Второе дыхание

      Рассвет на ранчо наступал медленно. Небо над холмами светлело, гася последние звезды. Где-то за окном начали подавать голос первые птицы, а вскоре после них, как по расписанию, закричал петух, пробуждая всех остальных. Мин Юнги проснулся не от будильника, тело само вытолкнуло его из сна ровно в пять утра, как делало это годами. Он просто открыл глаза в полумраке спальни и некоторое время лежал, глядя в потолок, на котором плясали тени от ветвей старого вяза за окном. В доме пахло пылью и одиночеством. Юнги спустил ноги на холодный пол, не глядя на вторую половину кровати, нетронутую, с подушкой, которая казалось до сих пор хранила её запах, хотя прошло уже полтора года.       Проходя мимо зеркала в коридоре он заметил, что стекло затянуто мутной пленкой. Когда-то его омега протирала его каждую неделю, смеясь над собственным отражением. Теперь на стекле осела пыль, а в углу притаилась паутина. Юнги провёл по зеркалу ладонью, оставляя разводы и пошёл дальше. На кухне тоже царило запустение: немытые кружки у раковины, засохшая земля в горшке с геранью на подоконнике, которую он забывал поливать. Он не был неряхой, просто порой не хватало сил наклониться, поднять, протереть, словно внутри что-то сломалось, а тело продолжало двигаться по инерции.       Он налил себе кофе и встал у окна, выходящего в сад. Когда-то там цвели пионы и розы, которые Союн сажала своими руками, тонкими пальцами в перчатках, перепачканных землёй. Она смеялась, говоря, что ухаживать за розами труднее, чем за телятами, но каждое утро всё равно бежала в сад с секатором или лейкой. Теперь на клумбах торчали сухие плети, почерневшие от прошлогодней зимы, так и не срезанные. Юнги не специально забросил сад, он просто не мог к нему прикоснуться. Земля без неё стала просто землёй.       День прошёл, как проходили все его дни, на автомате, без вкуса и цвета: проверить скот, починить забор на восточном выгоне, перетаскать мешки с кормом в сарай. Он ел без аппетита, разговаривал только по делу с работниками, а после заката сидел на крыльце с чашкой остывшего кофе и смотрел, как гаснет небо. Соседи давно перестали звать его в гости, сначала обижались на отказы, потом махнули рукой. Юнги и сам понимал, что замкнулся в себе, как зверь в норе, но ничего не мог с этим поделать. Ему было… всё равно.       К вечеру небо потемнело, налилось сизым, а к сумеркам разразилась гроза, такая, какие бывают в начале лета: сильный ливень стеной, раскаты грома. Юнги стоял у окна, когда увидел, как ветка старой яблони, не выдержав ветра, рухнула прямо на ограду возле сада. Он выругался сквозь зубы. Если ограждение повреждено, скотина может выбраться, а в такую погоду её тяжело будет собрать. Нужно было проверить ещё и поле у реки, вода поднималась быстро, и пару лет назад часть изгороди просто смыло.       Через несколько минут он уже садился в старый пикап. Мотор завёлся с третьего раза, дворники с трудом справлялись с потоками воды, размазывая грязь по лобовому стеклу. Дорогу развезло, и машина то и дело пробуксовывала в колеях, полных жидкой глины. Юнги вцепился в руль, всматриваясь в темноту, рассекаемую жёлтым светом фар. Дождь барабанил по крыше так, что он почти не слышал собственных мыслей. Он почти проехал мимо, когда свет фар выхватил на краю поля что-то неестественное: светлое пятно на размокшей пашне. Мин нахмурился. Мешковина? Тряпка, которую принесло ветром с чьего-то двора? Он затормозил, переключил передачу и медленно сдал назад. Стеклоочистители скрипели, не успевая за ливнем.       — Какого чёрта… — пробормотал он, вглядываясь.       Пятно не шевелилось, но в его очертаниях было что-то неправильное. Юнги заглушил двигатель, накинул капюшон старой непромокаемой куртки и вышел под дождь. Холодные капли мгновенно хлестнули по лицу, затекая за шиворот. Земля под ногами чавкала, засасывая сапоги. Когда он подошёл ближе, фонарик в его руке задрожал. На земле лежал человек. Омега. Босой, в тонкой светлой рубашке, которая прилипла к телу настолько, что проступали рёбра. Ткань была порвана в нескольких местах, на плече темнела длинная царапина, размытая дождём. Юнги присел на корточки, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный узел. Луч фонаря скользнул выше, по шее, по спутанным волосам, и остановился на затылке. Там запеклась кровь, тёмная, почти чёрная в этом скупом свете. Удар или падение?       — Эй, — позвал альфа хрипло, сначала тихо, потом чуть громче. — Эй, парень, ты меня слышишь?       Омега не реагировал. Губы были бледными, почти синими. Юнги осторожно коснулся его плеча, кожа ледяная, как у покойника. Пальцы скользнули ниже, к запястью, чтобы нащупать пульс, и наткнулись на ссадины. Мин замер и оттянул край разорванного рукава. На коже чётко отпечатались полосы, словно от верёвок. Значит это был не просто заблудившийся путник. Это не случайность.       Он выпрямился и посмотрел в сторону дороги. Скорая? Милиция? В такую погоду они будут ехать больше часа, если вообще поедут и не застрянут где-нибудь на размытой дороге. Телефон в кармане, сигнала нет, в грозу мобильная связь в этой глуши пропадала первой. Решение пришло мгновенно. Альфа без колебаний стянул с себя куртку и закутал в неё незнакомца, а затем с лёгкостью поднял его на руки. Омега весил пугающе мало, его голова безвольно откинулась, уткнувшись Юнги в плечо. В нос ударил запах дождя, мокрой земли и чего-то ещё, слабого, почти стёршегося, но узнаваемого. Омежий запах. Сладковатый, как сухая трава на солнце, но сейчас едва уловимый, как будто жизнь в этом теле держалась на честном слове.       В машине впервые за долгое время пахло не табаком и бензином, теперь воздух в салоне наполнился этим призрачным омежьим ароматом. Юнги уложил незнакомца на сиденье, подоткнул края куртки и, не медля, погнал обратно к дому. Дворники надрывались, фары выхватывали из темноты размытые силуэты деревьев, а он то и дело косился на неподвижное тело рядом.       Дома борьба началась сразу, едва он переступил порог. Мокрая одежда полетела на пол. Юнги действовал быстро, без лишних движений промокнул кровь на затылке, обработал рану, насколько позволяли скудные запасы аптечки. Омега был слишком лёгким, податливым, словно тряпичная кукла. Сердце альфы колотилось так, словно готово было прорвать грудную клетку, ведь впервые за много месяцев он почувствовал что-то острое, почти болезненное, пробивавшееся сквозь неприступный панцирь. Он достал из шкафа свою старую рубашку, мягкую, выцветшую от многократных стирок, но чистую и, осторожно, стараясь не потревожить раненое плечо, надел на незнакомца. Ткань была велика, так что рукава пришлось подвернуть. Затем Юнги укутал омегу в одеяло и устроил на кровати в маленькой гостевой комнате, в которой уже давно никто не ночевал. Парень застонал, заметался в бреду, губы зашевелились, но слов было не разобрать. Юнги наклонился ближе.       — Имя… — тихо попросил он. — Как тебя зовут?       С губ сорвался едва слышный, прерывистый шёпот:       — Со… Сон-…       И тишина. Омега провалился обратно в беспамятство. К утру у него подскочила температура. Юнги не спал ни минуты. Он сидел на стуле у кровати, менял компрессы на пылавшем лбу, слушал сбивчивое, хриплое дыхание. За окном рассвело, но он не замечал смены ночи и дня. Его мир сузился до этой комнаты, до этого слабого, чужого запаха, который постепенно заполнял собой пустое пространство. Только к вечеру жар спал, дыхание выровнялось, а лицо разгладилось. Юнги откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лицу и вдруг понял, что засыпает, прямо здесь, рядом с незнакомцем. Но сопротивляться не было сил. Веки налились тяжестью, плечи опустились, и он провалился в сон с ощущением, что он кому-то нужен.       Кризис миновал на рассвете второго дня. Юнги дремал, откинув голову на спинку стула, когда услышал, как простыни зашуршали. Он открыл глаза сразу, за эти дни он научился просыпаться от малейшего звука в гостевой комнате. Омега лежал на постели с открытыми глазами. Его мутный взгляд блуждал по комнате, пока не наткнулся на силуэт альфы.       — Ты кто? — голос прозвучал сипло, едва слышно, как будто связки забыли, как работать.       Мин подался вперёд, стараясь не делать резких движений, чтобы не напугать.       — Меня зовут Юнги. Я нашёл тебя в поле, во время грозы. Ты был без сознания. Это мой дом, ты в безопасности.       Парень моргнул, взгляд медленно скользнул по потолку, по стенам, по одеялу, в которое его укутали, и наконец остановился на собственных руках. Он поднял их перед лицом, повернул ладонями вверх, потом тыльной стороной, изучал, словно видел впервые, пальцы дрожали.       — А я… — он замолчал на полуслове.       Тишина затянулась. Омега потёр лоб и на его лице отразилось что-то похожее на панику, тихую, загнанную глубоко внутрь, но оттого не менее страшную.       — Я не помню, — выдохнул он шёпотом. — Я ничего не помню.       Юнги ожидал чего-то подобного. Удар по затылку, температура, следы от верёвок, с такими травмами провалы в памяти не были редкостью. Но одно дело предполагать, а совсем другое видеть этот ужас в чужих глазах, ужас человека, который потерял самого себя. Он осторожно, почти невесомо коснулся плеча омеги.       — Когда я тебя подобрал, ты пытался назвать своё имя. «Со» или «Сон», это всё, что ты смог сказать. Если хочешь, я могу пока звать тебя Сону.       Он помедлил. За окном как раз занимался рассвет, первые солнечные лучи скользнули по полу и протянулись золотой дорожкой до самой кровати.       — Оно означает солнечный свет, — добавил Юнги тихо. — Мне показалось… это подходит.       Парень посмотрел на свет у своих босых ступней, потом снова на свои руки. Что-то в этом имени отозвалось в нём, не воспоминанием, но тёплым эхом, которое разлилось где-то под рёбрами. Он чуть заметно кивнул.       — Сону, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Мне… мне нравится.       Это было первое, что он сказал о себе, и первое, что принял как правду.       Дни текли медленно, как вода в пересохшем ручье после долгого дождя, неуверенно, но неумолимо. Сону был очень слаб. Большую часть времени он спал, а просыпаясь подолгу лежал, глядя в окно. Окно выходило прямо на старый сад, и Юнги несколько раз ловил себя на мысли, что хочет задёрнуть шторы, но почему-то не делал этого. Может, омеге нравилось смотреть на деревья, может, ему просто нужно было за что-то цепляться взглядом.       Сам альфа продолжал вести хозяйство, скот не ждал, но теперь его маршрут внутри дома изменился. Мин ловил себя на том, что заходит в гостевую комнату чаще, чем нужно, под предлогом проверить и обработать раны, принести воды или спросить, не хочет ли он чего-нибудь перекусить. На третий день Сону впервые сел на кровати без посторонней помощи. На четвёртый спустил ноги на пол.       — Не торопись, — сказал Юнги, входя с тарелкой бульона и заставая омегу в этой позе. — У тебя был сильный жар, организм ещё не восстановился.       — Я просто хочу… — Сону замолчал, подбирая слова. — Посмотреть на сад.       Юнги напрягся, но промолчал. Поставил бульон на прикроватный столик и отошёл к двери, давая понять, что не станет удерживать. Сону встал медленно, держась за спинку кровати. Босые ступни беззвучно ступили на деревянный пол. Он сделал несколько шагов к окну и остановился. Ладонь легла на стекло и он долго смотрел на сухие листья, на почерневшие стебли, на землю, которую давно никто не вскапывал.       — Он умирает, — прошептал парень. В его голосе не было жалости, скорее понимание. Как будто он смотрел не просто на засохшие растения, а на что-то большее.       Юнги ничего не ответил. Он стоял в дверях и смотрел, как утренний свет обводит силуэт омеги, как его волосы, всё ещё спутанные после болезни и долгого нахождения в постели касаются плеч. Чужая рубашка была велика, сползала с одного плеча, и этот вид, такой хрупкий, такой неожиданно домашний отозвался теплом где-то глубоко внутри. Альфа развернулся и ушёл в сарай. Ему нужно было вычистить стойла, чтобы занять руки и голову хоть чем-то, кроме мыслей об этом странном, почти призрачном омеге, что так нежданно свалился на его голову.       Сону оказался молчаливым, но не замкнутым. Он почти ничего не рассказывал о себе, потому что не мог, но и не прятался в свою потерю. Через неделю он начал выходить на крыльцо, садился на верхнюю ступеньку, кутаясь в старую фланелевую рубашку, которую Юнги ему дал, и просто смотрел на холмы, на небо, на скот вдалеке. Иногда альфа, проходя мимо, замечал, что омега поёт что-то себе под нос, тихо, почти беззвучно, одними губами. Мелодия была незнакомой, но цепляла и словно убаюкивала.       — Что это за песня? — спросил однажды Юнги.       Сону вздрогнул, будто его застали за чем-то интимным.       — Не знаю, — признался он. — Она просто сама приходит. Я не помню, откуда её знаю. В такие моменты Мину хотелось спросить больше, но он сдерживался. Он видел, как Сону хмурится, пытаясь ухватить ускользающие обрывки прошлого, и не хотел причинять ему ещё больше боли.       Однажды вечером они сидели на крыльце вдвоём. Солнце уже почти село, окрашивая небо оттенками сиреневого и розового. Юнги принёс две кружки чая, одну протянул Сону. Парень обхватил кружку обеими ладонями, грея пальцы, и сделал осторожный глоток.       — Вкусно, — сказал он. — Что это?       — Мята. Моя… — альфа осёкся.       Повисла пауза. Он смотрел на свои сапоги, на тёмные доски крыльца, на что угодно, только не на омегу. Слово застряло в горле.       — Твоя?.. — мягко подтолкнул Сону.       — Моя покойная жена выращивала мяту. Я её засушил.       Он произнес это быстро, почти резко, а Сону не стал расспрашивать. Омега просто наклонился, зачерпнул пальцами горсть сухой земли у ступеней и растёр её между ладоней, после чего его брови недовольно сошлись на переносице.       — Земля как камень, — сказал он. — Она больна не меньше, чем я.       Юнги уставился на него. Сону держал землю в ладонях, как держат больного котёнка, бережно, с тревогой и желанием помочь.       — Ты разбираешься в этом? — спросил он.       — Не знаю, — Сону пожал плечами. — Но мои руки… они будто помнят что-то, чего не помню я.       Дни шли и Сону понемногу креп. Он перестал спать днём, начал двигаться увереннее. Юнги продолжал обрабатывать его раны: царапина на плече затягивалась, но на запястьях следы от верёвок всё ещё были видны, тёмные полосы на бледной коже. Каждый раз, касаясь этих отметин, Мин чувствовал глухую ярость, поднимающуюся откуда-то изнутри. Ему хотелось спросить: «Кто это сделал? Кто посмел?», но он знал, что ответа не будет.       — Больно? — спрашивал он вместо этого, нанося мазь на ссадины.       — Уже нет, — отвечал Сону. — Только когда ты так хмуришься.       Юнги поднимал взгляд и натыкался на слабую улыбку, едва заметную, неуверенную, но самую настоящую. Он обнаружил, что смотрит слишком долго, и резко отвел взгляд.       — Я не хмурюсь, — бурчал альфа.       — Хмуришься, — тихо смеялся Сону. — У тебя вот здесь складочка, между бровей появляется, как маленькая молния.       И прежде чем Юнги успевал отстраниться Сону протягивал палец и легко, как пёрышко, касался его переносицы. Альфа замирал и его сердце пропускало удар.       — Я пойду проверю скот, — говорил он, быстро вставая.       Сону ничего не отвечал, но его улыбка становилась чуть шире. На следующий день омега попросил разрешения помочь в сарае.       — Тебе ещё рано, — отрезал Юнги. — Ты едва ходишь.       — Я хожу уже три дня и не собираюсь таскать мешки, просто могу почистить стойла или покормить кур. Я видел их из окна, они смешные.       Мин хотел отказать, но Сону смотрел на него с такой упрямой, тихой надеждой, что слова застряли где-то в горле.       — Ладно, — сдался он. — Но если почувствуешь слабость сразу обратно в дом.       — Обещаю, — произнес парень, и в его взгляде впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на радость.       В сарае пахло сеном, натертой воском кожей и животным теплом. Сону вошёл неуверенно, оглядывая стойла, и вдруг замер. Его взгляд остановился на белоснежной кобыле, которая высунула морду из-за перегородки и тихо фыркнула.       — Кто это? — спросил он почти шёпотом.       — Снежинка, — ответил Юнги, проходя дальше. — Ей уже много лет, она спокойная, как озеро в безветренный день. Моя жена её очень любила.       Сону медленно подошёл к стойлу. Кобыла снова фыркнула, но не отстранилась. Она потянулась к омеге, и тот, поколебавшись, поднёс ладонь к её морде. Снежинка ткнулась в его пальцы, обнюхала и вдруг тихо, удовлетворённо заржала.       — Какая ты красивая, — прошептал Сону, и в его голосе было столько искреннего восхищения, что Мин на мгновение замер у входа в сарай.       — Ты когда-нибудь ездил на лошади? — спросил он.       — Я… не помню, — Парень погладил кобылу по переносице. — Но, кажется, я бы хотел попробовать.       — Когда окрепнешь, обязательно попробуешь — пообещал Юнги.       Сону обернулся к нему, и на его лице расцвела светлая улыбка, не омрачённая болезнью или страхом. У альфы перехватило дыхание. Он кашлянул и отвернулся, делая вид, что проверяет замок на пустом стойле.       — Мне нужно починить кормушку в дальнем конце, — бросил он через плечо. — Если что, зови.       — Хорошо, — донёсся голос Сону, но Юнги уже почти сбежал в глубь сарая, чувствуя, как предательски горят уши.       Следующее утро началось необычно. Мин проснулся от тишины, не той обычной тишины, к которой он привык за полтора года, а какой-то слишком настороженной. Он сел на кровати, мгновенно сбрасывая остатки сна. Он встал, натянул джинсы и пошёл в гостевую комнату. Постель Сону была пуста, смятая, ещё тёплая, но пустая. После прошёл в гостиную. Пусто. На кухне тоже никого, чашка на столе, недопитый чай, окно приоткрыто. Внутри Юнги что-то оборвалось, то, чего он сам не ожидал. Страх, не за себя, а за этого странного, хрупкого омегу, который неизвестно откуда взялся, страх, что он ушёл, что всё случившееся было сном и эта тишина снова станет просто тишиной.       — Сону? — позвал он. Голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, ответа не последовало.       Юнги выбежал на крыльцо и его босые ступни замерли на тёплых от утреннего солнца досках. Омега был в саду. Он стоял на коленях прямо в грязи. Босой, опять босой, его пальцы уже были перепачканы землёй до самых костяшек. Он руками разгребал слежавшиеся листья и сухие сорняки вокруг ствола старой засохшей яблони. Движения его были медленными, осторожными, словно он не просто расчищал землю, а делал что-то очень важное. Юнги подошёл ближе, ещё не веря своим глазам.       Сону поднял голову. По его лицу тёк пот, на щеке размазалась грязь, а в волосах запутался сухой листочек, но он не выглядел измученным, а наоборот, был полностью сосредоточен на своем занятии.       — Она почти задохнулась, — произнес он спокойно, кивая на корень яблони. — Корни сдавлены сухой землёй, а им нужно дышать. Если разрыхлить здесь и здесь, — он показал руками, — вода сможет нормально проходить, и тогда…       Он не договорил. Мин стоял над ним, не в силах пошевелиться. Он смотрел на сухие плети, на голые ветки, на ствол, который его омега когда-то обхватывала ладонями, смеясь над тем, какой он тоненький. Юнги не трогал это место полтора года. Боялся, а теперь чужой омега с амнезией сидел тут, в грязи, и возвращал этому месту жизнь.       — У тебя есть лейка? — спросил Сону, не поднимая головы. — И, может быть, секатор? Эти сухие ветки нужно обрезать, иначе они будут тянуть силы, а новой завязи не дадут.       Альфа открыл рот. Он хотел сказать: «Отойди, там колючки, ты поранишься» или «Зачем ты делаешь это руками, я дам тебе инструменты». Хотел сказать много всего, но вместо этого почувствовал, как мышцы лица, казалось, давно забывшие это движение, начинает сводить и уголок рта неосознанно начинает ползти вверх. Он правда улыбался, впервые за очень долгое время, и одновременно с этим в памяти всплыла не боль, а образ: смеющаяся Союн, которая когда-то точно так же стояла на коленях в этом саду, протягивала ему саженец, перепачканная землёй с головы до ног, и говорила: «Смотри, пока это всего лишь маленький росток, но когда он вырастет, то отблагодарит нас за заботу вкусными яблоками, и мы будем всегда любоваться нашей яблоней, которую вырастили вместе». Слеза скатилась по его щеке. Мин не вытер её, просто подошёл к омеге, сел рядом, прямо в грязь, не заботясь о джинсах, и молча начал помогать, отгребал сухие листья, вырывал сорняки, чувствуя, как земля забивается под ногти. Какая она тёплая, несмотря ни на что, какая живая.       — Сейчас принесу лейку, — произнес он хрипло. — И… ещё у меня есть удобрение в сарае, если нужно и его принесу.       Сону поднял на него взгляд и улыбнулся той самой теплой улыбкой, от которой у Юнги перехватывало дыхание.       — Хорошо, — произнес он. — Тогда эта яблоня точно поправится.       Альфа кивнул, молча поднялся и пошёл к сараю. С этого дня Сону начал ухаживать за садом. Сначала он просто вырывал сорняки, сидя на земле, потому что сил было мало. Юнги выносил ему старую подстилку, чтобы не сидеть на голой земле, кружку воды и шляпу, чтобы солнце не напекло голову. Омега каждый раз улыбался и говорил спасибо, а Юнги отворачивался и шёл заниматься своими делами. Но потом он начал задерживаться. Сначала просто стоял поодаль и смотрел как чужие руки возятся в земле, где когда-то возились другие, как длинные пальцы перебирают сухие стебли, определяя, какие ещё можно спасти, а какие нужно обрезать, как Сону, пробуя землю на ощупь, тихо, почти неслышно шепчет что-то растениям.       — Ты разговариваешь с ними? — спросил однажды альфа, подходя с лейкой.       — Да, — просто ответил парень. — Они живые и умеют слушают.       Мин не стал спорить, ведь было в этом что-то до странности правильное. На следующий день Сону попросил секатор.       — У тебя есть? Я хочу обрезать сухие ветки. Те, которые уже не восстановятся.       Юнги дал, но сам остался стоять рядом, на всякий случай.       — Ты уверен, что знаешь, как это делать? — спросил он.       — Нет, — честно ответил Сону. — Но руки помнят, смотри.       Он взялся за сухую ветвь, внимательно осмотрел её, нашёл место среза и аккуратно, под правильным углом, срезал. Юнги смотрел на его руки, тонкие, с длинными пальцами, но теперь уже не дрожащие, в них появилась уверенность.       — Ты делал это раньше, — произнес альфа. — До того, как потерял память. Ты занимался садом.       — Наверное, — Сону пожал плечами. — Это приятно, помогать кому-то.       И снова Юнги ничего не ответил, но в тот вечер он долго стоял у окна и смотрел, как последние лучи солнца падают на расчищенный клочок земли у яблони. Она всё ещё выглядела мертвой, но теперь вокруг неё было пространство, воздух, свет и надежда.       Омега начал помогать по дому. Сначала по мелочи: вытереть пыль, помыть посуду, развесить бельё. Но чем больше он двигался, тем отчётливее замечал то, на что поначалу не обращал внимания.       Запустение поселилось в доме не сразу, оно въедалось постепенно, как запах табака въедается в занавески. Пыль лежала на подоконниках толстым серым слоем, в углах комнат притаилась паутина, а стёкла были такими мутными, что солнечный свет едва пробивался внутрь, делая комнаты тусклыми, словно в пасмурный день, даже когда на улице сияло солнце. На кухне у плиты темнели застарелые пятна, а над раковиной тянулась тонкая трещина в плитке, которую никто так и не заделал. Дом дышал тяжело, как больной, которому не хватает воздуха. Сону не спрашивал, почему так вышло. Он уже достаточно пробыл рядом с Юнги, чтобы понять: этот дом держали на плечах двое, а потом один из них ушёл и второй просто не смог удержать всё в одиночку, не потому что не хотел, а потому что не хватало сил. В то утро Мин уехал проверять дальние выгоны, сказав, что вернётся после полудня. Сону проводил его взглядом с крыльца, а потом вернулся в дом, оглядел гостиную и упёр руки в бока.       — Ну, — сказал он сам себе, — с чего-то надо начать.       Он отыскал в кладовке ведро, старое, но ещё крепкое, налил тёплой воды, добавил каплю моющего средства, пахнущего лавандой, флакон стоял почти нетронутый, словно его купили, но забыли его использовать. Нашёл чистую тряпку и, закатав рукава до локтей, принялся за окна в гостиной.       Первое окно далось тяжело. Стёкла были такими грязными, что после первого прохода тряпка стала серой, а вода в ведре мутной. Сону тёр и тёр, размазывая разводы, хмурился, когда на стекле оставались полосы, и начинал заново. Он работал сосредоточенно, с тем же выражением лица, с каким возился в саду, как будто это было не просто мытьё окон, а что-то куда более важное.       — Вот так, — бормотал он, смывая грязь. — Вот так, пропускай свет, ты слишком долго стояло в темноте.       Он не заметил, как пролетело время. За первым окном последовало второе, потом третье. Грязная вода сменилась чистой уже в третий или четвертый раз. Сону двигался от подоконника к подоконнику, и за каждым вымытым стеклом мир становился ярче, ближе, реальнее. Солнечный свет наконец-то находил дорогу внутрь. Он как раз забрался на стул, чтобы дотянуться до верхнего края последнего окна, самого широкого, выходившего на крыльцо, когда за его спиной скрипнула дверь.       — Что тут происходит?       