Любовь Бога

      Хоумлендер стоял перед криогенной камерой уже четвёртый вечер подряд. Синий холодный свет из неё падал на его лицо, подчёркивая острые скулы и устремлённый внутрь взгляд. Там, за толстым стеклом, неподвижно висел, перехваченный ремнями, его отец.       «Ты опять хотел уйти», думал Хоумлендер, прижимая ладонь к холодному барьеру камеры. «После того, как ты дал мне бессмертие… назвал сыном… Ты сказал это так… просто, будто это ничего не значит».       — А для меня это… это всё, — отчаянно прошептал он вслух.       Каждый вечер он приходил сюда после очередного дня, полного фальшивых улыбок и криков боящейся его или бездумно восторгающейся толпы. Хоумлендер стоял здесь и смотрел на волевое лицо с застывшей морщиной между бровей, на широкую грудь, которая едва заметно поднималась раз в пару минут. Он вспоминал грубые, обидные шутки отца, ощущение силы и уверенности, которое он источал и к которому его так отчаянно манило, что он — сильнейшее существо Америки — так нелогично, так нетипично для себя готов был всё ему простить. Наконец, он вспоминал и тот день — похлопывание тяжёлой ладони по плечу (долгожданный знак внимания от отца, на который он даже и не рассчитывал) и ту самую фразу: «Удачи, сынок», от которой его и накрыло.       На пятый день он ввёл код от камеры. Он больше не мог просто стоять и смотреть сквозь стекло; ему нужно было быть ближе к отцу, осязать его, дышать одним воздухом. Теперь, когда Солдатик спит глубоким сном, он сможет смотреть на него, разговаривать с ним и даже трогать, не боясь нарваться на насмешки и оскорбления.       Дверь камеры с тихим шипением открылась, и холодный пар вырвался наружу, обдав стерильным запахом морозилки.       Хоумлендер шагнул внутрь в тесную капсулу и оказался сразу вплотную к Солдатику. Рука сама потянулась вперёд и осторожно коснулась подмороженных волос отца. Он провёл пальцами по пряди, убрал её со лба. Потом коснулся щеки, холодной, как мрамор, покрытой щетиной.       Пальцы соскользнули к губам. Задержав дыхание, Хоумлендер обвёл их контур большим пальцем — медленно, внутренне трепеща. Странное чувство… Что бы сказали эти губы, если бы могли? О, наверняка ничего, кроме насмешек, оскорблений и угроз. Чем же он их заслужил? Он всё делал для отца, на всё готов ради него — сам Бог!       Так продолжалось ещё несколько дней. Он заходил в капсулу, трогал Солдатика по лицу, груди, волосам, даже обнимал, уткнувшись лицом в холодную шею, и вдыхал слабый, почти неуловимый запах отца. Это успокаивало. Пока он здесь, он никуда не денется от него. Он принадлежит ему — Богу новой Америки. Даже отец Бога не может его игнорировать, не может бросить своего Бога, когда он ему так нужен.       Нанеся очередной визит в криокамеру, Хоумлендер обнял Солдатика, вжавшись в него всем телом в желании быть как можно ближе. Его руки скользили по мощной спине, бокам, талии, а лицо зарылось в шею, глубоко и с наслаждением вдыхая чуть уловимую смесь запахов кожи и парфюма отца. Он настолько забылся, потерялся в ощущениях, что не сразу заметил, как непроизвольно начал тереться пахом о Солдатика, внизу живота разлилось приятное тепло, и… у него встал член.       Хоумлендер резко отстранился, будто ошпаренный, вышел из камеры, закрыл дверь и долго стоял снаружи, тяжело дыша. Щёки горели, сердце билось где-то в горле.       — Нет, нет… — шептал он, хватаясь за голову и оглядываясь по сторонам. — Это неправильно. Он мой отец. Я просто…       Видимо, ему надо просто сбросить пар. Да, это всё из-за того, что у него давно никого не было, да и когда в последний раз он хотя бы просто дрочил, он тоже не помнил. Как-то ему это никогда особо и не было нужно.       Этой ночью он не мог уснуть. Его одолевали мысли. Он не знал, что делать с тем, что сегодня случилось. Это было так неожиданно, так оглушающе… Может, это просто случайность? Проблема была в том, что ему не хотелось искать кого-то, чтобы сбросить напряжение. Он вспоминал Мэйв, Ребекку, думал просто о разных красивых женщинах и понимал, что не хочет их. Однако стоило вернуться мыслями к холодному телу отца, как он гладил его и вжимался в него, как в Хоумлендере начинало нарастать это чёртово возбуждение.       Промаявшись так в кровати два часа, он раздражённо откинул одеяло и сел. Сегодня он точно не уснёт, если не сделает кое-что… точнее, если не проверит одну вещь. Надо довести это до конца. В конце концов, он же Бог. Ему можно всё.       Он встал и, даже не одевшись, в одних трусах и футболке пошёл к криокамере. Распалённый мыслями и фантазиями, он был уже полувозбуждён. Встав перед камерой, он глубоко вздохнул напоследок, словно решаясь на что-то страшно-безумное, и посмотрел на отца долгим, пронзительным взглядом, в котором бушевали все его чувства в данный момент: любовь, желание, отчаяние и ненависть.       — Что же ты делаешь со мной… — прошептал он.       Теперь прикосновения к отцу стали осознаннее. Он гладил живот, грудь Солдатика, слегка теребя соски, проводил носом и губами по ключицам, шее, за ухом, обняв его за талию и прижавшись всем телом, часто и загнанно дыша через приоткрытый рот. Член уже стоял колом, пачкая трусы смазкой.       