На пороге будущего

      Лето 1964-го выдалось омерзительно прекрасным. Солнце заливало двор Сент-Освальда, птички надрывались в саду, а я сидел на раскаленной скамейке, уронив голову на руки, и чувствовал себя самым большим неудачником во всём мире.       Великий комбинатор. Провидец. Финансовый титан современности. И еще куча других эпитетов, которые я старательно выдумывал и смаковал, купаясь в своей депрессии.       За два года я исписал три тетради. А толку? Чем больше я туда записывал, тем яснее понимал: я не гений и даже не особо умный. Просто обычный парень, который когда-то читал газеты и смотрел новости. Даты, точные моменты, точки входа и выхода — всё это прошло мимо меня.       Да, я знал, что IBM взлетит. Но когда именно? В этом месяце? Через год? Или они сначала обвалятся на тридцать процентов, сожрав мой мифический стартовый капитал, а только потом пойдут в рост? И это можно было сказать про любой пункт моего списка.       Конечно, если просто тупо скупать акции Glaxo или Shell, к пенсии я стану весьма состоятельным стариком. Но жадность, эта ненасытная дрянь, сидевшая внутри меня, требовала всего и сразу. Я хотел «снятия сливок». Я хотел зайти в серебро за день до того, как братья Хант начнут свою безумную аферу. Я хотел ухватить момент, когда черное золото начнет взрывной рост, а потом успеть выйти.       Но даты, точки входа и выхода… я же не заучивал всё это в будущем. Не думаю, что кто-нибудь вообще готовится к подобному.       На меня легла густая тень, спасая от палящего августовского солнца. Я поднял голову. Прямо передо мной, поджав губы и прищурившись, стоял Майкл и пристально меня рассматривал.       — Джон, кончай изображать памятник. Пошли играть на поле, там не хватает двоих для полного состава.       Поле — громко сказано. Небольшой пятачок за западным крылом особняка, где трава была вытоптана до состояния пустыря, а роль ворот выполняли четыре полена. Наши ребята часто играли там в футбол или регби, зачастую даже без разделения по возрасту, так как приют невелик. Девочки, конечно, не играли, но иногда собирались кучками вокруг поля, подбадривая свои команды и отдыхая на свежем воздухе.       Я лишь тяжело вздохнул, не двигаясь с места, и собрался уже продолжить себя жалеть, когда Майкл, не дождавшись ответа, просто схватил меня за плечо и с неожиданной для своего возраста силой потянул вверх.       — Да хватит уже хандрить! — затараторил он, буквально выпихивая меня со скамьи. — Пошли, говорю. От этой твоей учебы ты скоро заработаешь квадратную голову и превратишься в пыльный справочник. А потом мистер Купер сдаст тебя в макулатуру.       Я невольно улыбнулся. Его детская непосредственность была чертовски убедительной, и я решил не сопротивляться стихии. В конце концов, что может лучше прочистить голову, как не погонять мяч на поле?       На следующий день, вооружившись вчерашней порцией бодрости и энтузиазма, я решил предпринять очередную попытку. Если я не могу вспомнить детали штурмом, я возьму их измором.       Очередное раннее утро, гостиная вместо библиотеки – для разнообразия, и моя третья тетрадка, куда я постарался свести всю ту кучу разрозненных знаний из обоих миров. Я расположился за тяжелым дубовым столом и постарался максимально сосредоточиться. Взгляд бегал по строчкам. IBM… Shell… 1958… Серебро… 1980… Glaxo… Boots… 1961… Ибупрофен… Названия мелькали перед глазами, цифры в тетради начали мешаться с обрывками воспоминаний из будущего. Я пытался нащупать ту самую грань, где мои знания из двадцать первого века соприкоснутся с реальностью шестьдесят четвертого.       Ну же! Когда именно рванет золото? В каком месяце Никсон отменит золотой стандарт?       Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начал сворачиваться тугой горячий комок. Я не обратил на него внимания, списав всё на азарт и лишнюю чашку крепкого чая. Я буквально вгрызался глазами в бумагу, требуя от своей памяти невозможного — выдать результат здесь и сейчас.       Жжение в груди стало невыносимым, но прежде чем я успел испугаться, оно внезапно, словно по щелчку, сорвалось с места. Сгусток раскаленной энергии ударил в позвоночник и мгновенным электрическим разрядом прошил тело снизу вверх, прямиком в мозг. И у меня в голове взорвалась сверхновая.       ***       Когда сознание начало возвращаться, первым делом я почувствовал запахи. Что-то мне это пробуждение подозрительно напоминает. Только в этот раз к вездесущей, въедливой хлорке примешивался густой, приторно-сладкий аромат рисового пудинга.       