Водяная лилия

В гостиной собралась странная компания — такая же, как тогда, когда к тем, кто подписал Скэриэлу рекомендательное письмо, пришёл Франк Лафар. Я, Оливер, Оливия и Леон последний час страдали над домашкой, а Гедеон, Люмьер и Оскар — безделием. Странно, немного нелепо — вот так собираться. Слушать разговоры старших и знать, что они слышат тебя. Не по делу, нет — просто разговоры ни о чём: «Как прошла неделя, расскажите» или «Леон, тебе ещё не надоел Вотермил?» — «Нет, всё в порядке» — это был разговор между Люмьером, который пытался задеть Оскара, и Леоном. После старшие трое отошли от стола и пересели в кресла, болтая между собой, тогда как мы, тихо переговариваясь о том, какой учитель нас больше бесит, писали конспекты. — Да они все недалёкие, приземлённые свиньи, — вставила я, когда Оливер стал ожесточённо спорить с сестрой, кто больше ненавидит полукровок — Лазано или Башелье. — Это да, — тяжко вздохнул Оливер. — Как только Скэриэла ещё вон не погнали... — Да он и в академии особо не появляется, — мягко начал Леон, явно чтобы не заводить меня. — И к лучшему: его хотя бы изгоем не делают, — сказала Оливия, отложив ручку в сторону. Отклонившись на спинку стула, она вытянула руки вверх и потянулась; позвоночник девушки хрустнул, и она с довольным стоном опустила голову на стол. Когда‑то ведь именно она была объектом моего восхищения — красивая, стройная, милая. Все эти качества плелись вокруг неё, создавая идеальный образ, который прятал её настоящую сущность. Я решила, что с меня тоже хватит писанины: все мышцы затекли, голова гудела. Встав со стула и обойдя его, я облокотилась о спинку, наклонилась и потянулась. На всеобщую патеху моя спина тоже хрустнула. Наши движения вызвали волну: Оливер, а затем Леон, тоже бросили конспекты и встали, чтобы размяться. Все устали от академии, а ещё и на выходных заниматься — все были против. — Я чувствую себя сгнившей креветкой, — пробормотал Оливер, не сумев прогнуться в пояснице из‑за боли. — Ты и выглядишь так же, — едко заметила Оливия. — Эй! Мы выглядим одинаково! — он повернулся к нам с Леоном, которые уже привыкли к их тёркам и просто не обращали внимания. — Скажите ей?! — Что — она тоже выглядит как креветка? — наигранное удивление слышалось в голосе Леона. — Прогнившая креветка! — Вы оба хорошо выглядите, как всегда, — попыталась я сгладить нарастающий конфликт. — Я не знал, что вы так печётесь о своей внешности, — вмешался Оскар. Старшие притихли, как только мы встали со своих мест: явно прислушивались к нам — вот и подтверждение. — Да не то чтобы... — Оливеру было неуютно разговаривать с каждым из этой троицы. — Просто она, — он злобно зыркнул на сестру, — не знает, когда лучше промолчать. — Ой, кто бы говорил, — она снова выпрямилась, сложив руки на груди. — Ты самый бестактный человек, которого я только встречала. — Что! — возмутился Оливер. Я была согласна с Оливией — Оливер очень бестактный, — но как я могла предать лучшего друга? — Вы друг друга стоите. Может, не ругаться, а, например... — я глянула на Леона в поисках поддержки. — Например, ты, Оливер, что‑то говорил о нашем сокурснике. Вы подружились? — спросил он. — Ох, не‑е‑ет! — взвыла Оливия. — Уж лучше дайте нам поцапаться! — Да! — в то же время слишком громко ответил Оливер. — Мне казалось, вы очень дружны, — сказал Люмьер, наблюдая за Брумами с лисьей осторожностью и подмечая какие‑то новые факты. Я, может, и сделала бы ему потом замечание, но он — информатор, а Брумы могут стать источником информации. Так что привычка Уолдина мне полезна. — Тебе не казалось, — холодно и сдержанно ответила Оливия. Когда кто‑то интересовался её братом, она отчасти становилась похожей на Гедеона. — Оливия просто вредина, — провозгласил Оливер и приземлился на стул. Я и Леон переглянулись, радуясь, что до драки дело не дошло. Они оба успокоились. — Раз не хотите слушать меня, давайте послушаем кого‑то ещё, — прошёлся он взглядом по нам и остановился на мне. — Точно! Готье, та девушка! Она тебе ещё писала? — Девушка? — Гедеон, до этого не обращавший ни на кого внимания, резко оживился. — Нет... Мы не общаемся, — сконфуженно отведя я взгляд, пока все, кроме Оливии и Леона — чему я была рада, — смотрели на меня с живым интересом. Джером, правда, больше мне не писала: за все эти месяцы ни слуху ни духу. Я уже подумывала снова заявиться в запретные земли, но, думаю, ей это очень не понравится. — Но... — В нашем общении изначально не было ничего такого, что ты себе напридумал, — сказала я как отрезала. Оливер сначала смотрел на меня как на сумасшедшего, а потом понял, что поднял совсем не ту тему. Он вздрогнул и оскорблённо замкнулся; со стороны казалось, будто он просто разочарован. Оливеру соврать не получится: в прошлый раз после Джером я явилась к нему вся расстроенная и потерянная, и всё, о чём я думал — это о том что хочу выпить. Я выдала ему всё начистоту — и о ситуации после клуба, и о последнем случае, — а на утро, проснувшись в его же кровати (Оливер спал на полу), показал ему сообщение, пришедшее от Джером. Не знаю зачем: мне просто нужен был кто‑то, кто выслушает и не станет решать мои проблемы. Я была ему благодарена, что он прикрыл меня перед всеми. «Где ты была и что делала?» — по его словам, я всё время была с ним. «Почему дома не ночевала?» — Оливер отмазался тем, что я заснула во время просмотра фильма и он не стал меня будить. В итоге виноватым всё равно остался он. — Жаль, мне показалось, она милая. Иногда, — тяжко театрально вздохнул он, перетягивая внимание на себя. — Тебе!? Ты не можешь считать милым человека с вагиной, — парировала Оливия. Оливия была права: Оливер не мог считать девушек милыми; у него, может быть, какая‑то фобия — он женщин на дух не переносит. Не знаю, как я с ним подружился. Причём только с женщинами, без разницы — альфа, омега или бета. Просто не любит женщин. — Ну да! А что тут такого? Вот Готье я считаю милой, но она же девушка. И вроде у неё вагина... — воскликнул Брум, при этом подозрительно поглядывая на меня. Я хотела было вставить свое слово, но в кармане завибрировал телефон. Достал его — на экране было «Сучка дранная». Это — Джером. Я нахмурилась:судя по настроениям за последние три месяца, просто так она бы не позвонила. Я извинилась перед друзьями и быстро вышла из гостиной под любопытные взгляды присутствующих.

***

У Скэриэла снова проблемы, и разгребать их — мне. Кому же ещё? Что ни одно — то другое. Он никогда не заботится о том, чтобы пресечь нарастающую проблему в зародыше. Нет, он берётся за неё только тогда, когда уже подпирает. Вот сейчас, например, один хмырь, за которым я слежу уже неделю, сливает информацию о нём. Он вряд ли мог знать что‑то действительно дельное: максимум — что Скэриэл в запретных землях теперь очень известен, что он владеет несколькими клубами, один из которых — самый популярный «Глубокая яма», — но больше ничего. Всё остальное, пожалуй, знает только... Наверное, только я. Хотя, впрочем, никто не знает всего. Скэриэл предпочитает не разглагольствовать о своих планах, даже если просто собирается поесть. Но есть большое «но»: для чистокровных даже эта маленькая крупица правды может стать крючком, чтобы подловить Скэриэла на чём‑то и выгнать из его дорогой академии, а то и сделать с ним что‑то похожее. Если дословно цитировать его монолог, в который он меня посвящал, он звучал бы так: «Если я каждому буду спускать с рук такие проступки, в моих рядах не будет дисциплины. А дисциплина — очень важная вещь!» — а дальше шли долгие и нудные объяснения, как будто для маленькой девочки, которые я перестала слушать ещё в начале. Просто смотрела в стену, мечтая запустить ему в голову что‑нибудь тяжёлое — только это могло бы покопаться смертью. Моей смертью. Сейчас же я выяснила, кому он спускал информацию — чистокровке. Сначала я даже подумала, что это Люмьер: он любит собирать сведения обо всех в этой чертовой стране, и у него это почему‑то получается, но нет — это был не он. Тот чистокровный был в маске: видно было только волосы, одежда и любые другие распознавательные знаки были спрятаны под чёрной накидкой. Он был явно ниже Люмьера и не такой проворный, как он. Я застала их в самом разгаре передачи информации; потеряв след, я долго бегала по заводам, чтобы найти его. И оказалась очень не рада, увидев их на том же заводе, где я встречалась с Готье. Я бы, может, даже начала подозревать ту чертову чистокровную, если бы тот в маске не оказался мужчиной. Полукровка быстро говорил, а чистокровный записывал всё на диктофон, не скрывая этого. Я не могла разобрать издалека, что именно он передавал, поэтому пришлось подойти ближе. Медленно и как можно тише шла, стараясь различить слова, прячась за широкими колоннами и дверными проёмами. Камни и песок шуршали подо мной, пыль от каждого шага поднималась вверх; чтобы меня не увидеть, надо было быть слепым. Чистокровный таким и оказался: он не обращал внимания на звуки, а вот полукровка — Вооруженный полукровка. Напряженный полукровка, боящийся Скэриэла и прекрасно знающий что за ним следят — заметил. — Кто здесь?! — эхо разнеслось по всему огромному помещению. Я не могла увидеть, что они делают, так как спряталась за стеной; плюс в том, что и они меня не видели. Полукровка начал двигаться; я слышала каждый звонкий шаг — он не пытался скрываться. И тут послышался щелчок: он проверил магазин у пистолета, ещё щелчок, а потом ещё один. Пистолет заряжен, снят с предохранителя и готов стрелять. Мне пришлось потянуться за своим. Я точно знала, что он заряжен, но насколько — нет. Проверю: создам шум, который может привлечь внимание. Подождав, когда снова послышится звонкий шаг, сняла свой пистолет с предохранителя. Как говорится, лучшая защита — это нападение. Я выскочила из‑за угла и, не прицеливаясь, только направив оружие, выстрелила. И прежде чем пуля попала ему в плечо, он выстрелил в ответ. Боль пронзила всю ногу; я снова скрылась за стеной, наблюдая, как из бедра стремительно хлещет красная жидкость. Полукровка на другой стороне громко ругался — то ли от боли, то ли на чистокровного; от звона в ушах я ничего не разобрала. «Какого чёрта, так больно!» Я попыталась зажать рану рукой, но от этого боль лишь усилилась, колени подкосились. В глазах темнело, но, стараясь стоять на ногах, я повторяла себе: надо собраться, надо ещё раз выстрелить, добить. Мне казалось, что меня мотает во все стороны, но на деле просто кружилась голова. Встряхнувшись, я с почти нулевым обзором выглянула наружу. От полукровки и чистокровного и след простыл. Осталась только кровь на бетоне. Я облегчённо выдохнула, спускаясь вниз по стене. — Блять. — Нога начала жечь; ещё чуть-чуть — и я грохнусь в обморок, и лучше уж о этом будет кто‑то знать. Вынув телефон из ботинка (в запретных землях только так), я набрала номер Кэмерона. Несколько гудков — и сброс; пытаясь ещё и ещё, он каждый раз сбрасывал. — Да чем ты, блять, так занят?! — от безысходности я ударила кулаком по бетонному полу. Кровь не останавливалась, она уже заливала весь пол подо мной. Сняв с себя кофту, я с трудом, трясущимися руками, обмотала её чуть выше раны. С наложением жгута крови стало меньше. Скэриэл. Надо набрать его. Да, он сейчас в центральном районе, но мог прийти, если, конечно, не занят каким‑то чистокровным. Чёрт. Ещё раз взглянув на смартфон, я пробежалась по контактам. Их было мало — всех можно пересчитать по пальцам рук, поэтому я легко нашла номер Скэриэла, но опустив взгляд ниже наткнулась на «Каза безмозглая». Какая же я дура. Позволила альфе внутри привязаться. Сейчас в критичной ситуации он тянул набрать именно её. Она бы не смогла мне нормально помочь. А может после прошлого раза даже трубку не возьмёт, но так хотелось набрать именно её. Из горла вырвался сдавленный рык; я пыталась сопротивляться альфе, но он не хотел отступать, подчинять. Последние месяцы итак были безумно тяжёлыми, я мучилась от сказанного ей. Чувствовала, что обидела, и это было больнее всего, но так надо — надо, чтобы она держалась подальше от меня, как можно дальше. Чтобы никогда больше не смотреть на меня «так». Нервно усмехнувшись самой себе и подумав об абсурдности и тупости своих действий, я всё же нажала на вызов. Прошло несколько секунд — и она ответила. — Да? — Помоги... — голос предательски дрожал; я чувствовала, как теряю сознание: голос родной омеги заставил тело резко расслабиться, потянуло в сон; я почувствовала себя в безопасности, но это было не так. Нельзя отключаться. — Что случилось? — голос девушки стал встревоженным. Я была уверена, что и запах лилий приобрёл горьковатые нотки. — Подстрелили. — Слова звучали отрывисто; мозг будто выключился, мысли превратились в кашу, я еле как вырывала нужные слова, чтобы меня было понятно. На той стороне повисло молчание. — Где ты? — На заводе, где мы... — она меня перебила. — Скоро буду. Жди. И сбросила. Я смотрела на экран; вместо рыка я услышала жалобный скулёж. Готье пообещала появиться, но этого было мало. Боковое зрение почти отсутствовало из‑за частичного потемнения в глазах, смотря на те пару секунд, что мы потратили на разговор, зрение полностью пропало...

