like you

Колени у него острые — зажимают руки по бокам, давят на плечевые мышцы, ближе к дельтовидным, и двигаться совершенно не позволяют. Запястья прижаты к земле стопами, и вес давит прямо на грудь, на весь её обхват. Где-то рядом с бедром почти бьётся сердце, отчаянно стучит об уже треснутые рёбра.  Его взгляд тоже острый, почти безумный. Жидким золотом изжигает чужое мутное зрение, горит густой, тихой злостью. Раздражением. Ненавистью, может. Смотреть всё тяжелее. Тяжелее, когда его же сильные, но аккуратные ладони, обхватив шею, беспощадно давят над кадыком, кольцом стягивая каждый вдох. Пальцы обвивают покрасневшую кожу, вдавливают её в мышцы, нащупывают шейные позвонки и впиваются почти безжалостно.  Глубокие судорожные выдохи затихают мертвенной тишиной, мелко подрагивающее в судорогах тело унимается за ними, а сердце всё упрямо стучит в правой ладони, гоняя кровь к сонной артерии, стараясь вырваться. И он почти отпускает, выпускает задушенный выдох, жмёт губы между собой, чтобы выдержать собственную жестокость, и смотрит с блеснувшей в медовом золоте болью, горьким сожалением. Мечом ему сражаться легче, вонзать лезвие меж рёбер не так невыносимо тяжело, как давить почти голыми руками и изничтожать что-то в своей извращённой мере драгоценное. Что-то уникальное, почти такое же живое и настоящее как и он сам. Почти. Когда последний удар отзывается в собственной коже, резонируя с пульсом в запястье, он отпускает и отталкивается ногами, чтобы упасть где-то рядом, коленями врезаясь в землю и ладонями упираясь перед собой под невыносимой тяжестью на плечах. И давящей в самую спину. Почти до треска позвонков, до хруста крепких костей и чего-то менее осязаемого. Менее очевидного, менее материального, а может и вовсе — не. Дыхание застревает в груди, давит на горло, как он давил на чужое. Ему кажется, что душили его самого, и боль он чувствует ту же. Как растекается жаром от шеи к пальцам рук и ног. Как вдохи застревают в кольце ладоней, как трясёт от невозможности вырваться, раскрыть рот пошире и губами вобрать хоть один единственный глоток воздуха, уместить его в груди. Как заплывает бессознательным туманом зрение и тяжелеет голова — всё тело, — словно залитые свинцом, и двигается судорожно грудная клетка в такт обеспокоенному сердцу.  Его мутит, а горло дерёт сухостью, наждачкой режет изнутри, но дышать всё же удаётся. Очень легко, привычно, оттого и трясёт плечи в каком-то холодном ознобе. И дело не только в безвольном теле, лежащем совсем-совсем близко. И даже не в том, что это тело стало лишь оболочкой с аккуратно расставленными внутри органами, нервными сплетениями, костями, мышцами… нет. На него давит само осознание, сама возможность отобрать столь необъяснимо увесистое парой ладоней. Его ладоней.  Этими же ладонями он держит людей за руки, плечи, обнимает за талию, гладит по волосам, трогает собственное тело. Собственные длинные светлые волосы. И лицо, и всё остальное.  И этими же ладонями он глушил чужой пульс, вдавливая подушечки пальцев в кожу, чтобы приклеить её к костям.  И его тошнит. Не может не. Тяжёлый взгляд улавливает движение собственных ресниц, дрожащих в каком-то хрупком и трусливом желании сомкнуться, но что-то упрямое и сильное толкает его вновь посмотреть на тело.  Его там, ожидаемо, не оказывается.  Всё вокруг залито закатными солнечными лучами, стирающими чёткие границы предметов и нежно играющими золотым блеском в светлых волосах. Зрачки сужаются под натиском чистого тёплого света, почти не слепят лучи, падающие под углом точно в его окно. И что-то до боли знакомое бьётся ностальгией не только в мыслях, но и в сердце.  