущего озоном воздуха. Пахло горячим металлом, маслом и чем-то ещё — электричеством, что ли. Внутри было темно — только аварийное освещение, красные лампочки на панелях, горящие слабым, болезненным светом, да далёкий отсвет от стержней реактора — голубоватое свечение, которое пульсировало в ритме, похожем на сердцебиение. Нил включил фонарь, прикреплённый к поясу — узкий луч упёрся в пол, — и начал осмотр. Провода были на месте. Те самые, которые они с Эндрю чинили днём. Ничего не отсоединилось, не замкнуло, не заискрило. Контакты блестели свежей зачисткой. Нил проверил каждый — потрогал, покачал, подёргал. — Порядок, — сказал Нил тихо, сам себе, и голос его прозвучал глухо в железной пустоте реакторной. — Можно спать. Он ещё раз проверил показатели на экране — все стрелки в зелёной зоне, все цифры в норме, температура в пределах допустимого, — выключил фонарь и вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком, и замки щёлкнули с той окончательностью, которая бывает только у космических кораблей. Нил постоял секунду, прислушиваясь к тишине. Из охранной будки не доносилось ни звука — ни голосов, ни стука клавиш, ни скрипа стула. Эндрю смотрел камеры — или делал вид, что смотрит. Или просто сидел в темноте, уставившись в пустоту. Нил должен был пойти спать. Тело требовало отдыха — мышцы ныли, голова гудела, веки слипались, как будто их намазали клеем. Но почему-то он свернул не к своей каюте, а к охранной будке. Словно ноги сами понесли его туда, словно внутри что-то щёлкнуло: «Не уходи. Останься. Узнай». Эндрю сидел перед мониторами. Спиной к двери. Даже не обернулся, когда Нил вошёл, — только чуть повернул голову, градусов на десять, давая понять, что заметил. На экранах мелькали кадры — пустые коридоры, спящие каюты, тёмный реактор, который Нил только что покинул. Нил закрыл за собой дверь — мягко, чтобы не щёлкать. В будке было тихо — только тихое гудение экранов, едва слышное, как комар, и редкие щелчки переключения камер. Пахло пластиком, нагретой электроникой и кофе — старым, уже выпитым, но оставившим след. — Разве Ники тоже не следит за камерами? — спросил Нил тихо, почти шёпотом, боясь нарушить хрупкую тишину между ними. — У него же тоже роль охраны. — Не лезь в своё дело, — грубо ответил Эндрю. Голос был ровным, без тени раздражения — просто констатация факта. Будто он сказал «небо голубое» или «вода мокрая». Нил ожидал этого. От Эндрю нельзя было получить прямой ответ, особенно на личный вопрос. Но он пришёл сюда не для того, чтобы спрашивать о Ники. Или не только для этого. — Те фото с камер… — Нил помолчал, подбирая слова. В голове они крутились, никак не желая складываться в предложение. — Которые были доказательством того, что Дженни — убийца. Ты их дал Рене? В этот раз Эндрю повернул голову. Медленно, как хищник, почуявший добычу — или опасность. И посмотрел прямо в глаза Нилу — тяжёлым, немигающим взглядом, от которого по спине побежали мурашки, а в горле пересохло. — Что-то не так? — только и спросил он. Голос был ровным. Слишком ровным. Ни угрозы, ни любопытства, ни даже обычной эндрюэвской насмешки. Просто… вопрос. Как лезвие, которое ещё не коснулось кожи, но уже замерло в миллиметре от неё. Нил выдержал взгляд. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, но он не отвёл глаз. Не моргнул. — Не знаю, — сказал он честно. — Может, да. А может, нет. Потому и спрашиваю. Эндрю молчал. Секунду. Две. Три. Счёт шёл на удары сердца. — Дал, — сказал он наконец. — А что? — Ты их проверял? — спросил Нил, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Перед тем как отдать? Нил кивнул. Эндрю медленно отвернулся к экранам. Его пальцы снова задвигались по клавишам — плавно, без суеты, переключая камеры в каком-то только ему известном порядке. — Я всегда проверяю, — сказал он. — Всё. Всех. Всегда. Пауза. В будке стало тише — даже гул экранов, казалось, притих. — Даже если не просят. — И что ты увидел? — спросил Нил, понимая, что задаёт опасный вопрос. Но остановиться уже не мог. Эндрю замер на секунду — пальцы застыли над клавишами, дыхание стало чуть глубже. Потом ответил — не оборачиваясь: — Достаточно, чтобы она оказалась за