Может, он и правда ненормальный психопат. «Слишком странный», как назвал его отец в их последний разговор. Видимо, он был прав. А может, и нет. Он одаряет отца своей божественной любовью — что в этом плохого?       Хоумлендер чуть отстранился, спустил трусы до колен, обнажив свой член в ледяном воздухе камеры, и снова прильнул к Солдатику, проведя головкой по его холодному бедру. Ощущение было таким острым, что он охнул и застонал в голос.       Сплюнув себе в ладонь, он начал медленно водить рукой по члену, другой рукой обнимая отца за спину. Он целовал холодную кожу его шеи, прикусывая и зализывая следы от зубов; затем перешёл ниже, на ключицы и широкую грудь. Снова поднялся обратно, мажа губами по подбородку, скулам, уже задыхаясь и постанывая от близости подступающего оргазма; и наконец, дрожа всем телом, прижался к застывшим, посиневшим губам отца — впервые за всё время. Хоумлендер застонал громче в этот отчаянный, односторонний поцелуй, рука задвигалась быстрее. На долю секунды он представил, как эти губы когда-нибудь ответят ему; как отец обхватит его, прижмёт к себе, скажет что-то грубое и тёплое одновременно…. и его накрыл мощный, крышесносный оргазм.       Хоумлендер громко всхлипнул, кончая горячей струёй на холодное бедро Солдатика. Он едва удержался на подкашивающихся ногах, уткнувшись лицом в шею отца и держась за его плечи. Быстро приведя себя и Солдатика в порядок, вытерев с них обоих сперму, он вышел из камеры, и в голове у него была только одна мысль: «Пиздец».       Но уже на следующий день он вернулся, и всё повторилось. Это стало его постыдной тайной, наркотиком. Он не мог лишиться общества отца, даже такого одностороннего, и пробудившиеся желания уже было не запихнуть обратно.       Иногда он просто обнимал холодное тело и плакал:       — Я хотел как лучше, отец… Я хотел, чтобы мы были вместе. Чтобы ты увидел, каким я стал. Почему ты не хочешь принять мою любовь? Почему всегда уходишь? — шептал он, прижимаясь лбом к его груди.       В другие дни желание брало верх. Он расстёгивал свою форму и яростно мастурбировал, беззастенчиво целуя отца, не могущего ему сопротивляться, такого кроткого и послушного, кусая, шепча, кажется, какие-то дрянные нежности, которые Солдатик, конечно же, высмеял бы, будь он в сознании.       А иногда совмещал и то, и другое — дрочил и плакал, всхлипывая в холодную грудь и сетуя на нелюбовь отца. Задыхаясь от возбуждения, он спрашивал, что ему сделать, чтобы завоевать её, но получал в ответ лишь тишину и равнодушное выражение лица.       Так прошло ещё две недели. В один день Хоумлендер решил пойти дальше — ему не хватало тепла отца. Он отключил криокамеру на сорок минут — достаточно, чтобы тело Солдатика начало медленно оттаивать, но недостаточно, чтобы тот пришёл в сознание. Осторожно вытащив отца из камеры, он отнёс его на свою широкую постель и положил на спину. Кожа Солдатика теперь была прохладной, но уже не ледяной; мышцы слегка расслабились и перестали быть такими деревянными.       Хоумлендер разделся до трусов, лёг рядом и прижался к нему всем телом, уже привычно уткнувшись в шею, запах кожи которой теперь проявился сильнее. От отца пахло мускусом, немного парфюмом и потом — пахло сильным, уверенным в себе мужчиной, каким всегда и был Солдатик. Хоумлендер глубоко вдохнул и даже слегка застонал от наслаждения.       — Сегодня был тяжёлый день, — начал он тихо, водя ладонью по груди отца и особо задерживаясь на коричневых, почти плоских сосках. — Семеро жалких людишек отказались передо мной преклоняться. Наверняка они были из Звезданутых. Я сжёг их всех лазерами прямо на площади. Толпа кричала «Хоумлендер!», но я знаю, что ты бы сказал, что это всё дерьмо собачье. Что я всё равно не Бог, — он усмехнулся сквозь подступающие слёзы. — А я всё время думаю о том, как ты помог мне с V-1. Как назвал меня сыном… перед тем, как попытался уйти. И мне становится легче. Что мне эти людишки, когда у меня есть ты… папа.       Хоумлендер стянул с себя трусы, взял тяжёлую, прохладную ладонь отца и обернул ею свой уже возбуждённый член, начав двигать по нему вверх-вниз.       — Вот так… чувствуешь? — прошептал он дрожащим голосом. — Это всё из-за тебя.       Он потянулся к его лицу и поцеловал отца в губы — уже не такие ледяные, как в криокамере, более податливые. Язык прошёлся по нижней губе и попытался проникнуть внутрь. Рука продолжала двигать ладонь Солдатика по члену всё быстрее и жёстче.       — Я не могу тебя разбудить… — лихорадочно говорил он между поцелуями, метящими шею, грудь, плечи и снова возвращающимися к губам. — Ты ведь сразу уйдёшь. Скажешь, что я псих, что… это отвратительно. А я… я просто хочу быть с тобой. Ближе всех к тебе.       Он застонал громче, ускоряя движения, пока не накатила волна оргазма. Хоумлендер кончил с громким, тонким всхлипывающим криком и слезами, бегущими по щекам. Он упал лицом на грудь отца, обнимая его так крепко, что вот-вот затрещат кости, и прошептал едва слышно:       — Я люблю тебя. Даже если ты меня возненавидишь за это… я всё равно люблю тебя.       Отнеся Солдатика обратно в камеру и подключив обратно все системы, Хоумлендер прижался лбом к холодному стеклу и улыбнулся сквозь слёзы:       — До завтра, папа.