Тело оказывается всё таким же тяжелым, каким представлялось до этого, а перед глазами против воли возникает чужое синюшное лицо с густой потёкшей из носа кровью, схватившейся корочкой над сухими надтреснутыми губами.  Итэр тяжело опускается на мягкую кровать, зажимая рот ладонью, и жмурится до пляшущих цветными искорками пятен под веками. Его щёку теперь греет тёплый луч солнца, а в груди морозом прилипает к самому сердцу. Кожа инородно обтягивает скелет, набиваясь изнутри ватой. Словно на чьём-то хирургическом столе, где холодом тянет каждый мускул, а во рту жарко вяжет беспокойством и страхом. И даже думать не нужно на чьём — его руки сами собой возникают на плечах, и Итэр даже не вздрагивает. Прикосновение обозначает присутствие. Никакого излишнего давления, никакой излишней осторожности. Механическое, если не сказать — хирургическое. Что-то одно, и пока совсем не понятно что именно.  — Забавно. Я послал их развлечь тебя, но всё сложилось совсем не так.., — его голос — голос Дотторе — кажется чужим, но не подбивает на очередной выпад. Тень облегчения скользит по напряжённым плечам, прежде чем физически отразиться в тихом выдохе и расслабленном корпусе тела. Что-то глупое и сентиментальное жмётся под сердцем, путаясь в сплетении вен и артерий, и Итэр не двигается, позволяя ему стоять у себя за спиной длинной тенью.  — И причёска растрепалась, — Дотторе словно говорит сам с собой, отмечает карандашными пометками наблюдения и обводит цифры небрежно единым движением.  Его пальцы соскальзывают с плеч, тянут с них шарф-мантию, лишая какого бы то ни было реального веса, и только спустя отмеренную вдохом секунду цепляют кончик длинной косы. Итэр вновь поджимает губы и опускает голову ниже, стараясь не смотреть на свои руки. И сожаление стараясь не испытывать тоже. Доктор живой и совсем не тронутый. И он бесстыдно играется с Итэром, ведя его по своим сценариям и подчиняя своим правилам. Где-то заметнее, где-то и вовсе предоставляя иллюзию свободного выбора. — Как бы ты ни пытался обмануть меня, но поступками выдаёшь себя подчистую, — щебечет над растрёпанной макушкой Дотторе. Спокойствие в его голосе и тень улыбки обманчиво усыпляют бдительность, располагают к чему-то до боли искреннему и интимному. Почти доверию. — Он улыбался тебе прямо перед моментом собственной смерти, а твои пальцы почти разжались в.. страхе? За его жизнь? — нотка непонимания острит в окончаниях слов, крепчает в гласных звуках.  — Ты ждёшь ответа или рассуждаешь вслух? — Итэр почти язвит, даже хмурит брови, но его голос мягок от усталости и колюч лишь в первом порыве. Пальцы Дотторе методично и до приятного неспешно скользят меж разделённых и сплетённых прядей и тянут вниз, расплетая водопад шёлкового золота. Мягкие волны щекочут линию поясницы, скользя по взмокшей от пота коже, уже успевшей чуть высохнуть под тёплыми касаниями солнечных лучей. В затылке с каждым распущенным узелком косы становится всё легче, неряшливо выбившиеся пряди примыкают к остальному весу длинных волос, пряча выточенный изгиб талии и стремясь рассыпаться по разлёту сильных плеч. Плеч, которые Дотторе может почти легко уместить в своих ладонях. И никак не сломать.  — Рассуждаю и жду, — с очевидной усмешкой отвечает Доктор, заставляя Итэра вспомнить о своём присутствии. Ничьём ином. За лаской вдруг забывается близость врага. Жестокого, бесчеловечного.  И отчего-то всё же напоминающего сейчас самого обычного, самого настоящего человека. У Итэра кружится голова, но свои ощущения от Дотторе лучше прятать. Давать ему власти над собой взбредёт в голову только глупцу, уверовавшему в своё бессмертие. Или же тому, кто не страшится смерти вовсе. Ищет её, быть может. Итэру хочется жить, хотя он всё же чувствует и знает — глубоко внутри, почти вшитым под кожей, но совершенно неосознанным, — что его смерти Доктор не хочет. Думать об этом оказывается до странного больно — вина хватает сердце, сжимает на один единственный удар пульса и отпускает так же быстро. Пальцы Дотторе лижут выпирающий позвонок над воротником ненавязчивым, но явно намеренным касанием.  