Омега вздрогнул и едва не потерял равновесие. Ведро с водой покачнулось и он ухватился за оконную раму, обернувшись. В дверях стоял Юнги. Его волосы были взъерошены ветром, на рубашке темнели пятна пота, а на скуле красовалась полоска грязи, видимо, задел что-то в сарае. Он посмотрел на Сону, потом на ведро и только после на сияющее чистотой окно. На его лице застыло выражение, которое омега не сразу смог расшифровать. Это была не злость, не удивление, а скорее растерянность, смешанная с чем-то ещё.       — Ты что делаешь? — спросил Мин хрипло.       — Мою окна, — ответил Сону так, словно это было самой очевидной вещью в мире. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и оставил на коже мыльный развод. — Они были очень грязные, свет сюда почти не проникал.       Альфа прошёл в гостиную, медленно, как будто ступал по незнакомой территории. Он остановился у первого вымытого окна и поднёс ладонь к стеклу, не касаясь, просто держа руку на весу. Стекло было прозрачным, как горный ручей и сквозь него было видно каждую ветку старого вяза, каждое облако в небе.       — Оно… чистое, — произнес он глухо и тут же осёкся, потому что слово прозвучало глупо.       — Ну, для этого я его и мыл, — Сону улыбнулся. — Чтобы оно было чистым.       Юнги огляделся. Теперь, когда окна сияли, он вдруг увидел всё остальное запустение: пыль на полках, паутину в углах, немытые половицы. Это было… неловко? Больно? Он сам не мог разобрать, но что-то в этих чистых окнах резануло его по самому живому.       — Зачем ты это делаешь? — спросил он тише, чем собирался.       Сону спустился со стула, отряхнул руки о джинсы, которые были ему велики, так что пришлось подвернуть снизу и подвязать ремнём сверху.       — Окна для того и нужны, — произнес омега, подходя ближе, — чтобы через них проходил свет. Если они грязные, свет не может войти, а без света… — он замолчал, подбирая слова. — Без света всё умирает. Я подумал, что ты, наверное, просто не успевал, а я могу помочь. Так почему бы и нет?       Юнги стоял молча. Его взгляд метался между чистым окном и лицом Сону, чумазым, с мыльным разводом на лбу и капелькой пота на виске. Омега выглядел таким домашним, таким… уместным здесь, на фоне этих сияющих стёкол, что у альфы защемило где-то в груди.       — Ты не должен, — выдавил он.       — Я знаю, — просто ответил парень. — Но я хочу.       Он наклонился, поднял ведро с грязной водой, собираясь вынести его на улицу.       — Подожди, — Мин шагнул вперёд и перехватил ведро. — Тяжёлое же, давай я.       Их пальцы соприкоснулись на ручке ведра. Сону не отдёрнул руку, а Юнги не собирался отпускать. Так они и стояли мгновение, глядя друг на друга в полной тишине.       — Я сам вынесу, — тихо сказал омега. — А ты, может, поможешь мне с верхними полками? Я не дотягиваюсь, а они тоже в пыли.       Юнги задержал на нем взгляд дольше обычного, потом отпустил ведро.       — Покажу, где у меня лежит нормальная тряпка для пыли, эта уже никуда не годится.       И пошёл в кладовку, чувствуя, как в груди разливается странное тепло, которого он уже не ждал и тем более не искал. Позже, когда они вместе протёрли полки в гостиной и перемыли оставшиеся окна в кухне, когда Сону, мурлыкая свою беззвучную мелодию, выжимал тряпку над раковиной, а Юнги стоял рядом и вытирал посуду, омега вдруг повернулся и посмотрел на герань на подоконнике.       — Она ещё жива, — сказал он удивлённо, дотрагиваясь пальцем до сухой земли в горшке.       — Забывал поливать, — признался Юнги, не глядя на него.       — Я заметил, но ей ещё можно помочь.       Смотри, вот здесь, у корня, есть зелёный побег, если убрать сухие листья и дать воды, она пойдёт в рост.       Юнги посмотрел на герань и понял, что Сону был прав. У самого основания стебля, почти скрытый сухими листьями пробивался крошечный зелёный росток, живой и упрямый.       — Сделаешь? — спросил он.       — Конечно, — Сону улыбнулся. — Цветы не виноваты, что им не хватало заботы. Им просто нужен кто-то, кто о них не забудет.       Мин ничего не ответил, но вечером, когда омега уже спал он сам подошёл к герани и осторожно полил её из маленькой лейки, которую отыскал в сарае. Вода впиталась мгновенно, сухая земля пила жадно, как путник в пустыне. «Ей нужно дышать», — вспомнил он слова Сону и подумал, что это, наверное, относится не только к яблоне в саду.       