Пешка

Данил проснулся от того, что дом молчал. Обычно особняк Дэймона жил своей размеренной, почти беззвучной жизнью: где-то далеко гремела посуда на кухне, горничные перешёптывались в коридорах, охранники переговаривались по рации. Но сегодня тишина была другой — плотной, тягучей, как смола. Данил сел на кровати, потрогал перевязанный палец — шина всё ещё держалась, но боль притупилась до ноющей, привычной. За окном уже светало. Он не знал, который час, да и не хотел знать. Просто встал, умылся, оделся. На столе его ждал завтрак — остывший, как будто принесли час назад. Данил не притронулся. Он взял с полки книгу — ту самую, которую читал вчера, про путешественника, который забрался в горы и не мог вернуться. Почему-то эта история казалась близкой. Он сел в кресло у окна, раскрыл книгу на заложенной странице и попытался читать. "Он смотрел на вершину, понимая, что обратной дороги нет. Снег засыпал тропу, ветер рвал палатку, но где-то внутри теплилась надежда — глупая, нелепая, но живучая. Он верил, что если продержится ещё один день, то увидит рассвет..." Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы, но смысл ускользал, таял, как дым. Данил перечитал один и тот же абзац трижды, прежде чем понял: он не может сосредоточиться. Что-то было не так. А потом он услышал крик. Тихий, приглушённый стенами и полами, но от этого не менее страшный. Кто-то кричал внизу, в подвале — Даниил знал, где находится подвал, он никогда туда не спускался после того раза. Крик был мужским, чужим, полным такой боли, от которой у Данила свело живот. Он замер, прислушиваясь. Крик повторился — громче, протяжнее, срывающийся на вой. А потом стих. И начался снова. Данил закрыл книгу, положил на колени. Пальцы дрожали — здоровой руки, потому что сломанный палец почти не двигался. Он смотрел на обложку, на горы, на одинокого человечка, который шёл к вершине, и пытался не слушать. "...он верил, что если продержится ещё один день..." Крик. Теперь два голоса — один кричал, второй рычал, требовал, угрожал. Данил не разбирал слов, только интонации, только эту первобытную, животную боль, которая пробивалась сквозь бетонные перекрытия. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, пожалуйста. Крик не затыкался. Он менял тональность, становился то выше, то ниже, то хриплым, то визгливым. Данил вжался в кресло, обхватил себя руками. Книга упала на пол, раскрылась на середине, и страницы тихо шелестели, как крылья мёртвой птицы. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? В какой-то момент крики стихли, и Данил выдохнул, расслабил плечи, подумал — всё, закончилось. Но потом раздался новый звук — влажный, чавкающий, ритмичный. Данил не хотел знать, что это было. Не хотел представлять, чем именно Дэймон сейчас занят в подвале. Но воображение рисовало картины — кровавые, страшные, от которых к горлу подступала тошнота. Он встал. Вышел в коридор. Прошёл несколько шагов — туда, к лестнице, которая вела вниз. Остановился. Звуки стали громче. Чавканье, хруст, сдавленные всхлипы. И голос Дэймона — спокойный, почти скучающий, как будто он рассказывал погоду на завтра. — Ещё один. Терпи. Данил медленно, на подкашивающихся ногах, спустился на первый этаж. Прошёл мимо столовой, мимо библиотеки, мимо кабинета. Остановился перед дверью, за которой начиналась лестница в подвал. Он не открывал. Он просто стоял, прислонившись лбом к холодной древесине, и слушал. Крики. Хруст. Бульканье. Голос Дэймона — тихий, монотонный, как молитва. — Не спеши. У нас вся ночь. Данил зажал рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, бесполезные. Он стоял так, наверное, с минуту — или вечность, он не знал. А потом услышал шаги. Кто-то поднимался из подвала. Он отшатнулся, отбежал в сторону и спрятался за углом. Но дверь не открылась. Шаги стихли. Данил выдохнул, вытер лицо рукавом и побрёл обратно наверх — в свою комнату, в своё кресло, к своей книге. --- Вернувшись, он сел на пол, прислонившись к кровати, и уставился в одну точку. В голове было пусто и звонко, как в разбитом колоколе. "Он смотрел на вершину..." — всплыли слова. Данил зажмурился, попытался представить горы, снег, ветер. Всё, что угодно, только не этот подвал, не эти крики, не этот ужас. "...