Итэр почти не реагирует, но вдыхает чуть глубже и приподнимает голову, вызывая едва заметным движением скольжение густых волос по дуге плеча. Бесконечные пряди золотого цвета сияют неестественно божественным, приковывают множество взглядов, и Итэр отчётливо ощущает один из них сейчас — лишённый липкости навязчивого желания прикоснуться, схватить в охапку под корень и любоваться как диковинкой. Мысли инородные в сравнениях, но Итэр различает это не: отсутствие властности и навязчивости. Учёного интереса, каким, должно быть, Дотторе набит изнутри под отказ, и какой всё толкает его на безумства.  Безумства варварские, непростительные, невыносимые даже при упоминании.  У Итэра большое сердце. Дотторе это не просто знает — почти понимает, как может понимать человек, умеющий дербанить любую теорию на мельчайшие единицы и залезать на практике в душу. Буквально: вымечая отрезками кожу и кроя её без усилий, хирургически точно, без единого сожаления. Итэра он лишь поддевает — примеряется с местом, жмёт без запугивания, усиливает давление, когда видит этот зверский блеск раздражения и несогласия. Такого податливого, такого благочестивого, такого. Пальцы бездумно гладят кожу, робко касаясь сбоку. Рядом с подушечками левой руки ощутимо стучит сонная артерия, отбивая ритм сердцебиения и снабжая эту светлую голову необходимым притоком крови. И всё же кажется, что этого не совсем достаточно — Итэр выглядит дезориентированным и растерянным. Очаровательно мягким.  Дотторе на грани задумчивого восхищения слышит, как он вдыхает чуть глубже, видит, как плечи приподнимаются вместе с грудью, и чувствует сквозь ткань перчаток это почти напряжение от своей такой непозволительной близости. Итэр не позволял, а сейчас напряжённо ждёт — ждёт, не двигаясь и не предпринимая ни единой попытки отстраниться. Быть может, потому, что Дотторе его вовсе и не держит. Только касается так до странного нежно. Слово чужое и тяжёлое, но отчего-то им очень легко этот момент определить. Момент затихшего интереса, проявляющегося в каком-то совершенно нехарактерном для Доктора виде. Пальцы скользят невесомым соприкосновением с тёплой кожей к дуге выпирающего кадыка, и Итэр рефлекторно приоткрывает губы, смещаясь корпусом назад, чуть дальше от возможного давления, и затылком ощущает близость чужого тела. Тень улыбки рассекает уголок губ Доктора, но Итэр этого не видит.  Не видит, пока пальцы не ведут чуть выше. Вторая ладонь ложится в близости от основания шеи на крепкое, нагретое солнечным светом надплечье, а подушечки другой повторяют линию под подбородком и выше, пока большой и указательный пальцы не трогают нижнюю челюсть, направляя едва ощутимым давлением кверху. Итэр не сопротивляется, подчиняясь до странного легко, и запрокидывает голову, макушкой скользя по чужому животу. И теперь он видит эту улыбку, схожую с ласковой благодарностью, если бы он никогда не знал Дотторе. Как же легко ему удаётся выглядеть понимающим и почти нежным. Даже когда его ладонь полностью накрывает шею. Когда ему так легко обхватить её цепкими пальцами и сжать так, чтобы убить куда быстрее. Беспощадно.  