***

За мной вышел Гедеон — похоже, почувствовав запах, который начал распространяться сразу, как я услышала голос Джером. Я только хотела рвануть с места, как он оказался на проходе с немым вопросом на лице. Изначально мне думалось найти Чарли, но это могло отнять время, такое драгоценное сейчас. Поэтому в голову пришла самая идиотская мысль, но сейчас вообще не время об этом беспокоиться. — Сможешь подвести меня? — он растерянно ещё раз меня оглядел. — Куда? — я выдохнула, готовясь к его реакции; лицо Гедеона итак уже не предвещало ничего хорошего. — В запретные земли, — быстро проговорила я, надеясь, что он не успеет осмыслить слова и не отреагирует сразу, но это никак не помогло. — Зачем? — он нахмурился; слабый запах мёда стал слишком вязким, указывая на недовольство брата. — Устрой допрос потом, прошу тебя! Просто скажи да или нет! Я в любом случае сейчас туда поеду! — вся его медлительность и злость бесила меня. Крикнув так, что, кажется, из гостиной меня тоже услышали, я уже была готова сорваться с места. Омега внутри вся сжалась от страха перед этой альфой, но при этом она не меньше меня стремилась попасть к другой. Его кулаки сжались; похоже, он перебрал версии, что могло произойти, и все ему не нравились. — Пошли, — он всё же решил, что лучше я поеду в запретные земли с ним, чем одна или с тем же Чарли. В чем были дома, в том и выскочили на улицу; мой почти бегущий шаг заставлял и его идти быстрее. Добраться до гаража на нашей обширной территории заняло минуты две. Гедеон открыл гараж, входя внутрь. Это большое помещение, где обычно стояло четыре машины — две отца, Гедеона и Чарли; сейчас там было три: отец утром уехал по делам и, скорее всего, вернётся очень нескоро. Гедеон разблокировал машину и, сел на водительское сиденье, я, не задумываясь, села рядом с ним, хоть обычно предпочитала задние места. — Адрес скажешь? — он завёл машину и сделал что‑то ещё. Я совсем не разбиралась в вождении и поэтому совершенно не понимала, что он делает. — Не знаю. Я покажу, куда надо; доедь сначала до «Глубокой ямы». — Гедеон плохо скрывал гнев от понимания, что я еду туда не во второй раз и не в третий. — Как часто ты туда таскаешься? — он выехал на главную дорогу, ведущую к запретным землям; через минут сорок должен был быть пропускной пункт. — Не так часто, как могла бы. — Я была слишком взвинчена, тревожно всматриваясь в дорогу, как будто она от этого станет короче. Хотя я могла выбесить Гедеона, чтобы он со злости ускорился, и молиться, чтоб мы не устроили аварию. — Зачем? — его руки сжались на руле. — Прекрати!Гедеон, я не маленькая, мне восемнадцать, и я отдаю отчёт своим действиям. — На самом деле с этим бы даже я поспорила; прошлую встречу с Джером я признала поистине провальной. От воспоминаний тело слегка вздрогнуло. — Ты не совершеннолетняя, — угрюмо сказал он, глядя на меня. — Надо было сообщить мне об этом ещё в шестнадцать, — дерзко ответила я; по крайней мере он понял и, кажется, был готов взорваться. Меня начало трясти; Гедеон стал плохо сдерживать запах ярости, что отзывалось во мне. Я начинала терять контроль и бояться. — Только скажи, что это тот полукровка, — он тяжело выдохнул, явно пытаясь справиться с раздражением. — Я сломаю ему шею, а потом посажу тебя на цепь, пока не исполнится девятнадцать. Моё возмущение не имело предела: как будто он в шестнадцать всё ещё был девственником. — Это был не он. — А кто? — Ещё чего! Ты и ей шею свернёшь! — Ей? — он немного удивился; а вот у меня реакции не было. Всегда прекрасно знала, что все в доме переживают о том, что я могу быть влюблена в Скэриэла и принести в подоле бастарда. — «Та девушка», — вспомнил он слова Оливера. — Да, у меня была девушка! Если бы ты почаще нормально... — я интонацией выделила это слово, — со мной разговаривал, может быть, и узнал бы. Теперь он стал выглядеть немного грустным. Гнев никуда не исчез; вместе с ним смешалась ещё и глубокая печаль. Такая гремучая смесь ещё хуже, чем чистый гнев. Всё же он не чужой, и на его грусть я тоже откликнулась. — Это Брум? — озвучил он свою догадку. — Что, нет! — я знала, что когда стала единственным другом девушкой Оливера, помимо его сестры появились слухи, что мы встречаемся. Я даже в лицее видела заголовок из лицейных новостей: «Самая красивая и разбивающая сердца пара этого года», а после него — множество совместных фотографий меня и Оливера и статейка о наших «отношениях». Мы с Оливером посмеялись над этим; эх, если бы они знали, что друг к другу нас уж точно не тянет. Если бы новость вышла за пределы лицея, у Брума правда могли бы быть переломаны ноги — спасибо Гедеону — но слава богу, этого не произошло и мой друг цел. Хотя уже по академии пошли такие слухи. Но с Оливией меня ещё никто в пару не ставил. За размышлениями я даже не заметила, как мы встали в очередь из машин (похоже, Гедеон всё же прилично превысил скорость), пытающихся попасть в запретные земли. Сегодня пограничники были настороженнее обычного: они дотошно долго проверяли всех полукровок и, что удивляло больше всего, проверяли и чистокровных. Они не просили выйти из машины, но из окон проверяли салоны и тёмную материю белокурых. — Что‑то у них случилось, — пробормотал кто‑то. — Угу... — я с тревогой всматривалась во всё это и даже не представляла, как перевести Джером через них. Подъезжая к границе, и я, и Гедеон становились напряжённее: людей слишком много для обычной проверки документов и наличия чёрной материи; я даже заметила поисковых собак. Целую группу. Может, пропал кто‑то из чистокровных? За полукровов или тем более низших так переживать не будут. Гедеон опустил передние окна перед пограничником с милой улыбкой. Вспоминая, как они обращались с полукровками, мне хотелось плюнуть ему в лицо. — Извините за неудобства, — сказал пограничник, — сейчас нам, к сожалению, приказали проверять всех. Это всего лишь моя работа. Позволите ваши документы? — Я закатила глаза: его вежливость меня выводила из себя. Гедеон достал из бардачка паспорт, а вот я его не взяла. Выбежав в домашнем я даже не вспоминала о нем. Пограничник проверил документ Гедеона и перевёл взгляд на меня. — У меня нет с собой паспорта, — призналась я. Мужчина нахмурился, хотел что‑то сказать, но его перебил Гедеон: — Моя сестра. Мы не знали о всей ситуации на границе, поэтому не позаботились о наличии удостоверения личности. — Пограничник кивнул. — Тогда можно проверить вашу тёмную материю, — он обратился только ко мне, и я переживала, что не смогу сейчас даже маленький шарик создать. Вытянув перед собой руку, я сосредоточилась на том, чтобы извлечь из себя тёмную материю и оформить её во что‑то, но фокусироваться получалось только на том, как трясутся мои руки. Закрыв глаза, в воспоминаниях всплыла стрела из тёмной материи, которую я делала на экзамене. Открыв их вновь, на руке оказалась маленькая стрела. Я просто хотела вызвать огонёк, но получилась неплохая такая фигура, хоть и маленькая. — О, отлично, можете проезжать. Опустив взгляд, я увидела, как на другой полосе такой же пограничник впечатал полукровку лицом к его же машине. Сжав челюсти, чтобы ничего не крикнуть, я упорно стала смотреть только вперёд. Машина тронулась — мы въехали на территорию запретных земель. Переднее и лобовое стекла были затемнены не настолько, чтобы нас совсем не было видно, а скорость на узких улочках, где постоянно нарушают правила, нельзя было поднять выше тридцати километров в час. На дорогую машину смотрели косо и чуть ли не плевали ей вслед. Лицо Гедеона выражало весь спектр отрицательных эмоций — он заполнял пространство своим раздражением. Доехав до «Глубокой ямы», он остановился и с вопросом взглянул на меня. — Проедь до того дома, — я указала пальцем, — сверни налево. Он снова тронулся, следуя моему маршруту. — Здесь направо. — Проехав ещё немного, он свернул. — Тут прямо. С каждым поворотом улицы становились всё пустее: заброшенные дома, разбитые окна. Этого места боялись. — Сюда то тебе зачем? — Гедеон понимал, что это за район, и откровенно сопротивлялся мысли, что здесь могло случиться со мной что‑то плохое. — Мне клубы не сдались, — я отвернулась, глядя в своё окно. — Здесь я часто ошивалась. — Не знаю, отчего меня потянуло успокоить рефлексирующего Гедеона, но я попыталась: — Ничего сверхопасного не происходило, встречалась с девушкой. Она... не последняя личность тут. Нельзя, чтобы рядом увидели меня. — Про ситуацию в подвале и то, что та девушка угрожала мне пистолетом, я тактично промолчала: я хотела успокоить его, а не напугать ещё сильнее. — Сколько раз ты здесь была? — А ты? — Он строго посмотрел на меня, и я немного стушевалась. — Здесь или в запретных землях в целом. — С Готье, — я поддразнила его. — Всего, не считая этого, шесть, — пересчитала я: поездка с Оскаром, со Скэриэлом, мои провальные попытки узнать о Лоу, ещё одна встреча с Джером в этом районе, где она угрожала пистолетом, и ещё одна, где я сразу наткнулась на Кэмерона. По совету Джером я ничего дополнительно не спрашивала. Мы относительно мило поговорили: он помог мне с покупкой пистолета и патронов (они лежали дома в потайном ящике в столе) и предложил уроки стрельбы. Я сказала, что подумаю, и благополучно ушла. Гедеон молчал, обдумывая всё — сам себя он сейчас злил. Мы подъехали к седому забору, который ограждал территорию каждого завода. — Дальше пешком. Оставь машину у входа — тут её вряд ли украдут, — Гедеон, что удивительно, действительно послушал мои указания: доехав до центральных ворот, он заглушил мотор и вышел. Дождавшись, пока я выйду, он закрыл машину, а я рванула внутрь. Завод мне был уже знаком, но я не знала, где Джером. — Джером! — никто не отозвался; только Гедеон недовольно шикнул рядом. — Батлер, чёрт тебя дери! Если ты ещё не в отключке — отзовись! Ничего. Страх сжал грудь в тиски. Я прошла дальше; Гедеон шёл за мной. Оглядываясь и подмечая изменения, я наткнулась на дорожку из крови. Это могла быть она, и я почти побежала по следу, но Гедеон схватил меня за руку. Я, готовая возмутиться, обернулась, и он указал на бледную руку, торчащую из‑за проёма. Думая о худшем, мы направились туда. Там действительно лежала Джером в собственной луже крови. Дыхание участилось от увиденного; сердце забилось быстрее. Я, не обращая внимания ни на что, присела рядом и запачкала одежду кровью. Первым делом я поднесла руку к её носу, проверяя дыхание, и с облегчением прикрыла глаза. — Жива. — Ты за ней ехала? — Гедеон стоял рядом, наблюдая, как я пытаюсь приподнять девушку, но мои слабые руки не могли этого сделать. Он отодвинул меня — я всегда возмущаюсь и ошеломлена, когда каждый, сука, может меня отодвинуть. — и сам с небольшим усилием подхватил Джером под руки. Когда он полностью взял её на руки, вена на лбу у него напряглась. Он сильно прогнулся в спине и тихо хрипел. Мы двинулись к выходу: Гедеон долго её не продержит, и надо было быстрее донести Джером до машины. В этот раз я шла сзади, давая ему возможность выбирать скорость. Подойдя к автомобилю, он остановился и хрипло выдавил: — Ключи в кармане. — Я полсекунды пыталась понять, что от меня хотят, а потом торопливо подошла к брату. Было немного странно ощупывать все карманы его брюк — два передних и одно заднее — в котором и оказались ключи. Вынув их, я нажала на кнопку разблокировки и вырвалась вперёд, чтобы открыть заднюю дверь. Гедеон аккуратно положил Батлер туда. Я подошла с другой стороны, снова взяла её под руки и подтянула так, чтобы ноги