понимая, что обратной дороги нет..." В дверь постучали. Данил вздрогнул, поднял голову. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина — средних лет, в строгом сером платье, с бейджиком "Клара. Старшая горничная". — Вам скучно? — спросила она. — Господин Дэймон велел меня прислать. Чтобы я развлекала вас. – ХаДанил проснулся от того, что дом молчал. Обычно особняк Дэймона жил своей размеренной, почти беззвучной жизнью: где-то далеко гремела посуда на кухне, горничные перешёптывались в коридорах, охранники переговаривались по рации. Но сегодня тишина была другой — плотной, тягучей, как смола. Данил сел на кровати, потрогал перевязанный палец — шина всё ещё держалась, но боль притупилась до ноющей, привычной. За окном уже светало. Он не знал, который час, да и не хотел знать. Просто встал, умылся, оделся. На столе его ждал завтрак — остывший, как будто принесли час назад. Данил не притронулся. Он взял с полки книгу — ту самую, которую читал вчера, про путешественника, который забрался в горы и не мог вернуться. Почему-то эта история казалась близкой. Он сел в кресло у окна, раскрыл книгу на заложенной странице и попытался читать. «Он смотрел на вершину, понимая, что обратной дороги нет. Снег засыпал тропу, ветер рвал палатку, но где-то внутри теплилась надежда — глупая, нелепая, но живучая. Он верил, что если продержится ещё один день, то увидит рассвет...» Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы, но смысл ускользал, таял, как дым. Данил перечитал один и тот же абзац трижды, прежде чем понял: он не может сосредоточиться. Что-то было не так. А потом он услышал крик. Тихий, приглушённый стенами и полами, но от этого не менее страшный. Кто-то кричал внизу, в подвале — Даниил знал, где находится подвал, он никогда туда не спускался после того раза. Крик был мужским, чужим, полным такой боли, от которой у Данила свело живот. Он замер, прислушиваясь. Крик повторился — громче, протяжнее, срывающийся на вой. А потом стих. И начался снова. Данил закрыл книгу, положил на колени. Пальцы дрожали — здоровой руки, потому что сломанный палец почти не двигался. Он смотрел на обложку, на горы, на одинокого человечка, который шёл к вершине, и пытался не слушать. "...Он верил, что если продержится еще один день..." Крик. Теперь два голоса — один кричал, второй рычал, требовал, угрожал. Данил не разбирал слов, только интонации, только эту первобытную, животную боль, которая пробивалась сквозь бетонные перекрытия. — Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, пожалуйста. Крик не затыкался. Он менял тональность, становился то выше, то ниже, то хриплым, то визгливым. Данил вжался в кресло, обхватил себя руками. Книга упала на пол, раскрылась на середине, и страницы тихо шелестели, как крылья мёртвой птицы. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? В какой-то момент крики стихли, и Данил выдохнул, расслабил плечи, подумал — всё, закончилось. Но потом раздался новый звук — влажный, чавкающий, ритмичный. Данил не хотел знать, что это было. Не хотел представлять, чем именно Дэймон сейчас занят в подвале. Но воображение рисовало картины — кровавые, страшные, от которых к горлу подступала тошнота. Данил встал. Вышел в коридор. Прошёл несколько шагов — туда, к лестнице, которая вела вниз. Остановился. Звуки стали громче. Чавканье, хруст, сдавленные всхлипы. И голос Дэймона — спокойный, почти скучающий, как будто он рассказывал погоду