Любовь Бога

      Хоумлендер в очередной раз отключил криокамеру. На этот раз он подождал чуть больше времени — пятьдесят минут. Подхватив крепкое, сильное, но в этот момент такое безвольное, беззащитное тело отца на руки, он, как обычно, отнёс его на постель. Кожа Солдатика уже начала теплеть, мышцы становились мягче — то, что нужно Хоумлендеру, которому отчаянно хотелось чувствовать тепло кожи отца под своими ладонями, а не трогать его ледяную статую.       Он долго, нечитаемым взглядом смотрел на него — на мужественное лицо с щетиной, хорошо сложенный торс, крепкие ноги — и забрался на Солдатика сверху, оседлав бёдра и прижавшись сверху, положив руки по обе стороны от его головы.       — Сегодня я опять не нашёл их, — заговорил он тихо, перебирая пальцами густые тёмные волосы отца. — Ни Сейдж, ни этого ублюдка Бутчера, ни его шайку. Они, как тараканы, разбежались по щелям. Но это ничего. Народ… народ Америки понимает, кто я. Они принимают то, что я теперь их Бог. Иначе и быть не могло.       Он наклонился ниже, целуя висок, скулу, уголок губ Солдатика. Руки перебирали по широкой груди, гладили, сжимали, наслаждаясь ощущением крепких мышц под пальцами. Хоумлендер приник головой к отцовской груди, так и манящей его своим ощущением надёжности и силы, и с мечтательной улыбкой заговорил:       — Когда я установлю новый порядок окончательно, я разбужу тебя. Ты увидишь, каким стал мир, и не захочешь уходить. Зачем тебе уходить, когда всё это будет наше?       Перед его глазами оказался коричневатый гладкий холмик соска. Хоумлендер обвёл его языком, а потом жадно обхватил губами и начал сосать — сначала нежно, робко, затем сильнее, втягивая в рот и слегка покусывая. Он приподнял голову и перешёл ко второму соску, облизывая его длинными движениями, а затем втягивая в рот, оставляя блестящие следы слюны на теплеющей коже.       В этот момент он почувствовал это. Под ним, между его бёдрами, начал твердеть член Солдатика, прижимаясь к собственному члену Хоумлендера, тоже уже возбуждённому, сквозь тонкую ткань трусов.       Он замер. До этого момента он никогда не осмеливался, точнее, наверное, даже не задумывался о том, чтобы спуститься по телу отца ниже. Он не воспринимал то, что делает с Солдатиком, как именно сексуальный акт. Он просто отчаянно хотел быть ближе, как можно ближе к отцу, а то, что у него при этом встаёт член… это просто высшая форма проявления его божественной любви.       Мысль пришла внезапно: «Может, если я доставлю ему удовольствие… он оценит… и поймёт, как сильно я его люблю». К тому же, если отец хочет этого, пусть и бессознательно, разве он, как любящий сын, не должен сделать всё, чтобы ему было хорошо?       Хоумлендер пересел Солдатику на колени и слегка дрожащей рукой приспустил его трусы до середины бёдер. Член отца вырвался наружу, и он засмотрелся на него — ровный, умеренно толстый и длинный даже в не до конца возбуждённом состоянии, с красивой головкой. В голове тут же промелькнуло: «Идеальный…»       Насмотревшись, Хоумлендер наклонился, обхватил основание рукой и осторожно, почти благоговейно лизнул головку. Он никогда не делал этого раньше, но был полон желания угодить отцу. Язык неуверенно прошёлся по головке, обвёл её, слизал мускусный вкус отца; затем он взял глубже, насколько смог, и начал двигать головой вверх-вниз. Он сосал жадно, мокро, обильно смачивая член бегущей из его рта слюной и иногда задыхаясь, когда тот упирался ему в горло, но не останавливаясь. Иногда он вынимал член изо рта, но тут же принимался жадно вылизывать его и яички, тёрся о ствол щекой, словно ластившийся пёс, и надрачивал его, а потом снова брал в рот и усердно сосал. По комнате разносились чмокающие звуки и приглушенные постанывания. Его собственный член, оставшийся без внимания, был каменно тверд, и Хоумлендер неистово тёрся пахом о колени Солдатика, сходя с ума от двойных ощущений — удовлетворение отца приносило ему не меньше наслаждения, чем стимуляция своего члена.       Тот лежал всё так же без сознания, однако тело его реагировало: бёдра слегка напряглись, дыхание стало чаще. Хоумлендер почувствовал, как член в его рту начал пульсировать, и почти сразу в него брызнула мощная, густая струя спермы. Он даже не подумал отстраниться и принял всё, проглотив её до последней капли. Вкус был горьковатым, но показался ему таким же сладким, как когда-то молоко Мэделин. Вспомнив о нём, ему пришла в голову внезапная мысль: семя его отца — это же… тоже всё равно что молоко — молоко отца. И даже лучше, ведь он — от семени Солдатика, его кровь от крови. От этой мысли и от осознания того, что он только что довёл отца до пика наслаждения, в паху разлился сладко-мучительный спазм. Он протяжно застонал и кончил себе в трусы, даже не дотронувшись до члена.       Хоумлендер вылизал ствол отца дочиста и наконец отпустил его, улёгшись головой на живот Солдатика, тяжело дыша. На его блестящих от слюны и спермы губах играла почти детская счастливая улыбка, выглядящая слегка безумно на его лице.       — Видишь? Я могу дать тебе всё, даже это, — прошептал он, потеревшись о его живот головой и крепко вжавшись в его тело. — Если ты только захочешь… я научусь лучше. Я сделаю так, чтобы тебе было хорошо со мной. Чтобы ты никогда больше не захотел уйти… — На глаза навернулись слёзы боли, но они были смешаны с гордостью и удовлетворением.       Хоумлендер ещё несколько минут лежал так, осознавая и обдумывая произошедшее, абсолютно расслабленный. Ему было так хорошо, что прямо сейчас ему ничего больше не хотелось — он был истинно счастлив.       Наконец, с тяжёлым вздохом он встал, натянул на Солдатика трусы и отнёс его обратно в криокамеру. Прижавшись ладонью к холодному стеклу, он прошептал уже привычное:       — До завтра… Я люблю тебя, папа.