Итэр глотает свои переживания и смыкает губы, выгибаясь в пояснице, чтобы легче смотреть на возвышающегося над ним Предвестника. Такого высокого, почти устрашающего из-за своей остроконечной маски, прячущей всю верхнюю половину лица. Ему бы хотелось узнать, что же под ней прячется на этот раз. Его тянуло взглянуть на каждого из его сегментов. И он смотрел. Но все они различались. И теперь Итэру хочется увидеть настоящего Дотторе, заглянуть в его кровавые глаза, чтобы выхватить что-то, что и самому совсем не понятно. Желание зудит под кожей, но Итэр не двигается, смотря точно туда, где должен быть чужой взгляд. И на него смотрят в ответ. Неосязаемый зрительный контакт, отмеренный ударами сердца и вдохами-выдохами.  Дотторе чуть клонит голову в сторону, его волнистая прядь качается, отливая холодной зеленью в солнечных бликах, и Итэр смещает взгляд, пропуская момент, когда над ним склоняются слишком близко. Острый конец маски повторяет линию его носа в миллиметрах от кожи, а ладонь с плеча скользит к углу челюсти и умещает его в центре. Указательный палец гладит под нижней губой, ткань перчатки шершавая, не совсем приятная наощупь — не так близко к губам.  Итэру кажется, что его изучают из-под полуприкрытых век — задумчиво так, словно Дотторе влеком им. Словно есть в нём и правда что-то такое, что может понравиться даже лишённому по определению светлых чувств человеку. Итэр не понимает, не верит, но Дотторе всё тянется, пока не хватает под руку и силком тащит к себе самостоятельно. Он говорил, что научился терпению, но не в отношении Итэра. Иначе не стал бы держать его на расстоянии вытянутой руки, не стал бы загонять в рамки собственных выстроенных иллюзий или и вовсе в угол, давить на выбор — оставлять пространство лишь для одного. Дотторе замирает и медлит, когда дыхание перетекает к чужим губам. Итэр смотрит на него из-под ресниц, выхватывает черноту под маской и расслабляет челюсти. Острая признательная улыбка трогает уголки Доктора прежде чем он сокращает расстояние в выдох.  Губы робко липнут друг к другу. У каждого из них — нижняя между чужими, словно маленький, незначительный пазл. Итэр смыкает свои на глубоком вдохе, цепляя упругую кожицу и вытягиваясь, чтобы ощутить чуть основательнее отсутствие между ними расстояния. Сразу после он ощущает смешок, тёплым дыханием мажущий по подбородку, и смещает макушку чуть в сторону, ладонями упираясь в мягкий матрас под собой.  Теперь он вспомнил, когда спал на этой кровати. На этой удобной воздушной перине, окружённый жарким, влажным запахом солнца, пряностью специй и душной прохладой ночи, когда тело ныло в разы сильнее. Родина Дотторе.  Итэр чувствует где-то под сердцем задушенное веселье. Но горчит на губах поцелуй. Какой-то тёплый, но искусственный. Быть может, оттого, что Итэр совсем недавно чуть не перебил нескольких таких искусственных. А может, сам Дотторе ничем не отличается. Может, и не он вовсе.  Вымученный выдох влажно прилипает к губам Доктора, и он, словно сочувствующе, опускает их уголки вниз, отстраняясь на ничтожные сантиметры. Его пальцы скользят по коже в каком-то успокаивающем жесте, и Итэра толкает вперёд. Ладонь вспархивает к лицу, пальцы совсем бесстрашно поддевают острый конец маски, касаясь кончика носа, — Дотторе хватает за запястье, отстраняя подальше, но не убирая руку от лица насовсем.  Что-то тяжёлое оседает в тишине, давя на плечи. Грудь Итэра вздымается от подсбившегося дыхания, и рука выныривает из пальцев. Голова вновь опускается и волосы щекочут щёки, отчего-то порозовевшие под чужими касаниями и ощущением нижней губы меж своими.  — Ты расстроен, — вопрос перетекает в утверждение, и Итэр едва не закатывает глаза. Над ухом ему роняют небрежный и весёлый смешок, отчего хмурит брови, стискивает челюсти и тянет в отместку вцепиться в чужую руку — хотя бы. Горло трогать больше не хочется.  