полностью оказались на сиденье. Естественно, она — ростом почти два метра без шестнадцати — не помещалась лежа на заднем сиденье. Гедеон закрыл одну дверь, а я обошла машину. Проблема стояла в том, как уместить Джером на заднем сиденье и провезти её через пограничников. — Сядь сама и держи её, — велел Гедеон и подстраховал меня, пока я пыталась устроиться. После пары попыток у нас вроде получилось: Джером сидела и, главное, дышала. Мы сняли жгут — кровь начала сворачиваться; если дальше держать ногу пережатой без хирургической помощи, точно не обойтись. Мы спрятали рану под пиджаком Гедеона, а вишнёвые волосы — под моим кардиганом. Не знаю, как нас пропустили с таким странным пассажиром, но мы благополучно покинули запретные земли. Оставалось самое главное. Лицо Джером было слишком близко к моему; клинки обиды всё ещё сжимали сердце, но сейчас я думала только о том, чтобы помочь ей. — Как я понимаю, в больницу её нельзя, — хмуро воскликнул Гедеон, напугав меня. Я сильнее сжала руку Джером, будто могла отгородить её от брата. — Да. Гедеон усмехнулся, быстро глянув на нас; он стал ещё более недовольным, хотя казалось, куда уж недовольнее. — Как будем пронести её мимо Оскара, Люмьера, Кагера, Брумов, Габриэлы и прислуги? — с сарказмом проговорил Гедеон, специально перечисляя имена. В доме слишком много людей: через прислугу и Габи проскочить можно, но что делать с гостями? Мысли ломали голову, перебирая варианты. Я опустила взгляд на грудь Батлер, проверяя, дышит ли она ещё. В голове наконец вспыхнула идея. — Пусть Люмьер всех спровадит, — предложила я. Гедеон скептически поднял бровь. — Я не могу достать до телефона. Дай свой. Джером, почти облокотившись на меня, перекрывала доступ к мобильному. Он пару секунд не двигался, затем взял телефон со второго переднего сиденья и, не поворачиваясь, протянул его мне. Включив его, я взглянула в зеркало заднего вида. — Нажми на экстренный вызов, — сказала я. Было даже мило, что именно Люмьер у него на быстром наборе. Я нажала. Пару гудков — и ответ. — Какие люди? Где ты пропадаешь? — Люмьер казался весёлым; на заднем плане слышались крики. — Это я, Готье, — кажется, я удивила его. — Спрось, пожалуйста, всех уйти, и сам, прошу, не оставайся. — Что случилось? — Ничего, что угрожает моей или жизни Гедеона. Просто сделай то, о чём я прошу. И прислугу — скажи, чтобы все покинули дом. — Я сомневаюсь в твоих словах, — Люмьер понял, что что‑то идёт не так. — Точно всё хорошо? — Люмьер, просто сделай, как я прошу! — я могла бы сказать «это приказ», но это бы его скорее позабавило. — Как скажете, ваше величество, — и он понизил тон; я была уверена, что он чуть‑чуть наклонил голову. Отключив телефон, я положила его в карман Джером, так как достать было уже невозможно. Гедеон вопросительно посмотрел на меня; я просто кивнула. Он снова стал следить за дорогой и больше ничего не говорил. Эта давящая тишина прерывалась лишь рваным дыханием Джером. Кажется, она пошевелилась. Тело дернулось, и низшая стон услышалась. Её голова накренилась, и девушка наконец открыла глаза. — Джером? — я не удержалась и откинула прядь волос с её лица. — Где? — кажется, она хотела спросить о месте нахождения, но помутнённое сознание мешало. Она поморщилась — от боли или от концентрированных запахов вокруг нас. — В машине, — ответила я. Она попыталась сесть, но я силой не дала: пусть лежит. Джером зарычала, не сразу признала меня, зато запах чужого альфы наверняка вбился ей в нос. Она с трудом положила руку мне на грудь, пытаясь оттолкнуть; я снова приложила все силы, чтобы она не смогла. В нормальном состоянии Джером справилась бы, как у младенца — игрушку забрать, но после долгого обморока ее тело ослабло. — Лежи, всё хорошо, — Гедеон, кажется, уже много раз кидал на нас злые взгляды. Я смотрела на него с надеждой, что он не подаст голоса и не напугает Джером, но было видно, что он сдерживается, чтобы тоже не зарычать. В салоне появился третий запах — корица. Он тоже был неспокойным: страх и готовность напасть читались в нём. Дышать становилось труднее; стоило открыть окна и впустить свежий воздух, но в тот момент до этого никто не додумался. Батлер притихла: кажется, поняла, что рядом не кто‑то чужой, и спокойно продолжила полулежать, без рыка и тяжёлого запаха. Она смотрела на крышу салона и что‑то усиленно обдумывала. Когда я наконец взглянула на дорогу, мы уже почти подъехали к дому. Доехали даже слишком быстро — кто‑то из гостей мог не успеть уехать, что могло бы плохо кончиться. Но, видимо, удача была на нашей стороне: на въезде во двор не стояла ни одна машина гостей. Гедеон остановился прямо там, заглушил мотор, оставил ключи на сиденье и вышел. — Приехали. — Куда? — я не успела ответить: Гедеон открыл дверь с нашей стороны. Джером, облокачиваясь на неё головой, чуть не упала, но мне удалось удержать её. Он снова подхватил Батлер под руки, и в этот раз та активно помогала здоровой ногой. Через какое‑то время они наконец ровно встали; Джером опиралась на брата. Оба выглядели очень недовольными всей ситуацией. Я вылезла следом. Ноги затекли, и сразу ощущение покалывания прошло по ним, было неприятно, но идти можно. Двигались медленнее, чем могли бы, — Джером не могла быстрее. Мы лишь надеялись, что никто не додумается выглянуть в окно. Подняться по лестнице было нелегко. Подстреленная нога почти не двигалась: она не могла её согнуть или перенести вес. Конечно, пыталась и упиралась против моих и Гедеона попыток помочь, но в итоге он психанул и, без предупреждения, поднял её на руки довольно грубо. Я была уверена, что он больно сжал Джером за руку, и её тело прострелило новой волной боли, но что уж поделать. Делать ему замечание я не собиралась: тут нужно было падать в ноги и благодарить за помощь. Преодолев лестницу, Джером снова встала на здоровую ногу и, с опорой на Гедеона, дошла до моей комнаты. Зайдя в неё, мы уложили Джером на кровать. В моей чистой, приятно пахнущей комнате она выглядела странно — грязная, вспотевшая, уставшая. Но, наверное, я выглядела не лучше в запретных землях. — Надо снять с неё штаны, — начал командовать Гедеон. — Зачем? — А мы сможем? Нет, лучше отрезать штанину, — решил он. Даже если очень сильно постараться, я была уверена: мы не стянем с неё джинсы, не задев рану. — Да, лучше. Тогда ножницы. — Я кивнула и пулей рванула к столу: в одном из ящиков точно были ножницы, но не помнила в каком. Судорожно перерыла один, открыла второй и сразу наткнулась на них взглядом. Гедеон не церемонился — Джером при этом недовольно вскрикнула: он оттянул прочную ткань и прорезал её поперёк, открывая вид на кровоточащую рану в теле низшей. Я поморщилась: вид был ужасный. — Принеси спирт, любой, щипцы и аспирин. Можно ещё какой‑нибудь антибиотик, — Гедеон почти справился со штанами. — Но... — я сначала почему‑то не сообразила, для чего всё это нужно. — Готье, бегом, пока у неё не началась инфекция! — рявкнул он. Я рванулась с места. Спирт редко хранился на кухне, поэтому, не теряя времени, спустилась в погреб. Желательно взять самый крепкий — шампанское и вино не подходили. Наткнувшись на ликёр с названием «Everclear», схватила бутылку. Потом, взволнованная, пробежалась по первому этажу в поисках щипцов, а дальше — в ванную за аптечкой; к счастью, там были амперин, антибиотик и, на всякий случай, пребиотик. Если бы кто‑то видел меня — бегущую по лестнице, измазанную кровью и с бутылкой спирта в руках — явно бы не погладил по головке. Бегом вернувшись в комнату, я вручила бутылку Гедеону; он осмотрел её и одобрительно хмыкнул. Джером смотрела на нас волком: она была похожа на загнанное в угол зверька, её трясло, и в глазах, казалось, вот‑вот выступят слёзы. Гедеон с силой откупорил пробку; от характерного звука мы все вздрогнули. — Найди ей какую‑нибудь тряпку, — он всучил бутылку Джером. — Три глотка, не более. Я залезла в шкаф и достала одну из своих рубашек. Сзади послышался гортанный кашель. — Это же чистый спирт, — попыталась отдышаться Джером. — Ещё нет, — усмехнулся он. — Вставь ей это в рот. Понимала, зачем это: пуля всё ещё была в ноге, и её нужно вытащить. И это будет больно. Я села рядом; Джером не сопротивлялась, когда я засунула ей в рот тряпку и прижала её руки к корпусу своими ногами. Мы наблюдали, как Гедеон омыл руки и щипцы спиртом и полил рану. Джером вздрогнула; когда Гедеон засунул железные щипцы внутрь, её тело охватил сильный судорожный спазм, крик сорвался с губ, зрачки сузились. Я едва могла её удержать — не представляю, насколько ей было больно. Гедеон наконец подцепил пулю и рывком вытащил её. Джером тяжело и бешено дышала; её тело обмякло, только иногда по нему проходили волны боли, и она вздрагивала. Батлер внезапно стала горячей — наверное, температура. Я снова убрала с её лица прядь и погладила по щеке, стараясь привлечь внимание. Она испуганно посмотрела мне в глаза. В уголках тёмных глаз уже собрались слёзы. Я ещё раз погладила её по щеке и убрала изо рта рубашку; ей стало явно легче дышать. — Гедеон, у неё температура, — сказала я, не отрывая взгляда от низшей и следя за метанием её зрачков. Не поняв, что ответил Гедеон, я положила вторую руку на голову Батлер, пока он вышел из комнаты. Джером зажмурилась и уткнулась головой мне в грудь, продолжая судорожно дышать. Она совсем не походила на ту девушку, что два месяца назад угрожала мне пистолетом, чтобы я больше никогда не появлялась в запретных землях. Она сама себе противоречила. Но я не могла её упрекать и не хотела: не потому что она могла истечь кровью и умереть, а потому что тепло, исходившее от тела низшей, прижимающегося ко мне, приятно расплывалось в груди. Это может прозвучать ужасно, но я была рада, что произошло что‑то такое и что у нас снова появился повод встретиться. — Джером, — тихо позвала я; в ответ услышала всхлип. — Джер, всё уже хорошо, мы поможем, — продолжала я, гладя её по спине, плечам и рукам. Я помнила, как ей это нравилось — ещё тогда, когда она позволяла себе такие вольности, как встречи со мной. Она льнула к рукам, как дворовой кот, впервые в жизни получивший ласку. Гедеон вернулся со стаканом воды и аспирином; я проследила, как он поставил их на тумбочку у кровати и выпрямился, оглядев нас. Я понимала его хмурый взгляд: он точно не хотел оставлять нас одних. Но и я не хотела, чтобы он просто стоял и смотрел. — Пусть она выпьет таблетку позже. Ты — переоденься и убери всё это. Думаю, у Сильви будет много вопросов, если ей придётся убирать это самой, — сказала я, и он кивнул. Он ещё раз осмотрел комнату и нас. Зная, что, выходя сейчас из комнаты, он переступил через себя, я подумала, что за этот день моя благодарность к брату выросла процентов на восемьдесят. Джером в моих руках дышала медленнее; тело уже не тряслось так сильно, но по‑прежнему было горячим — кажется, она уснула. Будить её не хотелось, поэтому я постаралась очень аккуратно переложить тяжёлое тело в центр кровати. Самая проблема была, конечно, с ногами. Покрутившись немного и подбирая, как лучше их уложить, я решила вообще их не трогать. Оставив её на кровати, я пошла в душ, взяв с собой сменную одежду. Старую надо было отстирать — она уже была непригодна для носки. Горячая вода постепенно отрезвляла разум, и только сейчас до меня дошло, что происходило несколько минут назад. Меня затрясло; сердце сжала тревога — позднее осознание: над Джером намеренно пытались убить. Но за что? Во что она вляпалась? Или, вернее, во что опять её втянул Скэриэл?