бортом. Нил не знал, что это значит. Достаточно для кого? Для Рене? Для Ден? Для самого Эндрю? И спросить боялся — потому что ответ мог быть таким, что потом не уснуть. Он стоял в дверях, чувствуя, как гул мониторов заполняет тишину, а присутствие Эндрю давит на плечи, даже с другого конца комнаты. Давит, но не душит. Так, что можно дышать, но с трудом. В голову Нила пришёл странный вопрос. Очень странный. Настолько странный, что он сам не был уверен, стоит ли его задавать. Но рот, кажется, работал быстрее мозгов, а усталость отключила фильтры. — Мэтт сказал, что Сет и Элисон как-то снимают напряжение, — начал Нил, стараясь говорить небрежно, будто это просто случайно вылетело, как пук из-за поворота. — Но не суть. Смотря на камеры… вы с Ники случайно не натыкались? Он не договорил. Надеялся, что Эндрю поймёт намёк и не заставит уточнять. Надеялся, что Эндрю просто отмахнётся, скажет «нет» и они забудут этот разговор, как страшный сон. Эндрю понял. И, кажется, не собирался играть в недомолвки. Вообще никакие игры он, видимо, не признавал. — Мне не интересно то, как они трахаются, Нил, — сказал он без капли смущения, будто обсуждал погоду за бортом или текущее состояние реактора. Голос ровный, взгляд — в экран. — А если тебе так уж интересно, то иди и присоединись к ним. Элисон не будет против. У неё вкус на рыжих. Нил поперхнулся воздухом. В прямом смысле — вдохнул, и воздух застрял где-то посередине, вызвав приступ кашля. — Что? — вырвалось у него громче, чем он планировал, когда он наконец откашлялся. — Нет! Мне не интересно! — Он замахал руками, словно отгонял саму мысль, которая пыталась прилипнуть к нему, как репей. — Я просто… спросил. Просто спросил! Это было гипотетически! Эндрю наконец повернул голову. Посмотрел на Нила — долгим, насмешливым взглядом, который говорил: «Да-да, конечно, просто спросил». В его глазах мелькнуло что-то похожее на удовольствие — как у кота, который только что загнал мышь в угол. — У тебя уши красные, — заметил он. Нил поднёс руку к уху. И правда — горело. И не только уши — щёки тоже, и шея, и, кажется, даже кончик носа. — Это от жары, — буркнул он, отворачиваясь. — В будке душно. И кондиционер сломан. — Ага, — сказал Эндрю и снова отвернулся к экранам, но Нил видел — уголки его губ дрогнули. — Только у тебя одного. У меня, например, всё нормально. Нил хотел возразить — что-то резкое, колкое, чтобы поставить нахала на место, — но не нашёл слов. Сжал зубы, отвернулся к стене и сделал вид, что изучает пожарный извещатель. Тот висел криво и, кажется, был неисправен. В голове билась одна-единственная мысль: «Зачем я вообще спросил? Зачем? Зачем?» Эндрю молчал. Но Нил кожей чувствовал, как тот ухмыляется — молча, по-своему, эндрюэвски. Ухмыляется, даже не поворачивая головы. — Не вздумай рассказывать это Ники, — сказал он наконец, когда тишина стала совсем невыносимой. — Он обидится, что ты не у него спросил. У него по этому поводу целая теория. — О господи, — простонал Нил и закрыл лицо руками. Ладони были горячими — как и уши. — Просто убейте меня сейчас. Вышвырните в шлюз. Я не против. Эндрю издал короткий звук — то ли смешок, то ли усмешка, то ли просто выдох. — Добро пожаловать на борт, Джостен, — сказал он. — Здесь всё так. Дверь открылась — щелчок замка, шипение пневматики. В будку вошёл Ники. С кружкой в руке, с голубой тканью на плече, с любопытством во всю ширину лица. Он, кажется, не ожидал увидеть здесь Нила — замер на пороге, моргнул пару раз. — А что произошло? — спросил он, оглядывая их двоих. Взгляд у него был любопытный, почти детский — такой бывает у людей, которые уверены, что ничего плохого с ними не случится. — Ничего, — слишком резко ответил Нил. Слишком быстро. Слишком громко. Эндрю повернул голову, посмотрел на него с лёгким интересом — мол, ну-ну, Джостен, покажи класс. — Нил спрашивает, следил ли я за тем, как Сет и Элисон трахаются, — сообщил Эндрю спокойным, почти скучающим тоном, будто зачитывал протокол. Ники издал звук. Первый — короткий, вопросительный: «А?» Второй — понимающий, протяжный: «Ааа…» Третий — брезгливый, громкий: «Фу!» — Боже правый, Нил, это отвратительно! — Ники сморщился, как