За спиной, только спустя долгое мгновение тишины, проседает мягкость матраса. Итэр глаза смещает в сторону, не поворачивая головы. Выхватывает расплывчатую тень чужих движений — солнце бьёт в другую сторону. И ему отчего-то кажется, что Дотторе прячется от лучей, не позволяя видеть больше, чем он сам готов показывать. Даже через тени, даже за спиной. Снова — за спиной.  — Ты можешь попросить меня, — роняет, словно невзначай, Предвестник, приближаясь к волнистым прядям удивительно длинных волос, прячущим за собой линию шеи, выпирающие позвонки, горизонталь плеч и обнажённую полосу поясницы. И как же всё-таки несправедливо — ему ведь так желанно коснуться Итэра, провести лаской по коже, показывая свою человечность, какой от него не ждут, но какая сумеет доказать часть его истинных чувств.  Это ожидание давит на затылок, жмётся сзади к шее, и Итэр качает головой, приводя в движение несколько лёгких прядок, защекотавших его щёки и рассыпавшихся одуванчиковой мягкостью поверх золотой длины. Сразу после он чувствует смещение чужого корпуса за спиной, словно к нему едва-едва склонились ближе, напоминая о прозвучавшем ранее вопросе.  Просить Итэр ни о чём не будет, но коротким плавным движением он приподнимет плечи, ладонями упираясь в хрустящие от свежести простыни. Углом своей челюсти он чертит в воздухе линию совсем-совсем рядом с дугой надплечья, приподнятого чуть выше другого. Почти умещает подбородок в образовавшейся ямке между основанием шеи и краем ключицы, натянувшей кожу. Волосы предательски закрывают возможность выхватить даже часть чужой фигуры, но Итэр не любопытствует слишком сильно, ожидая какого-либо ответа на свой жест, который отнести можно к почти заинтересованности. Может, вместе с тем, и к отказу следовать любезно озвученному ранее совету.  С тихим задумчивым хмыком Дотторе клонит голову к своему плечу противоположно Итэру. Понимает, что в ответ не получит ни слова, но видит, как замерло всё вокруг в каком-то ожидании. Они оба отчего-то замирают. Тянут момент спокойствия меж собой и с выдержкой друг друга пытаются совладать так, чтобы не нарушить тишину, не податься первыми навстречу.  Дотторе, неожиданно, уступает.  Итэр почти дрожит от лёгкого прикосновения, ведущего полукругом по шее и цепляющего край свободно спадающих на спину волос. И после — жмёт губы вплотную, чтобы не среагировать случайным звуком на тёплое дыхание, коснувшееся кожи и защекотавшее до мелких мурашек вдоль позвоночника.  Но нежность во власти Дотторе никогда не существует в своём едином и чистом воплощении. Одно лишь движение заставляет Итэра вздрогнуть, замереть в скованном — не страхе, — но ощущении опасности. Острый конец колет где-то сбоку от подпрыгнувшего кверху кадыка и вслед за этим точечным давлением Итэр чувствует тёплый липкий поцелуй. Пальцы собирают складками белые простыни, тело подрагивает в каком-то боязном облегчении и тени наслаждения. Итэру приятно, когда его так касаются. И поцелуй тот был приятен. И чувствовать себя человеком ему куда приятнее, чем лабораторной крысой, запертой в стеклянном ящике, полном иллюзий. Быть может, сейчас ничем не отличается, но тепло, которое бьётся внутри вместе с сердцем и случайно плавит любое рациональное мышление, раз Итэр всё ещё не предпринял попытки оттолкнуть, совсем не иллюзорное.  Отпечаток поцелуя теплеет на коже, дыхание само собой сбивается, а за спиной что-то происходит. Итэр хочет обернуться, вытрясти пару слов, хотя бы отдалённо напоминающих признание бесстыдности Дотторе его же персоной, но его хватает лишь на резкий выдох и попытку скользнуть пальцами к своему затылку. Найти соприкосновение с чужими.  