***

Я очнулась — иначе это пробуждение не назовёшь; чувствовала себя отвратно. Нога онемела, голова болела так, будто внутри тараканы били крошечными молоточками по стенкам мозга, а всё тело казалось до безумия грязным — и не просто казалось: оно было таким: засохшая кровь, налипшая пыль заводов и пот. Я очень сильно пропотела за время отключки и лежала в мягкой чужой кровати. Сначала не поняла, где нахожусь: всё здесь было стерильно. Потом взгляд наткнулся на сгорбившуюся над столом фигуру Готье, и воспоминания ударили в голову. За окном было темно: когда я отключалась, ещё был день, но теперь, похоже, уже ночь. Повернув голову, я заметила зеркало, висящее на шкафу. Оно было чуть в стороне, поэтому рассмотреть лицо не получилось, зато я чётко видела оголённую кожу на ноге с перевязкой из чистых бинтов — похоже, пока я была в отключке, над ногой колдовали Гедеон и она. Область возле бинтов и, скорее всего, под ними была единственным местом, где моё тело оставалось чистым. Пошарив по карманам узких джинс, я не нашла телефона: он либо остался на заводе — что очень плохо, либо в моей кофте, которая, понятия не имею, где сейчас находится. Я попыталась приподняться на локтях. Тело жутко затекло и ныло от непривычной усталости, казалось, ломит кости. В ключице больно стрельнуло, но быстро отпустило — обычный спазм от одной и той же позы. Кряхтения то и дело вырывались из раскрытых губ. Пока я садилась, Готье уже начала просыпаться от шума. Она приподнялась; её позвоночник громко хрустнул, и я увидела, как она вздрогнула и застыла, пытаясь превозмочь боль. Чистокровные слишком мягкие: даже обычное «заснул за столом» у них вызывает сильнейший дискомфорт. Но она быстро уняла неприятные ощущения и полностью вытянулась. Спросонья Готье не сразу поняла, что её разбудило: она проморгалась, тупо осмотрела стол, вспоминая, что делала, и лишь потом обернулась ко мне. Взгляд её пронзительных серых, теперь казавшихся тёмно‑синими, глаз потеплел. Эту идиотку я гоню от себя всеми возможными способами, а в критический момент всё равно надеюсь на неё. Моя привязанность к этой чистокровной может стать капканом для нас обеих. Сладкий запах лилии донёсся до меня, и тело предательски расслабилось: альфа хотела большего — прижаться к этой чистокровной, обнять её, оставить свой запах, поставить метку, но не могла. — Ты как? — её голос охрип после сна, но всё ещё звучал как лёгкий звон колокольчиков, окутывающий и уносящий куда‑то далеко от будней Октавии, на цветочный луг, где множество диких цветов, а вдалеке часовня, давно не действующая, но всё равно держащая свои звуки. — Хочешь пить? Или есть? — Она поднялась с кресла, подошла к тумбочке, где стоял полупустой стакан воды. Готье взяла его и протянула мне. Я не стала спорить — мне действительно нужно было смочить горло. Как только стенка стакана прижалась к губам и вода потекла, я уже не смогла остановиться, жадно выпив всё до последней капли, и, кажется, хотела ещё. — Гедеон сказал, что у тебя может быть обезвоживание. Давай я принесу ещё? — она протянула свою тонкую руку за стаканом и забрала его. Кажется, я впервые видела её одетой по‑домашнему. На ней была милая голубая сорочка и лёгкий шёлковый халатик того же цвета. Мягкая тонкая ткань струилась вдоль её тела, очерчивая красивую фигуру: тонкая талия и широкие бёдра. Шёлковая ткань на её упругой попе переливалась от света к тени из‑за настольной лампы, и я полетела в бездну. Все мои попытки отдалиться летели в тартарары — стоит ей только чуть пошевельнуть бедром. Меня уже не спасёт ничто. Она — Готье Хитклиф — завладела мной полностью. Девушка скрылась в тёмном коридоре, и у меня появился шанс привести рассудок в порядок. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я попыталась придумать план дальнейших действий. Да, меня подстрелили, но информатор всё ещё бегает, почти целый. Он, конечно, скорее всего сейчас заляжет на дно, но если я провалюсь и с этим делом, Скэриэл быстро найдёт мне замену. Он не станет церемониться — может не убьёт, но вышлет к Ноэлю, далеко от центрального района и запретных земель, чтобы я не мешала. Скэриэл знает, что я не смогу убить умственно отсталого парня, и ему не о чем беспокоиться. Надо с ним связаться. Объяснить, что случилось. Может, он даст мне время на восстановление здесь, в его доме. Я смогу справиться, если заражения не начнётся. Откинув голову назад, я прикрыла глаза. Мне было жарко; очень хотелось открыть окно и распустить волосы. Но встать самостоятельно я ещё не могла — нога пульсировала болью. Готье не дала мне обезболивающего, поэтому приходилось как можно меньше напрягать ногу. Готье вернулась довольно быстро. В одной руке она держала стакан с водой, в другой — тарелку с овощами и мясом, а рядом с губами у неё была стеклянная бутылка, тоже до краёв наполненная водой. Если бы прислуга увидела это, наверняка возникли бы вопросы. Она быстро поставила стакан на прикроватную тумбочку, затем тарелку и бутылку. — Тебе стоит поесть, хорошо? — она взглянула на меня так, как никто никогда не смотрел. Я никому не нужна: родителей у меня нет, друзей тоже, люди не пытаются со мной сблизиться, а она... Она всегда пыталась, и сейчас смотрит на меня — грязную, потную, уставшую, обычную низшую из запретных земель — так, как будто я самое ценное, что у неё есть. Готье слегка нахмурила брови, серые глаза поблескивали надеждой, а нежные руки сомкнулись на груди, явно пытаясь удержаться от лишних прикосновений. — Я приготовлю ванну внизу. В душе ты не будешь долго сидеть. Ох, боже мой. Чёртова Хитклиф знает, что мне надо. Гребаная Хитклиф всегда знает, чего я хочу. Я взглянула на еду: есть хотелось, но дотянуться до тарелки сейчас казалось непосильной задачей. Тяжёлый вздох сорвался с губ, и Готье почти сразу поняла, что не так. Она тихо выругалась и подошла ближе. Готье протянула тонкие руки, подхватила меня одной рукой под плечо, второй — за талию. Совместными усилиями, с минимальным ущербом для ноги, мы смогли поднять меня с кровати. Теперь дело за малым — пройти пару шагов, опираясь на Хитклиф, под её тихое «Держись, всё в порядке». Я не спешила отвечать, только тихо кряхтела от боли. Она была так близко: поверни голову — и можно уткнуться ей в шею; запах стал ещё отчётливее, я еле не зарычала. Вскоре я снова села на кровать; нога всё ещё пульсировала, особенно бедро, но, надеялась, скоро пройдёт. — Прости, мы не нашли подходящего обезболивающего, — сказала Готье, прежде чем отстраниться; она провела рукой от моей талии до живота медленно, почти маняще, и тут же встала ровно, всё ещё рядом, но не достаточно близко. — Постараюсь завтра купить. Готье снова пыталась поймать мой взгляд, но я ощущала жгучее чувство вины: в прошлый раз я вела себя слишком грубо. Сначала попросила её не появляться, а когда просьбу не услышали — достала пистолет и выстрелила в пол. Очень её напугала; направила оружие прямо на неё. Ужасно. Она не должна меня прощать. Ни за что. Она ушла. Наконец услышала меня; не появлялась несколько месяцев — больно, очень, но необходимо. Нужно как можно скорее связаться со Скэриэлом. Готье грустно вздохнула и, судя по звукам, снова покинула комнату. Еда, хоть и холодная, была очень вкусной — не то говно, что можно купить в запретных землях. Настоящее мясо, хорошие овощи. Попытки глазами найти кофту, где предположительно находится телефон, не увенчались успехом. Она явно не в комнате. Паршиво. Если бы не эта пронзительная боль при каждом движении ногой, я бы встала и поискала её, надеясь, что прислуга меня не заметит. Но шевелиться было больно до безумия. Ещё и бинт давил на рану — пульсация была постоянной, тело ломило от жара. Отставив тарелку, я жадно впилась в горлышко бутылки с водой. Прохладная жидкость немного остудила голову, но в комнате всё ещё было очень жарко. Я сидела в навсегда испорченных джинсах и в рваной майке непонятного цвета; много участков тела было открыто, и мне не должно было быть так жарко. Блять. Если температура поднимется из‑за инфекции — это очень плохо. А если пойдёт гной? Это даже не заметить вовремя получится. Чёрт, чёрт, чёрт. Документов со мной нет и денег тоже. Ни одна больница меня не примет. Мне нужен Скэриэл. Дверь приоткрылась, и в комнату тихо вошли старшие дети семьи Хитклиф, переговариваясь. Я не расслышала, о чём они говорили: как только старший переступил порог, он замолчал, решив не отвечать сестре. Да, Готье сама не сможет провести меня до ванной, особенно если она на первом этаже. Странно, что Гедеон вообще помогает. Готье описывала его как очень страшного и сильного человека. Но сейчас я видела в нём заботливого брата, которому не нравится, что сестра притащила домой «блохастую собачку», но видя, как она важна девочке, всё равно помогает и прячет от отца. Он обречённо выдохнул, прежде чем подойти ко мне. Готье всё ещё стояла у двери, встревоженно наблюдая. Гедеон подхватил меня под плечи и почти рывком (я почти не почувствовала боли) поднял с кровати. Нехотя опираясь на него, мы медленно направились к выходу. — Спускайтесь, — сказала Готье, когда Гедеон обернулся на неё с вопросительным взглядом. Он хмуро посмотрел на неё — хотя, наверное, я тоже не слишком мило на неё смотрела — кивнул и повёл меня дальше. Лестница — заклятый враг всех раненых в ногу. Ужасная вещь. Спускаться было легче, чем подниматься. В этот раз Готье‑старшая не пришлось поднимать меня на руки: я с горем пополам сама преодолела это препятствие. Кажется, в доме, кроме нас троих, никого не было: по крайней мере шум создавали только мы. — В доме никого нет кроме нас? — я не узнала свой голос: он был так охрип, что напоминал скрежет металла о металл. — Габриэлла дома, — ответили мне; маленькая сестра Готье была, вероятно, в одной из комнат. Гедеон, наверное, специально не уточнял, где именно она, боясь, что я могу что‑то вытворить. Пришлось свернуть пару раз, чтобы дойти до нужной комнаты. Их дом был огромен: несколько залов, множество комнат, много гостевых спален. Три этажа, чердак и погреб — огромное строение, в котором можно и заблудиться с первого раза. Даже ванная была огромной. В идеально белой ванне уже набрана вода, а в дальнем конце стояла, кажется, медная сидушка, чтобы не сидеть на холодном мраморе. Рядом — раковина и что‑то вроде туалетного столика; рядом стоял пуфик, на котором усадил меня Гедеон. В противоположном углу комнаты — металлическая корзина для грязного белья, рядом — горизонтальная сетка для чистого. На двери было несколько крючков для полотенец. Готье зашла через пару минут, когда Гедеон прятал чистые бинты в ящик, чтобы они не намокли. В руках у неё было несколько полотенец, сменная одежда, поверх — пара баночек с моющими средствами. — Бинты в ящике, — сказал Гедеон, подходя к сестре, чтобы разложить баночки на полочке над ванной. Она в это время сложила полотенце и одежду на сетку. — Сможешь закинуть её в ванну? Готье взглянула на меня. Вряд ли. Нет. Точно не сможет. Но у меня был план, как сделать это самой. Не знаю, что имела в виду Готье, но я уверенно кивнула, и она улыбнулась. — Да, думаю, смогу, — кивнул Гедеон. Он ещё раз осмотрел комнату и вышел, проходя мимо младшей Хитклиф. — Сними пока верх, потом я помогу со штанами. Она отвернулась к раковине, чтобы помыть руки. Хоть она меня и не видела, я ещё раз кивнула и постаралась стянуть майку. Под ней был чёрный лифчик, который я, с трудом, но всё же смогла расстегнуть. Грязные вещи оказались на полу. Девушка обернулась, чтобы проверить, как идут дела с одеждой, и на секунду застыла — я не видела смысла прикрываться: она знала, как я выгляжу нагая, — потом отдернула взгляд и подошла ближе, но её запах поменялся: в нём появились нотки вожделения. Её серые пронзительные глаза сверкали уверенностью и, кажется, немного злостью. На кого — я не знаю. Она приобняла меня; я опёрлась о туалетный столик, помогая Готье поднять мою полуобнажённую тушку с пуфика. Тут было неудобно: не за что было опереться, чтобы перенести вес с раненной ноги, поэтому мы вдвоём подошли к высокой раковине; спиной и одной рукой я держалась за её край, а второй пыталась расстегнуть пуговицу на джинсах. Пальцы не слушались; я никак не могла продвинуть железную пуговицу в щель между плотной тканью. — Блять... — тихо прошептала я, привлекая внимание Готье. Она громко выдохнула, легко оттолкнула мою руку и сама разобралась с пуговицей и ширинкой. Она ещё раз стрельнула своими ледяными омутами, как будто спрашивая разрешения. Никакой реакции она от меня не дождалась: я застыла как статуя, способная только таять в пещере, заполненной льдом. Светлые локоны Готье были заколоты прозрачным крабиком, обнажая тонкую шею; халат она давно сбросила, осталась только в сорочке. Её маленькая грудь мерно вздымалась при каждом вдохе, а бледная фарфоровая кожа манила прикоснуться. Готье поняла, что от меня ждать помощи бесполезно, и опустилась на колени, стягивая с меня штаны. Было неловко видеть её в таком положении; казалось, она тоже смущалась. Но Готье выглядела так красиво: на спине у неё был глубокий вырез до поясницы. Белая спина не была загрязнена ни одной родинкой или веснушкой — идеальная фарфоровая кожа. На рык и вырвавшийся запах Готье никак не отреагировала, продолжая заниматься делом. Я приподняла подстреленную ногу, чтобы она смогла сдвинуть пояс штанов (остальной части на этой ноге не осталось — её вырезали ножницами). Было больно, но терпимо. — Остатки нижнего белья я стянула уже сама, когда Готье поднялась с колен. Придерживаясь за её плечо, я наконец смогла дойти до тёплой ванны. Усевшись на край, я перекинула сначала одну ногу — здоровую, а потом, помогая руками, и вторую. Готье всё это время придерживала меня за плечи, а потом помогла встать с бортика и сесть на ту самую металлическую штуку. Она была тёплая, и благодаря ей я не намочила бинт, как только села. — Вытяни ногу, пожалуйста, — Готье уже не стеснялась касаться меня. Она провела рукой по внутренней стороне бёдра, вызывая табун мурашек, которые невозможно было не заметить. Я повиновалась, вытянула ногу немного вперёд, позволив Готье снять бинт. Она аккуратно разматывала его, стараясь не касаться руками раны. Кровь вокруг подсохла, создав почти чёрный край, а внутри всё ещё было красным. Надавишь — и снова пойдёт кровь. Рана, наверное, не была глубокой: Гедеон с легкостью достал пулю, но это было очень больно. Её личико скривилось от вида уродливой раны. Она нервно закусила губу, не решаясь, что делать дальше. Серый взгляд бегал по ванной комнате, что‑то выискивая, и, кажется, нашёл. Она отошла на пару шагов и взяла что‑то рядом с туалетным столиком — ковшик, белый, чистый, достаточно глубокий. А потом с сетки — самое маленькое полотенце. — Поливать тебя из душа — не лучшая идея, — пояснила она свои действия и из крана набрала в ковшик тёплой воды, куда сразу поместила полотенце. Хорошо вымочив его, Готье провела им вокруг раны; неприятные ощущения заставили меня крупно вздрогнуть. Она сразу же замерла, испуганно глядя мне в глаза. — Я сама, — когда я протянула руку за полотенцем, в её серых глазах я увидела только скептицизм, а потом обратила внимание на то, какими грязными были мои руки. Готье не дала мне полотенце: вместо этого она взяла меня за запястье и стала чистить руки от остатков крови и пыли. Прикосновения были мягкими, успокаивающими. Тёплое полотенце приятно скользило по коже, а тёплая вода доходила до колен и почти согревала. Закончив с одной рукой, Готье принялась за вторую, так же аккуратно обрабатывая каждый палец, не забывая ни один участок грязной кисти. Затем она сменила воду в ковше, слив её в раковину, и снова набрала чистой. В той же раковине она промыла полотенце. Я следила за её плавными, но быстрыми движениями и погружалась в небольшой транс. Мышцы на её оголённой спине привлекательно перекатывались, хоть были и не очень заметны. Альфа сходил с ума — я чувствовала её готовность наброситься на чистокровную; Готье совсем не пыталась сдерживать свой запах, наоборот, как будто усиливала сладкие нотки. Готье снова оказалась рядом, промочив полотенце, она снова промыла рану — немного больно, но терпимо; другой рукой она ласково поглаживала колено. Её лицо выражало сосредоточенность: ничего больше не отвлекало. Так я и сидела, наблюдая, как она промывает мне рану и снова её забинтовывает. Только после того как она закончила, Готье дала мне в руки душ и включила воду. Смывать с себя грязь было одним из самых приятных ощущений за сегодняшний день: горячая вода струилась по всему телу, давала ощущение лёгкости; душ реально помог — мысли ушли, и я отдалась удовольствию.