на завтра. — Ещё один. Терпи. Данил медленно, на подкашивающихся ногах, спустился на первый этаж. Прошёл мимо столовой, мимо библиотеки, мимо кабинета. Остановился перед дверью, за которой начиналась лестница в подвал. Он не открывал. Он просто стоял, прислонившись лбом к холодной древесине, и слушал. Крики. Хруст. Бульканье. Голос Дэймона — тихий, монотонный, как молитва. — Не спеши. У нас вся ночь. Данил зажал рот рукой, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам, горячие, солёные, бесполезные. Он стоял так, наверное, с минуту — или вечность, он не знал. А потом услышал шаги. Кто-то поднимался из подвала. Он отшатнулся, отбежал в сторону и спрятался за углом. Но дверь не открылась. Шаги стихли. Данил выдохнул, вытер лицо рукавом и побрёл обратно наверх — в свою комнату, в своё кресло, к своей книге. --- Вернувшись, он сел на пол, прислонившись к кровати, и уставился в одну точку. В голове было пусто и звонко, как в разбитом колоколе. «Он смотрел на вершину...» — всплыли слова. Данил зажмурился, попытался представить горы, снег, ветер. Всё, что угодно, только не этот подвал, не эти крики, не этот ужас. "...понимая, что обратной дороги нет..." В дверь постучали. Данил вздрогнул, поднял голову. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина — средних лет, в строгом сером платье, с бейджиком «Клара. Старшая горничная». — Вам скучно? — спросила она. — Господин Дэймон велел меня прислать. Чтобы я развлекала вас. – Хах, развлечь. Скорее, чтобы он не сошел с ума от всех этих 8 часов криков. Данил смотрел на неё, не понимая. — Что? — У господина Дэймона дела в подвале, — Клара говорила буднично, как о поездке в супермаркет. — Он не хочет, чтобы вы скучали. Я расскажу вам историю. О том, как работала в доме у старых хозяев. Интересно было. Война, передел власти, интриги... Снизу донёсся новый крик — долгий, затихающий. Данил побледнел. — Я не хочу... — Приказ, — Клара вошла в комнату, прикрыла за собой дверь. Села на стул у окна, сложила руки на коленях. — Я не уйду, пока не развлеку вас. Выгнать меня не получится — я выполняю распоряжение господина. Так что давайте начнём. Знаете, какой скандал был в девяносто втором? Когда старый дон женился на танцовщице... Она говорила. Говорила монотонно, бесконечно, как радио, которое забыли выключить. Рассказывала о людях, которых Данил не знал, о событиях, которые его не касались. О свадьбах, похоронах, предательствах и наказаниях. А снизу, из подвала, доносились крики. Данил сидел на полу, обхватив колени, и слушал. Слушал её голос — гладкий, профессиональный, почти гипнотический. И сквозь него — вопли умирающего человека. — ...а он взял и выстрелил. Прямо на глазах у всей семьи. Кровь — фонтаном, все в шоке, а он улыбается. Говорит: «Такова цена за предательство». Вы знаете, я тогда впервые поняла, что власть — это не деньги. Власть — это страх... Крик. Новый, ещё более страшный. Данил зажал уши ладонями. — Не надо, — попросил он. — Пожалуйста, замолчите. — Не могу, — Клара улыбнулась — сочувственно, почти по-матерински. — Приказ. Вы же понимаете, как у нас. Если не выполнишь — сама в подвал пойду. А я там не переживу. Да и вы, смотрю, тоже. Она продолжила. Рассказывала о том, как в девяносто пятом убили двоюродного брата дона, как его жену выгнали на улицу без ничего, как дочь пропала в неизвестном направлении. Говорила и говорила, а слова ее текли, как вода, смешиваясь с криками из подвала. Данил закрыл глаза. Трясся. Внутри всё сжималось, выворачивалось наизнанку. "Он верил, что если продержится ещё один день..." — вспомнились слова из книги. Он повторял их про себя, как мантру, пытаясь заглушить этот ужас. "...то увидит рассвет..." Крик. "...рассвет..." Хруст. "...рассвет..." Бульканье. "...РАССВЕТ..." — ...