Whiskey on the rock

В малой гостиной царила плотная тишина. Она не успокаивала, а давила, как тяжёлое одеяло. Час ночи отозвался единственным ударом часов. Тяжёлый и гулкий звук бесследно растворился в полумраке. Пламя свеч не дрогнуло. Воск лениво оплывал, застывая уродливыми наростами. Гостиная казалась Морану самым унылым местом на земле. Уже который вечер после переезда он маялся от скуки. С тех пор, как Уильям вернулся, Льюис просто помешался на секретности. С его лёгкой руки был введён комендантский час, и теперь никто не мог покинуть штаб-квартиру ночью, без согласования с главой MI6. За три прошедших года Моран привык распоряжаться свободным временем по собственному усмотрению. Привык жить безоглядно, отчаянно цепляясь за простые радости — азартные игры, выпивка, доступные женщины. И теперь, когда привычная жизнь оборвалась, он чувствовал себя загнанным в клетку. Как бы он ни дорожил братьями Мориарти, как бы ни был счастлив их воссоединению, внезапный запрет выжигал изнутри, оседая горечью в лёгких. Тело, привыкшее к ночным эскападам, отчаянно сопротивлялось навязанному режиму. Час ночи. До рассвета — целая вечность, которую он коротал с бутылкой виски — единственным доступным развлечением из привычных. Он не любил пить один. Алкоголь убаюкивал разум, и с воспоминаний срывалась печать. Память возвращала холодные, тонкие пальцы. Они касались запястья слишком долго. Вспыхивал взгляд зелёных глаз — с теплом и надеждой. Он притворялся, что не замечает. Считал это непозволительной роскошью. Не имел права. Списывал всё на юношескую блажь. Гнал прочь мысли о робких знаках внимания: глупости, пройдёт, переболеет. Тихий скрип не нарушил вязкую тишину. Альберт застыл в дверях, словно не решаясь войти. — Не спится, полковник? Голос раздался неожиданно, выдергивая Морана из омута воспоминаний. — Чего тебе? — стараясь придать голосу непринуждённости, буркнул он, но вышло грубее, чем планировалось. Альберта, однако, эта грубость не смутила. — Может, сыграем? — Старший Мориарти привычным жестом достал из кармана колоду. — Ставки? — Как тебе известно, от своего состояния я отказался, так что игра на деньги исключена. Предлагаю сыграть на желания. — Идёт. — Сдай ты. Так будет честнее. Моран хмыкнул, принимая карты. Пальцы привычно ощутили прохладный глянец рубашки. — Честность всегда была для тебя понятием растяжимым. Альберт сел напротив, выжидающе глядя на Себастьяна. Моран сдаёт карты. Вист на двоих. Он откладывает половину колоды и вскрывает козырь. Альберт кладёт на стол валета — откровенно плохой ход. Необоснованный риск захода с младшего онера выдавал неопытность игрока. Себастьян кроет королём и забирает первую взятку, перехватывая инициативу. Он уверенно разыгрывает длинную масть. Альберту удалось забрать лишь две взятки в первой половине партии — преимущество Морана до этого момента было неоспоримым. Привыкший к классическому варианту виста на четверых, Моран слишком увлёкся борьбой за взятки, которые Альберт отдавал практически без сопротивления. Он слишком поздно понял, что всё это время соперник собирал наилучшую возможную руку для эндшпиля. Во второй половине партии Альберт забирает подавляющее большинство взяток: восемь против пяти. Моран слегка откидывается в кресле. Желание Альберта оказалось на редкость незамысловатым — Будь любезен, принеси второй бокал. И лёд. Себастьян с недоверием смотрит на Мориарти, приподнимая бровь, словно уточняя, не ослышался ли. Альберт неопределённо повёл плечами: — Так и не научился пить виски чистым. Альберт остаётся один и устало трёт глаза, ощущая себя безнадёжным идиотом. Он отправил Морана за бокалом только для того, чтобы остановить растущее чувство неловкости. За годы разлуки первая влюблённость не выветрилась. И то, что дремало в нём всё это время, рвалось наружу. Альберт больше не желал это скрывать. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на молчание. Он понял это после моста. Именно тогда он почувствовал всю тяжесть несказанных слов, которые больше не имеют адресата. Воссоединение семьи было подарком — шансом на искупление, исправление ошибок. Оставалось лишь решиться сделать шаг и принять последствия. Альберт терпеть не мог крепкие напитки. Как-то раз по совету Паттерсона он пробовал пить виски со льдом. По заверению Зака, лёд смягчал резкий вкус. И всё же этого оказалось недостаточно. А ведь он мог отправить Морана за вином… Отступать уже было глупо. Всё, что ему оставалось, — рассчитывать на быстрое опьянение, с наступлением которого вкус алкоголя уже будет не так важен. А ещё он собирался использовать своё состояние как оправдание в случае фиаско. Глупо, малодушно, недостойно Преступного Лорда. И ему нисколько не стыдно. Альберт принимает бокал из рук Себастьяна. Внутренне собравшись, он решительно подносит бокал к губам и делает большой глоток. Напиток обжигает рот, а после по телу разливается приятное тепло. Альберт поднимает глаза на Морана. Не удерживается — морщится и кашляет под насмешливым взглядом. Излишне старательно собирает со столика ворох карт, тщательно тасует колоду, поспешно раздаёт и с преувеличенным вниманием оценивает раздачу. Морана откровенно забавляла сложившаяся ситуация. Он никогда не был стратегом, но даже его порядочно захмелевшему разуму было очевидно, что Альберту от него что-то нужно. Отыскал его посреди ночи, карты с собой прихватил, да ещё и пьёт виски, хотя всегда воротил нос от крепких напитков. Он не понимал, к чему такая длительная прелюдия. Они знали друг друга долгие годы. В особняке Мориарти ни у кого не было друг от друга секретов. Моран без лишних слов выполнил бы любой приказ. Чего ради было устраивать этот спектакль? Но стоило отдать должное — выглядело это уморительно. Он не сдержал улыбки, когда встретился глазами с Альбертом. В них было то, чего он не видел очень давно — с тех самых пор, когда Преступный Лорд был ещё только идеей. По-мальчишески озорной взгляд с затаённым вызовом. Так смотрят дети, проказничающие на глазах у взрослых, испытывая границы их терпения. Этот миг непосредственности отозвался теплом в груди, и Себастьян решил досмотреть представление до конца. Алкоголь поджигал предвкушение, разгоняя его по жилам. Вторая партия была напряжённой, полной неожиданных ходов. Виски подогревал азарт, напряжение нарастало с каждой взяткой. Переломный момент назрел, когда колода почти иссякла. Альберт не спешил с ходом. Он всё смотрел в карты, непроизвольно накручивая на палец непослушную прядь. Себастьян почти слышал, как в голове Альберта идёт подсчёт выбывших карт и пересмотр стратегии. Но Альберт в своих расчётах не учитывал одного важного обстоятельства: Моран уже был прилично пьян и не мог оказать достойного сопротивления. Пользуясь паузой, он вглядывался в Альберта: новую длину волос, заострившиеся черты лица, залёгшие под глазами тени. Всё это было печатью заключения в Тауэре, но она чертовски шла ему. Себастьяну казалось, что Альберт никогда не был притягательнее, чем сейчас — в отсветах пламени свечей, всерьёз увлечённый игрой, с пьяным блеском в глазах. В горле пересохло так, что стало трудно дышать, и Моран, не раздумывая, залпом осушил бокал, чувствуя, как виски обжигает изнутри. Наконец карта ложится на стол. Себастьян, слегка покачиваясь, окидывает взглядом свои карты и отвечает: — Фальш-ренонс, однако… Неужели ты решил меня обмануть? Моран медленно переводит взгляд со взятки на свою руку. Чертыхается про себя. Он перепутал масть — и лишил себя шанса на выигрыш. Трёх взяток, что будут отданы Альберту в качестве штрафа, будет достаточно для победы. С досадой он бросает карты на стол, раздражённо прикуривает, резко выдыхает дым через нос и одним махом сгребает колоду. — Ещё одну. Это не вопрос. В голосе звенит жажда реванша. Он тасует карты излишне энергично, но не успевает начать раздавать. — Ничего не забыл? — прерывает его Альберт. — Что ещё? — Ты проиграл. И в качестве приза я возьму это, — тонкие пальцы выхватывают сигарету из губ Себастьяна раньше, чем до него долетает смысл сказанного. Альберт неспешно затягивается. Задерживает дым во рту, выдыхая его сразу же, не пуская в лёгкие. Губы непроизвольно растягиваются в глуповатой улыбке. Виски странным образом перерабатывал его нервозность в неудержимую тягу к ребячеству — и это было безумно приятно. Наконец отпустить себя, поддаться импульсу и действовать по наитию, не имея чёткого плана. Себастьян с некоторой долей раздражения наблюдал за этой внезапной вспышкой веселья. Сигарета казалась чужеродной в руках Альберта, не сочеталась с его утончёнными чертами. Взгляд Морана задержался на бледных тонких губах, на дурашливой улыбке, возникшей из никотиновой дымки. Внизу живота нарастало странное напряжение. Рука сама потянулась поправить брюки — ему было глубоко наплевать, заметит ли это Альберт. Это не вызов, не провокация, всего лишь рефлекс. Альберт с интересом прослеживает путь руки Морана. Не отводит взгляда, когда понимает, что его интерес замечен. Залпом выпивает остатки виски, задумчиво крутит бокал с остатками колотого