Я осторожно приоткрыл глаза, припоминая свой прошлый опыт пробуждения в больнице, но в этот раз обошлось без приступов головной боли. В отличие от прошлого раза – сейчас я лежал в общей палате на шесть коек, из которых только три были заняты, считая мою. Что ж, похоже, мой «интеллектуальный штурм» закончился вполне классической госпитализацией. Опять.       Вроде ничего не болит. Я пошевелил конечностями и попытался подняться на кровати.       — Лежи-лежи, герой, — раздался хриплый голос откуда-то сбоку.       Я повернул голову. На соседней койке сидел парень лет четырнадцати с забинтованной ногой и увлеченно ковырял какую-то деревяшку.       — Чем тебе по физиономии заехали? — он отвлекся от своего занятия и с любопытством уставился на меня. — Кровищи было на всю рубаху, я думал, тебе нос в обратную сторону вправили. Тебе аж пару раз уже в больнице его чем-то прижигали, чтоб лить перестало.       — Кхе-кх, перенапрягся во время учебы — я прокашлялся и заозирался в поисках чего-нибудь попить.       — Так счас же лето, какие уроки? — удивился сосед, а потом почему-то скривился. — А, ты что, из этих умников, которые постоянно зубрят. Пфф, вроде мелкий ещё, а уже туда же…       Я закатил глаза и откинулся на подушку, решив дождаться медсестру и выспросить подробности уже у неё или напрямую у врача.       Диагноз оказался именно таким, на который я и рассчитывал: «Переутомление на фоне общего ослабления организма». Доктор долго читал мне лекцию о вреде раннего обучения и пользе прогулок в саду. К счастью, про эпилепсию никто не заикнулся, иначе клеймо «припадочного» закрыло бы для меня двери во все приличные заведения Британии на десятилетия вперед.       Выписали меня через два дня. Из больницы забирал мистер Аткинс — худощавый интеллигентный мужчина в очках, который обычно присматривал за старшеклассниками. Когда мы вошли во двор приюта, жизнь там уже кипела. Мимо нас, едва не сбив меня с ног, пронесся одиннадцатилетний Билли — местный задира, у которого энергии было явно больше, чем извилин. Местные порядки ещё не успели сделать из него достойную личинку приличного общества.       — О, вернулся припадочный! — весело выкрикнул он на бегу, обернувшись и скорчив рожу. — Смотри не лопни снова, Олдридж!       — Сам ты припадочный, — огрызнулся я ему в спину, не заботясь о манерах. — У меня просто мозг не помещается в черепной коробке, в отличие от твоего, которому там слишком просторно.       Проходящие мимо девчонки… хотя нет, уже девушки лет шестнадцати только весело захихикали, слушая нашу перепалку.       — Довольно, Джон, — тихо сказал воспитатель. — Твоему мозгу сейчас предписан покой, а не лингвистические дуэли с Уильямом. Иди к себе.       Я кивнул и отправился в спальню. Предписанный «покой» был мне только на руку — нужно было проверить, остались ли мои на месте мои записи, а заодно тихо поспрашивать про ту тетрадь, над которой я медитировал.       Записи в спальне оказались нетронуты — в приюте хватало охотников до чужих сладостей или игрушек, но пачка исписанной бумаги никого не интересовала. А вот последней тетради, моего свода данных, на месте не было. Видимо, залитые кровью страницы сочли мусором и попросту выбросили, когда отмывали стол в гостиной.       К вечеру за мной зашел Уэсткотт.       — Олдридж, пойдем. Тебя Грейнджер вызывает.       Всю дорогу до кабинета было такое чувство, что меня ведут на казнь под конвоем.       — Благодарю, Филип, ты можешь идти, — кивнул директор, когда тот отрапортовал о моём прибытии.       Когда дверь за префектом закрылась, Грейнджер наконец посмотрел на меня. Поинтересовался самочувствием, и, выслушав мое краткое «уже лучше, сэр», принялся за нравоучения. Он долго и нудно выговаривал мне за «безответственное отношение к здоровью». Я покорно кивал, хотя логика его хромала на обе ноги: что безответственного в упорной учебе? Гимнастику я не прогуливал, питался хорошо, режим сна соблюдал… почти.       — Я всё понял, сэр. Такого больше не повторится, — смиренно произнес я, выждав паузу.       В конце аудиенции, без особой надежды и энтузиазма я всё-таки спросил:       — Сэр, там в гостиной осталась моя тетрадь... Её, скорее всего, выбросили, но если вдруг...       Грейнджер молча открыл ящик стола и положил на сукно слегка разбухшую, испачканную бурыми пятнами тетрадку.       — Эта?       