Спустя пару недель Юнги начал замечать, что между ними появилось неловкое, почти незаметное притяжение. Вот Юнги возвращается с пастбища и видит, что Сону развешивает бельё на верёвке за домом. Рубашка сползает с плеча и альфа ловит себя на том, что смотрит на эту линию ключиц, нежную кожу, подмечая даже маленькую родинку на шее, которую он почему-то не замечал раньше. Сону тянется вверх, закрепляя простыню, и его тело вытягивается в одну длинную, изящную линию. Юнги отводит взгляд и чувствует, как пылают кончики ушей. Он буквально заставляет себя пройти в дом. Вот омега стоит у плиты, склонившись над кастрюлей. Он пробует суп, хмурится и бормочет себе под нос:       — Чего-то не хватает… Соли? Нет, не соли. Может, тимьяна или лаврового листа?       Альфа подходит сзади, тянется за солонкой на верхней полке и они сталкиваются плечами. Прикосновение длилось всего лишь миг, но от него оба замирают. Между ними несколько сантиметров горячего воздуха, наполненного запахом бульона, трав и чего-то ещё, слабого омежьего аромата, который с каждым днём становится чуть более различимым. Сону поднимает взгляд. Юнги смотрит сверху вниз, всё ещё держа солонку на весу.       — Ты что-то искал? — тихо спрашивает омега.       — Соль, — хрипло отвечает Юнги.       — Так она у тебя в руке.       Мин опускает взгляд. Действительно. Он отступает на шаг, ставит солонку на стол и говорит что-то нейтральное: про коров, про забор, про что угодно, лишь бы заполнить эту звенящую тишину. Сону кивает, но в его глазах мелькает что-то, чего альфа пока не может объяснить. Однажды ночью Юнги просыпается от крика. Он вскакивает мгновенно, ноги сами несут его к гостевой комнате. Дверь распахнута настежь, Сону лежит на кровати, запутавшись в одеяле и кричит, пронзительно, надрывно, с таким ужасом, от которого у Юнги кровь стынет в жилах.       — Нет! Пожалуйста! Отпустите! — голос омеги срывается на визг. — Я не хочу! Не трогайте меня!       Юнги в два шага оказывается у кровати, садится на край и осторожно кладёт руку на плечо омеги.       — Эй, Сону! Сону, проснись! Это сон, просто сон.       Омега распахивает глаза, полные слёз и ужаса. Он хватается за руку альфы как утопающий, и дышит часто-часто, почти задыхаясь.       — Они… я… — он не может связать слов. — Я не помню, но мне так страшно. Так страшно, Юнги.       Слёзы текут по его щекам. Юнги не думает, он просто действует, притягивает Сону к себе, обнимает за плечи и прижимает к груди.       — Ты в безопасности, — говорит он, поглаживая омегу по спине. — Я здесь, слышишь? Я здесь. Никто тебя не тронет.       — Не уходи, — выдыхает Сону, вцепляясь в его рубашку. — Пожалуйста, не уходи.       — Не уйду.       Он ложится поверх одеяла, всё так же обнимая Сону одной рукой. Омега дрожит, но постепенно его дыхание выравнивается. Он прижимается ближе и утыкается лицом в плечо Юнги.       — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг шепчет парень. — Что угодно, чтобы я не думал о том, что было там, во сне.       Юнги задумывается. Он не умеет рассказывать, не привык, слишком долго жил в тишине, но просьба Сону трогает в нём что-то, что он уже давно считал омертвевшим.       — У нас есть одна корова, — начинает он неуверенно. — Её зовут Гроза, потому что она родилась во время такой сильной грозы, что молния ударила прямо в старый дуб у выгона. Все коровы разбежались, а она стояла, недавно родившаяся, на ногах ещё едва держалась и смотрела на молнию, как будто это было что-то интересное. Союн тогда сказала, что она вырастет с характером, так и вышло. Она до сих пор самая упрямая из всего стада. Сону тихо смеётся и просит:       — Расскажи ещё.       — Есть ещё петух по кличке Минута, потому что он кукарекает ровно за минуту до рассвета, не раньше и не позже. По нему можно сверять часы.       — Откуда он знает?       — Понятия не имею. Может, у него внутри есть какой-то механизм.       Сону улыбается, и его пальцы, всё ещё сжимавшие рубашку Юнги, расслабляются. Он засыпает незаметно, под тихий голос альфы, который рассказывает ему про кур, про лошадей, про то, как однажды коза забралась на крышу сарая и отказывалась слезать целый день. Мин не уходит. Он лежит без сна, глядя в потолок и слушает, как за окном стрекочут сверчки. Рука Сону всё ещё лежит на его груди. Дыхание омеги спокойное, ровное и впервые за долгое, бесконечно долгое время Юнги чувствует, что теперь он не один.