льда. Пауза ощутимо затягивается. Себастьян вновь сдаёт карты, но Альберт отрицательно качает головой: — Судя по предыдущей партии, на сегодня хватит. Отыграться у тебя уже вряд ли получится. Моран поднимает тяжёлый взгляд: — Ты меня недооцениваешь. — Вполне возможно, — соглашается Альберт, — но недооценить степень твоего опьянения крайне затруднительно. Ты мне буквально подарил победу, и, держу пари, эта партия завершится в мою пользу ещё быстрее. Неужели есть хоть какой‑то интерес так бездарно проигрывать? — А если и так? — И в чём же? — Не терпится узнать, насколько богат твой арсенал идиотских желаний. Похоже, ты совсем одичал в Тауэре и разучился подогревать азарт соперника, — Себастьян недобро усмехнулся. Он понимал, что лезет на рожон, но благоразумие уже утонуло в алкоголе. — Что ж, тогда предлагаю упростить правила, — спокойно отвечает Альберт. — Мы вытягиваем из колоды по одной карте и сразу вскрываем их. Побеждает тот, у кого старшая карта. Масть не играет роли. — Идёт. Право первого хода за мной, — Себастьян вновь берётся за колоду и тасует карты. В линии плеч угадывается едва заметное напряжение. Альберт с деланным спокойствием проглатывает усмешку Морана. Внутри все подбирается от нарастающего предвкушения — как перед прыжком в ледяную воду. Ставки очевидно повышены, выигрыш зависит только от удачи. Это одновременно тревожит и будоражит. Себастьян вскрывает карту — дама треф. Альберт на мгновение задерживает дыхание: шансы перебить ход невелики. Он берет следующую карту. Семёрка пик — вполне ожидаемо. Моран не удерживается от снисходительной улыбки, которая словно говорит: «Я так и знал». — Снимай к черту жилет и галстук! А то выглядишь как на чаепитии у Королевы. С нескрываемым удовольствием отмечает тень смущения, пробежавшую по лицу Альберта. Впрочем, то быстро возвращает себе притворную невозмутимость и с нарочитой медлительностью расстегивает пуговицы. Плавным движением ведет плечами — жилет скользит вниз и бесшумно падает на пол. Изящные пальцы легко поддевают узел галстука, неторопливо ослабляют его. Каждое движение отточены, почти вызывающе небрежно. Моран ощущает, как кровь ударяет в виски, жаркой волной хлещет по лицу и устремится вниз, скручивая внутренности в тугой узел возбуждения. Он привык к бесстыдной наготе продажных девок — там всё было ясно и просто. Но сейчас… Перед ним не обнажение, а его обещание. Лёгкий жест, полунамёк. И от этого возбуждение становится острее, почти болезненным. Альберт роняет галстук на стол жестом милостивого вседозволения. Себастьян шумно выдыхает внезапно раскалившийся воздух. Тянется к колоде, чтобы вскрыть свою карту, тройку пик. Альберт поднимает, что исход розыгрыша уже предрешён, но не торопится поставить точку. Ему необходима эта пауза, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. Желание в глазах Морана было таким явным, что он инстинктивно опустил взгляд. Хотелось спрятаться от такой откровенной жажды, прикрыть ее хоть чем-то. Никто на него прежде так не смотрел. Но он чувствовал, что готов был пойти на многое, чтобы ощутить подобный взгляд на себе ещё раз. Ему выпадает бубновый валет. Пальцы обхватывают запотевший бокал. Прохлада стекла на коже — подтверждение реальности происходящего. Он делает короткий вдох. Это определённо лучший момент. Он не повторится. Себастьян разглядывает Альберта, застывшего напротив его кресла. Ни тени смущения или нерешительности. Перед ним — человек, готовый переступить черту. Вопрос лишь в том, насколько далеко он готов зайти. Моран смотрит снизу вверх, с вызовом. Беззастенчиво расстёгивает пуговицы брюк, что выглядит скорее разрешением, чем приглашением. Альберт механическим жестом ставит бокал на столик. Слишком резко — стекло звякает о дерево, выдавая внутреннее напряжение. Он усаживается на колени к Морану. Чувствует своим пахом его возбуждение. Кончики пальцев, едва заметно подрагивающие от скопившегося напряжения, ложатся на разгорячённую шею. Касаясь почти невесомо, поднимаются вверх, зарываются в волосы на затылке. Альберт склоняется к лицу Себастьяна и накрывает его губы своими. Он целует его горячо, отчаянно, задыхаясь от невозможной ранее близости. Дыхание сбивается, в груди всё сжимается от высвобождающихся чувств. Спина невольно вздрагивает, когда на лопатки ложатся чужие ладони. Он чувствует как тело Морана наливается ответным жаром и поцелуй становится ещё более требовательным. Это ощущается смесью страха и восторга, словно рухнул незримый барьер. Себастьян теряется от неожиданного