***

Моя одежда сидела на Джером очень тесно: особенно майка на ней обтягивала, а на мне висела как балахон; штаны были коротковаты, но это не страшно. Сейчас главное — чтобы Джером отдохнула. Нам надо много о чём поговорить, но не сегодня. Не сейчас. Гедеон снова усадил её на мою кровать и ушёл к себе. Я уложу её спать и останусь в комнате одну, закрою дверь на замок, чтобы прислуга не заходила утром. Потом постучу в кабинет Гедеона — позволю ему допросить меня и останусь спать там, на диване. — Входи, — донёсся за дверью уставший голос брата. Он сидел за столом и писал что‑то в чёрном блокноте; взгляд не поднимал, но он прекрасно знал, кто вошёл. Я прошмыгнула глубже в комнату и села в кресло рядом с диваном; начинать разговор было нервозно, но он и не спешил предпринимать действий. — Спасибо, — он всё же посмотрел на меня, подняв светлую бровь. — За то, что помогла, это было для меня очень важно. Спасибо. Он не стал отвечать, вернулся к записям и тяжело выдохнул. Я ждала упрёков или нагрублений, но ничего не происходило. Мы просто молчали, и это молчание давило сильнее, чем если бы он наорал. Я попыталась что‑то сказать, но не нашла слов: просто открыла рот и закрыла. Рядом с ним всегда так — не получится по‑другому. Он создаёт стену, давящую, заставляющую не смотреть в глаза и стараться появляться как можно реже. Но он совсем не такой. Я видела моменты, когда он был уязвим, и знала, что он хочет, чтобы я сама рассказала всё по своей воле, а не потому что он давит. Глубоко вдохнув и резко выдохнув, я подняла взгляд на него. — Эту девушку зовут Джером Батлер, — начала я, чувствуя, как дрожит голос. — Нас познакомил Скэриэл. И какое‑то время мы встречались; именно с ней я проводила течки, — Гедеон строго посмотрел на меня, и я поспешила добавить: — в центральном районе, в доме Скэриэла. Мы чаще всего встречались там, но в какой‑то момент она сказала, что нам надо расстаться. — Старая обида вспыхнула сильнее, голос надорвался. — Не объяснила причины — просто взяла и пропала. В центральном районе она больше не появлялась, на сообщения не отвечала, а я... просто дура. — Гедеон закатил глаза. — В предпоследний раз я пошла в запретные земли искать её. Нашла, но мы разругались. Вот и вся история. Дальше ты знаешь — неожиданный звонок и всё остальное. — Гедеон продолжал молчать, а я говорила дальше. — В прошлые разы я тоже ездила к ней; она не плохая, честно, и ничем таким не занимается, просто... просто... — Киллин, — я вздрогнула, услышав своё имя из его уст; оно всё ещё было для меня новинкой. Он встал из-за стола и подошёл ближе; я следила за каждым его плавным движением и всё сильнее дрожала; глаза щипало, дыхание сбилось. Один шаг, второй, третий — и он оказался прямо передо мной. Гедеон присел на корточки и заглянул мне в глаза. В его голубых глазах читалось беспокойство — родное, то самое, что проявлялось почти в каждом нашем разговоре, но которое так трудно заметить. Он взял мои руки в свои, не отрывая зрительного контакта, и выпустил немного успокаивающего запаха. Всего одна фраза: — Ты в порядке? И я почувствовала, как по щекам текут слёзы. Я судорожно закивала, не в силах сказать что‑то, только всхлипывала и чувствовала себя совсем маленькой девочкой — как Габриэла, которой наконец досталось внимание старшего брата. Меня ещё сильнее содрогнуло, и он мягко обнял меня. Я уткнулась ему в грудь, продолжая всхлипывать и не понимая, почему плачу. Я бы так и продолжала, но объятия брата быстро успокоили меня, и неведомая сила потянула в сон — глаза сами закрывались. — Гедеон. — М? — Я сейчас усну. — Спи. — А ты? — Тоже пойду спать, — он похлопал меня по плечу, призывая отпустить его, но я не разжимала руки. — Она будет в порядке? Гедеон тяжело выдохнул; взгляд стал немного грустным. На его лице читалась всемирная усталость, но я снова заметила веснушки — маленькие точки на кончике ровного носа. — Не знаю, Готье. Не знаю, — он отпрянул и заглянул мне в глаза. — Она не может тут быть долго. Если она тебе так дорога, я помогу со всем, но найди ей другое место, где её не сможет кто‑то найти и пожаловаться отцу, хорошо? — Я кивнула. Сама знала, что так нужно, и даже знала, куда её пристроить. Завтра надо выловить Скэриэла в академии и рассказать о Джером.

***

— Да! — Чарли помогал Джером зайти в дом, придерживая её, хотя та пыталась идти сама. Скэриэла в академии я так и не поймала, но смогла с ним созвониться. Вообще звонила не я, а Джером, но я тоже смогла поговорить. Благо у меня остались ключи от его дома, и он дал однозначное добро на то, чтобы Джером осталась в центральном районе на время восстановления. Доставая из переднего сиденья крафтовый пакет с медикаментами, краем глаза я следила за обстановкой у дома. Джером эти два дня просидела у меня в комнате одна; я старалась заходить к ней только, чтобы принести еду и воду и проверить состояние. За это время она накалилась как провод, стала раздражительной и казалось ещё сильнее вымоталась. Один раз даже чуть не сцепилась с Гедеоном из‑за мелочи, поэтому я переживала, чтобы с Чарли такого не произошло. Но хоть она и огрызалась, мой водитель был слишком спокоен, и никакая провокация не срабатывала. Когда я захлопнула дверь, они уже скрылись в доме. На улице было тепло: весна овладела Октавией, всё позеленело и распустились первые цветы. Перед домом Скэриэла выросло множество полевых цветков, и его веранда пестрела белым, синим, жёлтым и фиолетовым. Кинув последний взгляд на эту красоту, я пошла следом. Джером уже сидела на тёмном удобном диване; она косо наблюдала за Чарли, который раскладывал продукты на кухне. Было решено купить всё заранее, чтобы Джером могла справляться без чьего‑то постоянного присутствия. — Он никак тебе не навредит, — я поставила пакет с медикаментами на столик рядом с кожаным креслом. Джером не ответила, но перевод её взгляда стал мягче — она перестала щетиниться и резко отвернулась к окну. Я громко выдохнула: она не переносит чужаков, сильный инстинкт защищать своё заметен во всём — в действиях, словах, взглядах. Поэтому мы и поругались. Она не может решить, что для неё важнее — эти странные дела в запретных землях со Скэром или я; вместе мы похоже сосуществовать не можем. — Ладно, мне нужно возвращаться в академию, — сказала я; Джером не реагировала, и я не стала ждать. — Я приеду в среду; если что‑то понадобится — звони. Ещё раз оглядев комнату, стараясь не пялиться на девушку, мы с Чарли покинули дом.

***

— И как тебя только угораздило? — Скэриэл свалился мне на голову совсем внезапно, причём почти буквально. На второй этаж я старалась подниматься как можно реже, так как ранение ещё давало о себе знать; поэтому спала в основном на диване. Он пришёл где‑то в четыре утра, весь взъерошенный и слишком весёлый. Повис над моей головой, упираясь руками в спинку дивана, и крикнул: «Вставай, Октавия!» Мы чуть не столкнулись лбами, когда я испуганно подскочила и вынула из‑под подушки пистолет. Он отскочил и поднял руки в примирительном жесте. — Не без твоей помощи, — огрызнулась я, принимая из его рук чашку тёплого кофе. — Меня там не было, — его радостный тон почему‑то бесил сильнее обычного. — Ну ничего, пока что тебя заменит Кэмерон. — Он? — Ну да, он смышлёный парень, думаю справится. Конечно без тебя будет тяжело, но лечись пока — калека мне не нужна, — он крутился на месте, излучая безграничную радость, и я поняла, что меня раздражает его тон. Лёгкий ветерок от его движения донёс слабый запах свежей дыни с примесью водной лилии. Альфа внутри оживилась, стала бесноваться и рваться на свободу. Я сдерживалась как могла, но рык прорывался через голос. — Ты виделся с Готье? — я не хотела звучать вызывающе, но рык прорывался сквозь слова. — Ого, чего ты? — он пристально посмотрел мне в глаза, специально распыляя свой феромон; от запаха другого альфы в сочетании с лилией я чуть не лишилась последнего рассудка. — Да. Я только что от неё. Она мне рассказала, как протекает твоё лечение. Говорит, что точно останется шрам. Она так переживает. Я зарычала в полный голос, представив Скэриэла рядом с омегой: услышала их диалог, увидела, как Лоу утешает Готье, притягивает её к себе и нежно шепчет что‑то успокаивающее. Порывы разорвать альфу становились всё отчётливее. Но Скэриэл не дурак: он заблокировал свой запах, оставив только лилию, что сразу успокоило разгорячённый рассудок. — У тебя скоро гон? — я выпала в осадок. — Нет... — А мне кажется, да, — лукаво улыбнулся Лоу. — Хочешь, расскажу Готье? Она тебя точно не оставит. — Нет! Только попробуй это сделать. — Альфа взревел; да, хочет, но я была против: гон — это не то состояние, в котором я способна себя контролировать. Уже сейчас это видно; что будет в активной фазе — страшно представить. — Наверное, долгая разлука с Готье взяла своё. Хотя я думал, что это она потечёт, — проворчал он. Я снова рыкнула. — Всё, мне не интересна ваша половая жизнь, разбирайтесь сами, голубушки. Он отошёл подальше, и я, почувствовав, что альфа напротив не собирается соперничать, немного успокоилась и отхлебнула не слишком крепкий кофе. Скэриэл умел его готовить — правда вкусно; он сам выбирал зерна, может, ему стоило стать баристой? Хотя какое заведение его примет; а в запретных землях то пойло, что продают, не один мастер не исправит. — Если у тебя всё же гон, — откуда‑то с кухни крикнул Скэриэл, — пожалуй, я оставлю тебя одну. Справишься тут со всем? — Справлялась же как‑то, — ответила я, опустив голову и ещё раз отхлебнув. — Ну да, — он выглянул в дверной проём и осмотрел меня, как будто видел впервые. — Только решу пару вопросов и заберу кое‑что со второго этажа. Я не стала спорить: это его дом, пусть делает что хочет. Если скажет выметываться — я уйду; лучше улица, чем гнев Лоу.