Его останавливают резко и с тенью властной силы, обхватывая запястье и вновь прижимаясь поцелуем прямо в загривок. Итэр замечает сразу — меж прядей чувствует давление кончика носа и запирает в груди дыхание, весь сжимаясь от слишком ярких ощущений. Точнее, слишком многих. Не ощущений вовсе — скорее, потрясений. Он не возражает до тех пор, пока не чувствует царапающее прикосновение резцов, и дёргает плечом скорее рефлекторно, заставляя Дотторе замереть и отстраниться. Тишина больше не давит, впуская в себя шум тяжёлого дыхания и шуршание ткани. Дотторе пролезает пальцами под край перчатки, протаскивая складками до самого запястья и не давая Итэру ни секунды для осознания своей настойчивости. Фаланги тесно ползут под измятую плотность материала и давят подушечками в самый центр ладони. Итэр дёргает пальцами в ответ и весь натягивается, подаваясь вперёд в неосознанной попытке отстраниться от мучающих его ласк.  В том же бессознательном импульсе он заводит другую руку назад и удачно цепляется за ширину ремня, обтягивающего шею Дотторе почти греховным соблазном, намеренной провокацией. Пальцы занимают то ничтожное пространство между эластичным и довольно плотным материалом и кожей. В костяшки стучится чужой пульс, и Итэр без зазрения совести дёргает Доктора к себе, мотнув головой в сторону для того, чтобы врезаться губами куда-то в его подбородок.  Дотторе, вновь ожидаемо, не дает ему шанса что-либо увидеть и сам липнет к его губам, позволяя упавшим на лицо прядям в свою очередь прилипнуть ко лбу Итэра. Вплестись в светлую чёлку, создать намеренное неудобство, чтобы в этот же момент он смог подцепить его подбородок, провести кончиками пальцев вниз по коже, очертить выступ кадыка, коснуться ворота топа — этого слишком короткого, не оставляющего ни единой приличной мысли, топа — и залезть пальцами под него, погладить нежную круглость плеча, косточку ключицы.. Итэра пробирает дрожью, окунает словно под воду, где он задыхается и барахтается, не в силах как-либо повлиять на свою гибель. Ведь чем иначе это назвать, как не гибелью? Его вновь сковывает, но не страхом — желанием. Куда страшнее становится осознание собственной податливости, отзывчивости. И на чьи прикосновения? Итэру становится смешно от самого себя, изнутри его трясёт, а снаружи охватывает жаром и почти плавит под касаниями, поцелуями — слишком тягучими, чтобы могло закрасться желание отстраниться.  И всё же закрадывается — он задыхается влажными полувздохами меж губ, чувствует давление воротника сбоку на основание шеи, и в груди у него становится слишком тесно, чтобы и дальше отвечать на сладкие поцелуи.  Дотторе великодушно, насколько это понятие применимо к его уступчивости по отношению к Итэру, отпускает, отстраняется и позволяет тому отдышаться, отвернувшись обратно. Его взгляд кровожадно царапает светлый затылок, волнистые пряди, спутавшиеся где-то между собой, изгиб плеча, чуть приподнятого ранее к лицу. На вкус Дотторе немного кокетливо. Немного вызывающе. Немного неподходяще Итэру, сильными руками сумевшему придушить одного из его сегментов, номер которого он даже не помнил. Едва ли это вообще его волновало — думал лишь о прищуренных золотых глазах и скривившихся в отвращении и сожалении губах. Картина падения, отрицания, принятия и какого-то глубокого страха. Быть может, не совсем страха. Но чего-то сродни. Совсем не того страха или испуга, который испытывает Итэр, когда его цепко хватают за локоть и разворачивают к себе почти без усилия. Он весь сжимается в мягкий, светлый комочек невинной растерянности, когда его, такого нежного в тёплом сиянии последних лучей, цепляет тёмный, налитый кровью взгляд. Глаза Дотторе — хуже бездны, хуже смерти, хуже, чем то же отсутствие их у некоторых его сегментов.  