напора. Но замешательство тает от прикосновений языка, щедро делящегося горечью виски. Он оглаживает спину Альберта, с легким нажимом пальцев проходится по выступающему позвоночнику. Опускает руки на его бедра, ощутимо сжимает напряжённые мышцы. Чувствует как губы Альберта замирают на его губах, когда он расстёгивает его брюки и высвобождает напряжённый член. Альберт отстраняется от губ Морана со вздохом облегчения. Прикрывает глаза и чуть запрокидывает голову, когда на основании члена смыкаются пальцы Себастьяна. Стоит ладони пройтись по всей длине, как тело охватывает слабость. Ужасно хочется лечь, но всё, что он сейчас может — это уткнуться в шею Морана и хвататься за спинку кресла из последних сил. Прихватывать губами солоноватую кожу и тонуть в запахе табака, которым пропитан ворот чужой рубашки. Себастьян ласкает Альберта так, как удовлетворял бы самого себя. Движения его руки выверенные, ритмичные, слегка грубоватые — будто требуется покончить с этим как можно скорее. Он чувствует, что Альберт близок к разрядке: по перемене дыхания, напряжению мышц и нетерпеливым движениям бёдер навстречу ладони. Собственное возбуждение напоминает о себе тянущей болью. Моран освобождает свой член и обхватывает ладонью их обоих. Альберт откликается тихим мученическим стоном. Соприкосновение с чужой горячей плотью лишает рассудка. Кровь глухо стучит в висках, пульсирует в венах, отдаётся в пересохшем горле. Для него больше ничего не существует, кроме трения кожи о кожу — медленного, сводящего с ума. Напряжение внизу живота возрастает до предела. Всё тело кричит об одном: больше, ещё, сейчас. Чаша наслаждения наполнилась и перелилась через край, пачкая жемчужными каплями рубашку Морана. Себастьян через силу замедляется, сжимая их обоих в руке, хотя сам уже был близок к пику. Альберт отстраняется и с трудом фокусирует взгляд на глазах Морана, пока по его телу прокатываются затухающие импульсы оргазма. Трётся об его взмокшую шею сухими губами. Высвобождается из его рук, кожей ощущая на себе взгляд, полный негодования и разочарования. Лёд в его бокале почти растаял. Альберт опрокидывает в рот содержимое бокала и устраивается на коленях перед креслом. Льдинки стремительно тают во рту. Когда холодный язык проходится по разгорячённому члену, по всему телу Морана проходит крупная дрожь. Он рвано выдыхает, когда головка исчезает в прохладе мягкого рта. Рука ложится на голову Альберта и настойчиво нажимает на затылок, требуя большего - не столько прихоть, сколько отчаянная потребность. Тот покорно берет член глубже и принимает заданный ритм — тягучий, почти гипнотический. Подобный опыт был для Морана новым. Такого ему не предлагали в борделях: там не было этого пронзительного контраста, этой игры на грани ощущений. Медленный темп только усиливал возбуждение — каждая секунда растягивала напряжение до предела. Он пытается задержать момент, растянуть его. Но тело не слушается: медленный темп лишь подстёгивает, делает каждое прикосновение невыносимо острым. Оргазм приходит внезапно, как удар — он не успевает подготовиться. Он выгибается, стонет, пальцы на мгновение сжимают волосы, затем ослабляют хватку. Всё кончено. Моран долго сидит неподвижно, восстанавливая дыхание, прежде, чем тянется к пачке сигарет. Пальцы заметно дрожали. — Это было...излишне театрально, - прохрипел он, выпуская первую струю дыма и не глядя на то, как Альберт неспешно поднимается с колен. В его движениях не ощущается ни суеты, ни торжества. Лишь мягкость, спокойная, почти будничная. — Театральность требует зрителя, Себастьян, — негромко замечает Альберт, - А здесь не перед кем играть. Моран шумно выдыхает, стряхивая пепел прямо на пол. С каждой затяжкой лишнее напряжение уходит, но внутри что-то безвозвратно сдвинулось, словно точно подогнанная деталь механизма соскочила со своего паза. — Ты слишком много на себя берёшь. Альберт на мгновение задерживает на нем взгляд - ровный, без тени превосходства - и просто кивает, принимая установленную дистанцию как должное. Подняв жилет с пола, направляется к двери. — Завтра нас ждёт длинный день, — бросил он уже с порога. Дверь тихо закрылась. Моран остаётся один, глядя на пустые бокалы, оставленные на столе карты и забытый Альбертом галстук. Он предвкушает возвращение к деятельной рутине: планы, расчёты, приказы. Но внутри все ещё полыхало. Он знал: когда дверь откроется в следующий раз, он сам сделает шаг навстречу. Себастьян глубоко затягивается и впервые за долгое время не пытается взять свои чувства под прицел.