***

Меня разбудила Лора: она звала ко столу и говорила, что если я не потороплюсь, опоздаю в академию. Запах корицы в комнате почти выветрился — немного грустно, но так надо. Будет тяжело объяснить, откуда он, если кто‑то уловит. Ещё было рано: сегодня зачёт по истории, что меня не пугало — я знала материал и была готова. А вот Оливер, которого совсем не интересовала история Европы XVI–XVII веков, немного нервничал, но при этом не садился готовиться, а просто пускал всё на самотёк. Утро было не самым приятным, но сладкий кофе помог пробудиться. Габриэлла, хоть и рано, уже встала: в восемь у неё спектакль, и она начала мозолить всем мозги своей бесконечной болтовнёй. Сильви всё твердилa: «Госпожа Габриэлла, не говорите с набитым ртом. Подавитесь», но маленькая госпожа не внимала. — Габи, прожуй сначала. Леди не болтают с едой во рту, — наконец сделала я ей замечание. Стараясь подать пример, соблюдала этикет, хоть сейчас он и не требовался. Она притихла и стала молча жевать, а мы с Гедеоном обменялись заинтересованными взглядами. Пары шли размеренно — они никогда не станут интересными и будут навевать скуку; а после — дневная тренировка с Люмьером, где мы снова потратим кучу времени на обычную болтовню. После я поехала на такси к Джером: нужно было привезти ей ещё продуктов и проверить самочувствие. На первый взгляд с ней всё было хорошо: она сама ходила, встретила меня у двери, взяла пакеты и сама их разобрала — явно идёт на поправку. Но что‑то было не так: она волновалась. Хоть пыталась скрыть, но по напряжённым плечам, затравленному взгляду и резким ответам это было видно. Она будет молчать до последнего: даже если я попытаюсь что‑то выяснить, она уверенно увильнёт от ответа — плавно и быстро, так что я не замечу, что меня послали. Энергия была зажата, но это не мешало ей просачиваться наружу: резкие движения рукой или головой — будто судорога; заметна была торопливость и несосредоточенность. Джером постоянно отвлекалась и не могла удержать нить разговора; раньше такого не было. Батлер кидала на меня многозначительные взгляды и чего‑то ждала — но чего? Она пролила сок из коробки, разливая по стаканам, потому что залипла в стену — это окончательно встревожило меня. Я хотела подойти ближе и заглянуть ей в глаза, но как только встала со стула и направилась к ней, услышала от неё тупую фразу, за которой последовало судорожное молчание и еле уловимое «стой». Дрожащие глаза пристально смотрели в ответ в поисках отговорки — как всегда, когда она не хочет или не может что‑то сказать. — Джер? — она крупно вздрогнула от этого прозвища. Я всё же приблизилась и встала рядом, положив ладонь на её руку, присмотрелась к изменениям. Казалось, ничего не поменялось: глаза, шрам над бровью, волосы — может чуть длиннее; лишь щеки чуть румянели. — Ничего, — она взяла мою ладонь и отодвинула её. — Нет, подожди, — я перехватила её руку. — Что с тобой? Ты не в порядке. Что произошло? — Ничего опасного. — Ты странно себя ведёшь. — Я неуверенно второй рукой провела по её шее и выпустила немного успокаивающего феромона, но Джером дернулась. Она врезалась спиной в столешницу, создавая между нами дистанцию, и прикрыла нос рукой. Я удивлённо уставилась на неё и заметила бугорок на её штанах; удивление заполнило меня ещё сильнее. Я часто проводила с ней течки, но она никогда не проводила со мной гонов. Я даже не знала, когда у неё они, поэтому не сразу поняла, что не так. — О‑о‑о... — тупо выдавила я, продолжая пялиться на её пах. — Лучше уйди, — Джером даже не смотрела на меня; её пальцы вцепились в столешницу. Батлер старалась сдержаться. — Но... а ты? — Без тебя разберусь. — Зачем? — она посмотрела на меня как на дуру, и я снова узнала в ней свою Джер. — О боже, — застонала она, понимая, что вопрос не риторический. — Даже, блять, не знаю! — Джер, ты должна была сказать мне раньше: на мне куча других запахов и почти нет твоего... — Еб твою мать, Хитклиф! Уйди! — Нет! Я не оставлю тебя вот так. Ты меня никогда не оставляла. — Дура, это другое! — Не вижу разницы. Я снова наступала; теперь Джер была прижата между мной и столешницей. Мы встретились взглядами и тупо смотрели друг на друга: она точно не собиралась сдаваться. Я тяжело выдохнула, поникнув головою: — Чего ты так боишься? Тогда и сейчас. — Я подняла взгляд, и в её лице уже не было прежней уверенности. — Я не уйду, даже если ты ещё раз выстрелишь. Думаешь, я одна тут страдала от одиночества без своей половинки? Внутренний зверь у меня тоже сводит с ума. Кажется, я ещё сильнее её задела: уверенность таяла. Стена рушилась. — Я знаю, что ты боишься за меня, и понимаю почему, но прошу: не отталкивай меня снова из‑за этого страха. Я могу за себя постоять, и, если надо, за тебя; и даже если не справлюсь, у меня есть те, кто может меня защитить. Джер... Я не успела договорить: она пригнулась и заглушила мои слова поцелуем — долгожданным и нужным. Я почти сразу застонала, когда её язык коснулся моих зубов. Как же давно я хотела эту близость. Я уверенно положила руки ей на шею; она приобняла меня за талию и притянула ближе. Ногой я почувствовала тот самый бугорок в её штанах. Даже не представляю, что творится в её голове: она много думает... это не всегда хорошо; иногда её умозаключения ужасны, а иногда она обманывает себя, принимая желаемое за действительное. Да, мы в чём‑то похожи. Может, поэтому нам удалось сойтись, а может, наоборот — наши различия нам помогли. Хотя нет. Они только всё губят. Даже у нас есть предрассудки, не то что об обществе вокруг. Были бы мы чуть более похожи — столько проблем не было бы. Джером бы не отталкивала меня, мне не пришлось бы скрывать наши отношения. Всё было бы иначе. Она отстранилась, но ненадолго. Уже через секунду я почувствовала, как её зубы сомкнулись на моём плече; от неожиданной боли я вскрикнула. Джером замерла, не принимая решений, пока я снова не дала знак. Медленно кивнув и мысленно готовясь к тому, что её клыки ещё не раз вонзятся в меня, я отошла: — Пойдём на диван хотя бы. Я всё ещё боюсь за твою ногу. Она поморгала несколько раз, сбивая пелену возбуждения, обработала мои слова и кивнула. — В спальню. Там есть презервативы. — А лестница? Может, я лучше их принесу? — Не сломаюсь. Там удобнее.

***

— Готье, — выдохнула я предупреждающе сквозь сжатые зубы. Она не толкала меня на кровать и не рвалась в страсть, хотя тоже очень хотела: это было видно по сладкому запаху, который она стала источать. Готье аккуратно уложила меня на подушки, и я наблюдала за этим будто со стороны, с тихим придыханием и томным ожиданием. Затем Готье оседлала мой живот, помня о раненной ноге. Насколько вообще безопасно сейчас этим заниматься? Хитклиф пошевелилась и спустилась чуть ниже, на тазовые кости. О боже, я чуть не потеряла сознание от удовольствия, когда её короткая юбка вылезла из‑за ягодиц и я почувствовала, как на меня капает смазка. Но в итоге я только тихо простонала и ещё сильнее сжала талию девушки. Она наклонилась вперёд, чуть ли не ложась на меня, но мешали мои формы; это её не смутило: она дотянулась до моих губ и снова затянула поцелуй. На ней было слишком много запахов других альф. Альфы в гоне без труда могли перегрызть друг другу глотки, если улавливали угрозу. Неконтролируемые всплески эмоций, феромонов и почти полное отсутствие здравого смысла. Подавители работали плохо — наверное, фармацевты не особенно старались развивать эту отрасль; ощущения в это время были острее и слаще. Нравилась потеря контроля и вседозволенность. Сейчас была огромная угроза для Готье. Я не предупредила её о своём состоянии, но по глупости пустила в дом: я понимала, что в любой момент могла на неё наброситься. Может, я надеялась, что раненная нога не даст мне ничего сделать; а может, я очередная конченная альфа, которой только и надо — трахаться с классной омегой. Факт в том, что я недолго смогу сдерживаться; уже сейчас слышно, как ей тяжело дышать от того, что я слишком сильно её сжимаю. Это было приятно — сначала просто тёплое и мягкое давление закрытых, чуть суховатых губ о мои собственные, ровное и устойчивое. Но за этой кажущейся простотой и сдержанностью скрывалось нечто гораздо большее — нечто, что полностью отсутствовало в том нелепом, постыдном поцелуе со Скэриэлом когда‑то очень давно: какая‑то