Итэр бегает взглядом по чужому лицу, так и замирая в плену этой хватки над локтем, потому и не успевает оттолкнуть, когда его самого за плечо опускают на согретые солнцем простыни. Пару прядей застревает под весом тела, и Итэру больно на них лежать, но он забывает об этом, подняв взгляд кверху.  Зеленоватые в мёртвом холодном свете волосы под солнечными лучами отливают бирюзой. Тень прячет алый блеск за смольными ресницами, шрам расчерчивает лицо от уха до уха загрубевшей рубцеватой кожей и выглядит отчего-то совсем не зловеще. У Итэра тянет под сердцем, заставляя страх отступить, уступить место чему-то неприятно нежному.  Сопротивление тает с новым поцелуем, растянутом между глубокими вздохами и жаром тел. Ладони голые, губы влажные, а Дотторе неприлично хорош и внимателен в том, чтобы разнежить до того слишком скованное напряжением тело. Думать об этом Итэру надоедает до скрипа зубов и тяжелеющей в самом затылке усталости, поэтому он первым скользит руками по крепким плечам, нащупывая ширину ремня на шее и ниже — за шёлком рубашки, и слегка смещается вниз, оказываясь всем своим невнушительным ростом под чужим телом.  В таком положении Дотторе должен пугать ещё больше, но, вопреки всему здравому смыслу, смотрит он куда более тихо, словно обнажает сокровенную часть себя, рассказывая поступками о своих.. чувствах? Итэр вымученно усмехается, жмясь носом в чужую шею и руками соскальзывая по длине плеч, пока его же умещают под собой так несправедливо просто, словно он маленький, совсем не пугающий и не сильный.  И, может быть, Дотторе думает совсем иначе, ведь ему нестерпимо хочется широкой ладонью обхватить того под челюстью и развернуть голову до хруста шейных позвонков, а затем зубами выгрызть напоминание о себе на медовой коже, клеймя надолго, если не навсегда — шрамами расчерчивая вечное. Оставить напоминание о себе не в этом осточертевшем, надоевшем, глупом мире, сотканном из его же лжи, решений и ничтожных стремлений, а в том вечном и бессмертном, к чему всегда неумолимо стремился.  В том, как резко и нетерпеливо обнажал кожу слой за слоем, вытаскивая беззащитность на свет, чтобы спрятать в собственной тени. Забрать и поглотить. Или оставить след. И в этом до того искреннем желании потерять что-то отчётливо устоявшееся и правильное, своё.  Итэру кажется, что его наказывают за вещи ему неизвестные и неподвластные, но он тихо мычит сквозь сжатые губы и поощряет, откидывая голову назад. Он колени разводит в стороны и обнимает туловище Дотторе сильными бёдрами, которые наполовину умещаются в его же ладонях. Он дышит через раз, жмурясь до вспышек фейерверков под веками и кусает щеку изнутри, привыкая к болезненному вторжению. И он же растекается по простыням, дрожа от ноющего удовольствия ниже поясницы.  Дотторе кажется ему человечным настолько, что целоваться с ним хочется долго и медленно. Хочется растянуть эту близость, этот до безумия приятный секс в ту вечность, какой располагает их время наедине. Без драк и крови, без яда меж зубов и гудящего раздражения в пульсирующей голове. Только сладость языка меж губ и ритм, выбивающий из лёгких воздух.  Итэру больше не мерзко, ведь он подставляется нетерпеливо под укусы, растекшимися по плечам едва заметными полумесяцами, и обнимает вспотевшими ладонями чужую макушку. Тело пробивает мелкой дрожью каждый раз, когда слишком резкий толчок помогает Дотторе удариться бёдрами о розовые ягодицы и вытащить из узкой груди ещё один влажный мягкий стон. Итэр сладко поёт над его макушкой, и Дотторе всё больше хочет стать ему равным.  Хочет целовать в шею под бледными лучами настоящей луны. И хочет быть рядом дольше, чем кто-либо иной. Его вечность будет принадлежать золотоволосому герою, открывшему ему, изначально недостойному, свои объятия и что-то гораздо более ценное.  И Дотторе сделает всё, чтобы проникнуть глубже.