будто съел лимон, не очистив его. Даже кружку отставил в сторону. — Зачем тебе это знать? Тебе что, делать нечего? — Ники, я не это имел в виду! — выпалил Нил, чувствуя, как его лицо заливается краской. Теперь уже окончательно. — Я просто спросил, случайно ли вы натыкались на камеры, когда они… ну… — Трахаются, — любезно закончил за него Эндрю. — …снимают стресс, — закончил Нил, бросив на Эндрю убийственный взгляд. Тот даже бровью не повёл. Смотрел на экран, как будто ничего не случилось. — Всё равно отвратительно, — Ники передёрнул плечами, передёрнул так, что затрещала ткань. — Гетеросексуальный секс, — он произнёс это слово так, будто оно было неприличным, даже голос понизил до шёпота, — отстой. Уверяю тебя, Нил. Вот если бы это были двое парней — тогда другое дело. — Что? — Нил почувствовал, как земля уходит из-под ног. Или корабль меняет курс. — Вот если у тебя будет с парнем, — продолжал Ники, оживляясь, размахивая руками и чуть не расплескав кофе из кружки, — тебе очень понравится. Я тебе гарантирую. И могу дать советы — как надо, как не надо, что говорить, что делать, чтобы всё прошло гладко. У меня большой опыт в этом вопросе, если ты понимаешь, о чём я. — Нет! — перебил Нил, чувствуя, как его лицо заливается краской уже в четвёртый раз за день. — Меня не интересуют парни! Вообще! Никак! Ники замер. Посмотрел на него, потом на Эндрю. Эндрю пожал плечами — мол, я ни при чём, он сам такой. — А зачем ты тогда спрашивал про Сета и Элисон? — спросил Ники с искренним недоумением, склонив голову набок, как любопытный щенок. — Если бы тебя не интересовала тема, ты бы не спрашивал. — Я не спрашивал! — почти закричал Нил, теряя остатки самообладания. — Я просто… забыли! Не было такого! — Не забыли, — вставил Эндрю, не поворачиваясь. — Ники, пожалуйста, — Нил схватился за голову обеими руками, — просто скажи, что вы не смотрите за ними, и давай закроем тему. Навсегда. Умоляю. — Не смотрим, — легко согласился Ники, делая глоток из кружки. — Нам неинтересно. Эндрю, правда? — Мне всё равно, — ответил Эндрю. — Вот видишь, — Ники улыбнулся и похлопал Нила по плечу — дружески, беззлобно. — Не переживай. Если хочешь, я могу рассказать, как мы с… — Не надо! — выпалили Нил и Эндрю одновременно. Даже синхронно — как будто репетировали. Ники обиженно поджал губы, но замолчал. Отвернулся к экранам, делая вид, что внимательно следит за коридором, в котором никого не было. — Вот и славно, — выдохнул Нил. — Я пошёл спать. Спокойной ночи. Он выскочил из будки так быстро, будто за ним гнались заражённые. Ботинки стучали по полу, как пулемётная очередь, пока он бежал по коридору, не разбирая дороги. И только в коридоре, уперевшись лбом в холодную стену и чувствуя, как металл холодит пылающую кожу, он понял: за те десять минут, что он провёл в будке, он успел обгореть со стыда трижды, выслушать лекцию о сексе от человека, который считает гетеросексуальные отношения «отстоем», и почти получил предложение личных консультаций от Ники. — Господи, — прошептал он, закрывая глаза. — За что? Из будки донёсся приглушённый голос Ники, полный неподдельного энтузиазма: — Ты только подумай, ладно? Я серьёзно! У меня есть пара отличных советов! — Отстань! — крикнул Нил и почти побежал к своей каюте, чувствуя, как уши горят даже сквозь холодный воздух коридора. --- Нил добрался до каюты. Всё его лицо было красным — не просто румянцем, а почти малиновым, как будто он только что выбежал из сауны, в которой просидел час. Уши горели отдельно, щёки — отдельно, даже шея, кажется, покраснела и теперь чесалась. Коридор, ведущий к жилым отсекам, был длинным и тускло освещённым — лампы здесь горели вполнакала, чтобы не мешать спать. На каждой двери висела табличка с именем, выцарапанная на пластике или написанная маркером — у кого как хватило фантазии. Нил читал их, пока шёл, как заклинание: Аарон, Эндрю, Ники. Рене, Марисса, Ден. Кевин, Питер, Элисон. Потом — его собственная. На табличке было написано: Сет, Мэтт, Нил. Тройное имя. Значит, он будет делить комнату с ними. Наверное, каюты на троих — это здесь норма. Он толкнул дверь — та поддалась не сразу, пришлось навалиться плечом, — и вошёл. Внутри