глубокая, сконцентрированная теплота, которая оказалась горячее и реальнее любых её одиноких фантазий. Готье положила свою холодную ладонь под себя, упираясь мне в живот, и стала водить пальцами вокруг пупка. Ей всё хотелось, чтоб у меня было куча пирсинга; почему‑то она считала, что именно мне это подойдёт, и предлагала очень дорогие украшения с красивыми камнями, хотя, скорее, это подошло бы ей — брильянты, переливающиеся от любого источника света, такие же, как её глаза. Я бы и не против сделала себе кучу пирсинга, но если попадусь не тем людям, то окажусь избитой, а все побрякушки украдут, особенно если я буду носить те, что предлагает Хитклиф. В тот же миг я, будто пробуя на вкус, провела кончиком языка по её нижней губе — одно короткое, влажное, обжигающее движение. Готье ответила инстинктивно, впившись зубами в мою нижнюю губу, попытавшись лизнуть её в ответ, получила только мурчащий звук. Все её чувства, все нервы оказались заперты в тесной душной клетке, сотканной из рук и губ. Она наклонила голову ещё сильнее, позволяя углубить поцелуй, открываясь мне, и я немедленно воспользовалась этим: язык скользнул внутрь, исследуя, облизывая поверхность её зубов, и Хитклиф ответила, вытянув навстречу собственный язык, сплетаясь со мной в медленном, глубоком, почти удушающем танце. Я почувствовала, как живот приятно и тепло сжался от низкого глухого спазма, и непроизвольно поёрзала, чтобы грубый шов джинс сильнее, ощутимее надавил на нужное, пульсирующее место. Честно сказать, уже было больно от натяжения, но прерваться от поцелуя я тоже не горела желанием. Её запах стал ещё более сладким, одурманивающим, лишающим последнего здравомыслия. Я грубо схватила её за бок и перевернула на спину, нависая сверху. Боль тут же дала о себе знать, но в путах лилии её легко было игнорировать; а вот немного испуганный вид Готье — тяжелее. Возбуждение сильнее ударило в голову: альфе нравилось видеть свою омегу такой, будто бы она беспомощна, будто её надо обнять и успокоить, хотя успокаивать надо было меня. Она тихо ахнула, когда я, внезапно даже для себя, без предупреждения сомкнула зубы на её шее, совсем рядом с чувствительным местом, где должна располагаться метка. Хитклиф осторожно, как будто боясь, что её правда съедят, потянулась рукой к моему лицу и погладила по щеке, прося разомкнуть зубы. Я отстранилась, сначала оглядела её лицо — в уголках глаз собрались слёзы, потом перевела взгляд на укус и увидела, что в некоторых местах проступает кровь. — Прости... — Нет, всё в порядке, продолжай, — она всё ещё гладила меня по щеке и безумно вкусно пахла. Ещё раз посмотрев в её серые бездонные глаза и увидев там только одобрение, я разрешила себе продолжить то, что начала. Опустив руку ей на ключицы, я быстро расстегнула пуговицы на её белой блузке. Мне открылся чудесный вид, который я так давно не видела и так давно хотела увидеть. Готье немного сощурилась, рот приоткрыт; из него доносилось тяжёлое дыхание девушки, её длинные волосы разметались почти по всей кровати. Пот завораживающе пробежал вдоль её тонкой длинной шеи: что если я сейчас начну душить её? Откажется ли она от этой идеи или продолжит беспрекословно доверять мне? Кровь от укуса тоже устремилась вниз по её плечам. Грудь сильно вздымалась при каждом вдохе; на Хитклиф был самый милый лифчик, который я только видела — розовый, с принтом в виде кучи маленьких вишенок; лямки были тонкие полоски кружева, и снизу лифчик тоже украшала кружевная оборка. Я пропустила смешок и заметила, как зарделись её щеки. — Мило, — прошептала я. Готье вздрогнула, почувствовав, что я снова провожу зубами по её плечу, но на этот раз я не вцеплялась, а оттянула одну лямку настолько, насколько позволял предмет одежды, открывая её красивую грудь. Так же поступила и со второй. — Оставишь его целым? — неуверенно и быстро спросила Готье; ей было тяжело дышать. — Конечно. — Я прикусила кожу под её грудью. Хитклиф громко простонала, выгибаясь в спине. Она второй рукой схватила меня за плечо, сильно сжимая, и потерлась о моё здоровое бедро. Ей тоже уже не терпелось. Задрав её юбку, я пальцами провела по нужному месту; она поддернула бедрами, желая получить больше ощущений, но ничего не добилась — пальцами её тяжело было удовлетворить. — Чёрт, — протянула Готье отчаянно. Я прекрасно чувствовала, какая она мокрая: смазка сильно сочилась из неё. Подцепив край трусов, я стянула их до колен; было немного неудобно: я очень неповоротлива из‑за ноги, но в целом это меня не смущало — пока я была в сознании и могла себя контролировать, надо было доставить ей как можно больше удовольствия. Не без труда, но всё же я устроилась между её ног и сразу почувствовала её руку в своих волосах; Готье сильно сжимала их, но не дергала. Впервые провела языком по всей длине слизистой, собирая сладковатую смазку; Хитклиф снова дернула бедрами, уши полностью покраснели, она опиралась на локти и откинула назад голову; был виден только подбородок и манящая шея с моей меткой, грудь продолжала бешено вздыматься. Задев зубами клитор, я наблюдала, как она, под свой зажатый стон, вся сжалась и снова толкнулась бедрами вперёд. Очень возбуждающая сцена, особенно когда уши закрывают большие ляжки той, что сейчас стонет от тебя. Я не успела обдумать следующее своё действие, как уже почувствовала привкус крови на губах и услышала крик, где смешалось удовольствие и боль. Я прокусила ей внутреннюю сторону бедра, где кожа наиболее тонкая и нежная. Подняв взгляд, Готье почти не опиралась на локти: она упала на спину и ещё сильнее тяжело дышала; через каждый второй выдох из неё выходили стоны и шипение. В знак извинения я начала вылизывать метку, которую оставила, а потом инстинктивно укусила ещё раз — рядом, но не так сильно. И всё же Готье опять вскрикнула. Готье рефлекторно попыталась отстраниться, чувствуя боль, чем сделала только хуже. В запахе лилии проскользнул испуг, что остро усилило возбуждение, ударяя по голове с безумной силой. Я провела ногтями по чувствительной точке, надавила зубами сильнее — тонкая кожа лопнула и снова потекла кровь. — М‑м‑м, Джер... — она сильно прикусила губу, чтобы не выдать ещё один вскрик. Готье быстро поняла, что лучше не сопротивляться, поэтому попыталась унять дрожь и погладила меня по волосам. Но увы — в период гона контроль ослабевает. Я зарычала, не понимая откуда, и снова переместилась, нависая сверху. Я рычала в яремную ямку и чувствовала судорожные глотки девушки. Омега боялась, пробуждая во мне самые сильные инстинкты, но Готье упорно пыталась меня успокоить. Мысли крутились только вокруг белой фарфоровой кожи на шее и того, как привлекательно будут смотреться на ней синяки от моих рук. Ладонь без моего ведома потянулась к её горлу и сомкнулась. Хитклиф захрипела и схватилась за моё запястье, но не попыталась отдернуть — просто держалась. — Джер, — прохрипела она, — Джер... отпусти... отпусти. — Её глаза стали закатываться, рот открылся, пытаясь ухватить хоть крупицу кислорода; по подбородку потекла прозрачная слюна, а из глаз полились слёзы. И только тогда я поняла, что делаю. Я с силой убрала руку и отстранилась, специально сжав ногу, чтобы вспышка боли хоть немного отрезвила меня. Готье закашлялась, судорожно глотая воздух; она поднялась со спины и подогнула ноги под себя, сгорбившись над кроватью, белые волосы закрывали лицо, но было видно, как слюна капает на простыни. — Прости, блять. Прости меня, это была ужасная идея. Нельзя было тебе приезжать. Готье резко подняла голову; в серых глазах пылала уверенность, что она не совершила ошибку, когда решилась на это. — Ну нет, даже не смей извиняться. Я — дура. — Её голос всё ещё хрипел, и рукой она держалась за горло, но взгляд говорил, что она точно хочет продолжить. — Я схожу, попью воды. Ты, — она ткнула меня в грудь указательным пальцем, — раздевайся и жди здесь. Но только попробуй двинуться из комнаты — никогда меня больше не увидишь. Мне не нужна защита! Её пламенные речи ещё больше возбудили меня, и я почувствовала, как в штанах дернулся член, наконец напоминая о себе. Я кивнула, поражённо уставившись в глаза омеги; она спрыгнула с кровати, отдернула юбку вниз и полностью расстегнула лифчик — он оказался на полу. Трусы, висявшие на коленях, отправились следом; она осталась только в юбке.