и тогда они поняли, что старый порядок рухнул навсегда. Новая власть была жестокой, но справедливой. И все, кто перечил, быстро оказались в могилах. А те, кто подчинился — живут до сих пор. Вот, например, я. Служу уже двадцать лет. И ничего, довольна. Клара замолчала, посмотрела на Данила. — Вам нехорошо, молодой человек? Может, воды принести? Данил помотал головой. Говорить он не мог — язык прилип к нёбу, горло сжалось. — Зря, — Клара покачала головой. — Пить надо. Вам завтра ещё с господином завтракать. А от криков, знаете, быстро привыкаешь. Первый раз страшно, второй — неприятно, а третий — уже как шум за окном. Вот у меня соседка сверху вечно телевизор громко включала. Я сначала бесилась, а потом привыкла. Так и вы привыкнете. Она снова начала рассказывать — про новый дом, про старых хозяев, про заговоры и интриги. А Данил сидел, слушал, чувствовал, как его психика (у омег она слабая, поэтому если несколько часов подряд заставить его слушать завывания умирающего человека, только вчера живущего свободной, счастливой жизнью, и видеть, как на глазах вырезают жизнь какого-то мужчины, нервы начинают сдавать, и никакая валерьянка уже не поможет) трескается по швам, и ненавидел. Ненавидел Дэймона, который придумал эту пытку. Ненавидел Клару, которая выполняла приказ. Ненавидел себя за то, что не мог остановить ни её, ни крики, ни этот бесконечный, чудовищный день. В какой-то момент — он не знал, через час или через три — подвал замолчал. Тишина упала на дом, как одеяло. Тяжёлое, давящее, мокрое. Клара замолчала на полуслове. — Ну вот и всё, — сказала она. — Видите, как быстро? А вы переживали. Она встала, поправила платье. — Мне идти. Господин Дэймон, наверное, будет звать. А вы поспите. Завтра новый день. Она вышла, прикрыв за собой дверь. Данил остался один. Он сидел на полу, смотрел на книгу, которая так и лежала раскрытая на середине, и не мог пошевелиться. Слова из книги куда-то исчезли — он забыл их, потерял, растерял среди криков и рассказов Клары. "Он верил..." — попытался вспомнить Данил. — "Он верил..." Не получилось. Вместо этого в голове звучал чужой крик. Хруст. Бульканье. И голос Дэймона: "Не спеши. У нас вся ночь". --- Ночь наступила. Данил не включал свет. Сидел в темноте, прижавшись к кровати, и смотрел, как тени ползут по стенам. Он не спал — не мог. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним возникали картины: подвал, кровавая лужа, мёртвое тело. Он не знал, что именно там произошло, но воображение дорисовывало детали — страшные, неправильные, от которых хотелось кричать. Но он не орал. Он просто сидел и ждал. Чего — он не знал. Около трёх ночи Данил услышал шаги. Тяжёлые, медленные. Они поднимались из подвала — он узнал бы этот звук где угодно. Прошли по первому этажу, замерли у лестницы. Потом начали подниматься — выше, выше, все ближе и ближе. Сердце Данила пропустило удар. Он замер, перестал дышать, вжался в стену, стараясь стать маленьким, незаметным, несуществующим. Шаги приближались к его двери. Данил сжал кулаки — здоровой рукой, второй просто сильнее прижал к груди. Внутри всё оборвалось: в горле пересохло, по спине побежали мурашки, в висках застучало. Шаги остановились прямо за дверью. Данил не дышал. Он смотрел на дверную ручку, боясь, что она начнёт поворачиваться. Боясь, что Дэймон войдёт — весь в крови, с пустыми глазами, с запахом смерти на одежде. Секунда. Другая. Третья. Ручка не повернулась. Шаги двинулись дальше — к кабинету, к спальне Дэймона, подальше от Данила. Только когда они затихли в конце коридора, Данил выдохнул. Так глубоко, что закружилась голова. Слёзы снова потекли по щекам — тихие, беззвучные, уже привычные. Он просидел так до утра. Не двигаясь. Не смыкая глаз. Просто смотрел на дверь и ждал. Книга так и лежала на полу, раскрытая на середине. Ветер с балкона переворачивал страницы — медленно, печально, как будто книга сама себя читала.