было тепло — теплее, чем в коридоре. Пахло старым текстилем, потом и ещё чем-то сладковатым — возможно, дешёвым освежителем воздуха, который должен был маскировать запах пота, но только смешивался с ним, создавая странный, приторный аромат. В каюте стояли три кровати. Одна — двухъярусная, с серыми простынями, тонкими матрасами и подушками, похожими на блины. Рядом — тумбочка, забитая какими-то бумагами. Вторая — обычная, односпальная, у дальней стены, покрытая пледом с выцветшими полосками. На ней уже лежал Сет, подложив под голову подушку и уткнувшись в книгу с таким видом, будто читал техническую документацию к реактору. Нил присмотрелся повнимательнее. Книга была в мягкой обложке, с потрёпанными краями и заломленными уголками. На обложке — обнимающаяся пара на фоне заката, с подписью витиеватым шрифтом: «Любовь сквозь звёзды». Какая-то любовная история. Сет читал её с таким серьёзным лицом, будто это был отчёт об убийстве Дженни. Нил решил не комментировать. У каждого свои тайны. У Сета, судя по всему, тайна была в мягкой обложке с закатом. — А на какой я лежу? — спросил он, оглядывая двухъярусную кровать. Верхний ярус был пуст, нижний — застелен, но, кажется, тоже свободен. — Второй этаж, — пробормотал Сет, не поднимая головы, и перевернул страницу. — Только не оставляй там носки. Прошлый сосед оставлял, и мне снились кошмары. Нил скинул ботинки — они глухо стукнули о пол, — забрался наверх по шаткой лесенке. Матрас оказался жестковатым, почти каменным, подушка — тонкой, почти плоской, как блин. Простыня пахла стиральным порошком — дешёвым, с резким запахом химии. Но после карантинной койки, после бессонной ночи и всех сегодняшних приключений это было почти роскошью. Он лёг на спину, уставился в потолок — низкий, серый, с едва заметными трещинами, которые складывались в узоры, похожие на карты звёздного неба. Нил попытался найти знакомые созвездия, но ничего не узнал. — А Мэтт где? — спросил он через минуту, когда тишина стала давить. — В душе, — ответил Сет, переворачивая очередную страницу. — Моется. Уже час. Наверное, заснул там. — А, — сказал Нил и замолчал. Тишина вернулась. Слышно было только, как Сет переворачивает страницы — шорох, шелест, пауза — и снова шорох, шорох, шелест. И где-то далеко — гул двигателя, который стал уже привычным, почти родным. Нил закрыл глаза. Хотелось провалиться сквозь матрас, койку, пол, сквозь все палубы — и оказаться в капсуле. Обратно. Туда, где никто не знал о его позоре. Где не было Эндрю с его насмешливыми взглядами, Ники с его советами, Сета с его любовными романами. — У всех бывает первый день, — сказал Сет. И, кажется, в его голосе мелькнуло что-то похожее на понимание. — Даже у меня когда-то был первый день. Я тогда чуть не выжег реактор. — Угу, — буркнул Нил. — Только у тебя он, похоже, был веселее, чем у остальных. — Сет хмыкнул, не отрываясь от книги. — Аарон уже рассказывал, как ты огрызался. Говорит, ты его достал за четыре дня. — Заткнись, Сет, — сказал Нил беззлобно. — Ладно, — Сет снова уткнулся в книгу, но через секунду добавил: — Спи. Завтра будет новый день. А значит, новый позор. И новые провода. Нил не выдержал и фыркнул — коротко, нервно, почти истерично. Смех вырвался наружу, и Нил не стал его сдерживать. — Это ты у Ники научился? — спросил он. — Нет, — сказал Сет. — Это жизнь научила. И немного Мэтт. Через минуту Сет погасил свет — щёлкнул выключателем у изголовья. Нил остался в темноте, слушая, как где-то далеко гудит двигатель, а где-то совсем рядом, на нижнем ярусе, посапывает Мэтт, который, оказывается, уже вернулся из душа и заснул, даже не сказав ни слова. Тяжело, ровно, как большой зверь в берлоге. — Спокойной ночи, — сказал Нил в пустоту. Ему никто не ответил — только Мэтт всхрапнул в ответ, да Сет перевернулся на другой бок, зашуршав простынями. Но ему почему-то стало легче. Может, потому что он не был один. Может, потому что завтра будет новый день. А может, потому что оранжевая ткань на скафандре, висящем в шкафу, грела даже на расстоянии. Нил закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, впервые за много дней. Снилась ему только тьма. Тёплая, мягкая, безопасная.