***

Когда я вернулась в комнату, Джером действительно сидела голая на кровати: её короткие волосы давно спутались и налипли на лицо, но она этого не замечала. Она подняла взгляд тёмных глаз — в нём отчётливо читалось вожделение. Я не стала долго её мучать: залезла обратно на не очень широкую кровать и села совсем рядом, не прерывая зрительного контакта; сжала головку её клитора и резко провела по всей длине — она зарычала, вцепляясь в простыни. Я провела ещё раз и ещё, а затем нажала на вершину головки. Джером дернулась и снова уронила меня на кровать: теперь я лежала на животе, она продолжала рычать, а её сильный запах мешал дышать. Я впервые была с альфой в гоне — это было очень интересно, странно и много чего ещё. Но мне нравилось то, что она делала... Ладно, может удушье — перебор, но даже укусы были больно и приятно: она знала, куда укусить, чтобы доставить удовольствие, и прекрасно с этим справлялась. Батлер приподняла мои бёдра, и я поддалась; теперь я точно чувствовала её клитор между своими ногами, но сначала в ход пошли пальцы. Джером просунула внутрь сразу два; я вздрогнула — было больно, сильно больно, но сопротивление привело бы лишь к тому, что она войдёт резко. К счастью, презерватив был надет заранее, так что я была готова к проникновению, если тело меня не послушает. Джером водила пальцами по стенкам влагалища, постепенно разминая его, но терпения ей не хватило на полноценную растяжку: она вытащила пальцы и вскоре я почувствовала, как что‑то большое входит внутрь. Омега запаниковала — ей больно, хоть внутри всё уже было хорошо смазано, растяжки всё же не хватало. Я увидела, как руки Джером упёрлись по обе стороны от моей головы, и почувствовала, как её грудь прижалась к моей спине. Она двинулась — грудь коснулась в такт движению — и я протяжно застонала, выгибаясь в спине. Пальцы сомкнулись на простынях, а Джером продолжала наращивать темп. Её и мои стоны сливались в одну какафонию. Язык альфы громко прошёлся по месту, где должна быть метка, смазывая его слюной. Смазки было так много, что она, стекая вниз по моим бёдрам, уже испачкала простыни. Я зажала то место рукой, перестраховываясь: нельзя, чтобы она оставила метку. Альфа хотела убрать руку, но тогда я бы сразу всё прервала и не побрезговала бы тёмной материей. Пока что метку нельзя. Ни за что. Хоть я сама этого и хотела. Я сходила с ума, крепко зажимая заднюю часть шеи. Джером продолжала двигаться, выбивая стоны, и при этом вылизывала мои пальцы с обилием слюны. Ощущения были настолько крышесносные, что я не знала, что с собой делать. А Батлер ещё и грела мне спину своей грудью — от этого я на секунду пропускала мысль отпустить руку. Ещё и этот запах... Я сорвалась на крик, когда она немного замедлилась, но движения стали расширенными; чувствуя, как её клитор бьётся по стенкам, я сползла на локти — моя грудь полностью лежала, тогда как таз всё ещё был в вертикальном положении, и это принесло совсем иные ощущения. Бедра сами задвигались в такт движениям Джером. Я чувствовала надвигающийся оргазм и ждала приближающейся сцепки. Батлер, кажется, тоже уже была на пределе. — Джер, п... пожалуйста, — я не знала, о чём умоляла, но мне нравилось, как это на неё действовало. Она прекратила лизать мне руку и вгрызлась в плечо, кажется, опять до крови. Вся боль разрядами тока уходила в промежность, ещё больше подпуская меня к оргазму. Я сжалась и снова услышала этот рык. Спина выгнулась ещё больше. — Ах—х. Кажется, я продолжала что‑то бессмысленно бормотать и сама не понимала, что, и не слышала себя; я только чувствовала, что вот‑вот... Звуки шлепков вперемешку со стонами и одним на двоих сбитым дыханием били по нервам, толкая к грани. Движения стали ещё более жёсткими и ровными, причиняя болезненно‑острое удовольствие. Хватило ещё одной минуты, чтобы меня охватила сильная ломающая дрожь. Я сжалась ещё сильнее, пальцы на ногах подогнулись, и бедра начали разъезжаться в разные стороны, но Джером подхватила меня, не давая упасть. Но, кажется, я уже упала — куда‑то в пропасть и летела, летела, летела... А когда пришла в себя, поняла, что лежу на боку, а сзади меня обнимает Джером; моя нога лежит на её раненой, наверное, ей очень больно, но пошевелиться я не могу. Мы повязаны. Она мирно дышит мне в волосы, а я, кажется, мурчу. И я не против — пускай. Иногда надо давать омеге насладиться моментом случки.

***

— Я тут! — Готье махала мне рукой на другой стороне пешеходного перехода. Надо побыстрее к ней подойти, иначе она победит сама. Оглянувшись по сторонам, я всё же подошла к ней. На нас смотрели косо — чистокровная и кто‑то ещё? Какая‑то захудалая полукровка, но Готье это ничуть не смутило: она повисла у меня на шее, а я позволила себе приподнять её за талию и прокрутить в воздухе. — С днём рождения, милая, — я уткнулась лбом в её и наблюдала за переливами света в её глазах. — Надеюсь, ты подождёшь до вечера, чтобы получить свой подарок. — Ещё спрашиваешь! Чёрт, как же я была ошарашена, что отец разрешил и тебя позвать! Я так рада. Хотя, наверное, тут есть некий след Гедеона, — она лучезарно улыбнулась и вся, в целом, светилась как гирлянда. — Можно я тебя поцелую? — Внезапно улыбка пропала с лица, и на смену веселью пришла надежда. — Не здесь, ладно? Хотя бы дойдём до калитки твоего дома. — Это ещё опаснее, — расхохоталась она, но всё же согласно кивнула. — Хорошо. Ну пойдём? — Пойдём, — кивнула я, смело держа её за руку.