Я встрепенулся, впившись взглядом в обложку, и уже сделал было шаг вперёд, чтобы забрать свои записи.       Но директор накрыл тетрадь ладонью, осаживая мой порыв.       — Не так быстро, мистер Олдридж. Я не собираюсь потворствовать вашему нездоровому фанатизму и этой граничащей с безумием одержимости записями.       Он двумя пальцами брезгливо приподнял тетрадь за угол обложки и кивнул на неё.       — Я отдам вам... это... если вам действительно так дорог этот бумажный хлам. Но только после того, как вы докажете, что способны контролировать себя и рассчитывать нагрузки. Месяц без происшествий, Джон. И тогда получите свои каракули обратно. Свободны.       ***       Этот месяц стал для меня двойным испытанием. Мало того, что мне приходилось демонстративно соблюдать режим, изображая из себя «выздоравливающего», так еще и переход в первый класс старшей начальной школы принес неприятный сюрприз в лице миссис Хендерсон.       Нет, она не была какой-то карикатурной злодейкой, издевающейся над беззащитными детьми. По крайней мере, так казалось поначалу. Напротив, миссис Хендерсон выглядела безупречно: всегда подтянутая, в строгих костюмах из плотной шерсти и с идеальной укладкой, которая, казалось, не шелохнулась бы и при урагане. У неё были холодные водянистые глаза и привычка замирать посреди класса, дожидаясь абсолютной, звенящей тишины.       Она не кричала. Ей это было не нужно. Миссис Хендерсон верила в дисциплину как в высшую форму добродетели. Для неё идеальный ученик был чистым листом, на котором она аккуратным почерком выводила утвержденную министерством программу.       Ее педагогический метод основывался на пугающем единообразии. Любые проблески индивидуальности, будь то попытка решить пример быстрее остальных или лишний вопрос, выходящий за рамки параграфа, пресекались на корню коротким, вымораживающим взглядом и недовольным выговором. Миссис Хендерсон не приветствовала «выскочек», и неважно, шло ли это от большого ума или от избытка энергии. В общем, молча страдали от неё все — и приютские, и домашние.       Хотя нашим доставалось всё же чуть больше. Выросшие в приюте, среди десятков других детей, многие успели обзавестись чертами индивидуальности, от которых было довольно сложно отказаться. Мы просто не понимали, почему нужно стать "серыми", если это не помогает выжить.       Диана, например, упрямо продолжала рисовать животных на полях тайком от миссис Хендерсон. Майкл, несмотря на все осаживания, никак не мог подавить свою природную въедливость и всё равно задавал вопросы, от которых у учительницы поджимались губы. Я же, как нетрудно было догадаться, слишком быстро решал примеры. Мне было банально лень рассчитывать время, в которое «правильно» было бы уложиться, и я не видел смысла тупо пялиться в тетрадь, если задача уже была разложена на множители.       Как ни парадоксально, но приспособиться к школьным правилам именно в мелочах нам, приютским, оказалось сложнее, чем домашним детям.       В общем, сентябрь выдался нервным. И как только наступил октябрь, я, не теряя ни дня, отправился к Грейнджеру выбивать свою тетрадь. Уже хотя бы для того, чтобы избавиться от одного из раздражителей.       Мою собственность мне вернули. Со скрипом, неохотно, но тем не менее. Наверное, Грейнджер по моим глазам понял: если он сейчас не сдержит слово, я могу опять что-нибудь устроить.       Когда я потянулся за своей тетрадью, директор не сразу разжал пальцы. Он придержал её, заставляя меня встретиться с ним взглядом.       — Ещё одна госпитализация, Джон, и я буду вынужден признать, что моё доверие было ошибкой. А на педагогические ошибки совет попечителей смотрит крайне сурово. Вы понимаете, что это значит? Это значит — никаких библиотек, никаких тетрадей и строжайший медицинский надзор.       Внезапно для самого себя я не выдержал, и у меня вырвался короткий смешок:       — А если мне просто мяч в голову на поле прилетит, сэр?       Директор на секунду замер, его лицо оставалось непроницаемым, а затем уголки губ едва заметно дрогнули.       — В таком случае, мистер Олдридж, нам придется вызывать экзорциста, чтобы снять с вас это проклятие неудачи. Изгонять бесов невезения — это уже не по моей части.       Он наконец разжал пальцы, и тетрадь перешла в мое полное владение.       Весь вечер я провел в непривычно приподнятом настроении. Кто бы мог подумать, что вечно серьёзный и строгий Грейнджер умеет шутить. Минус одна проблема, и на душе стало почти легко.       Тетрадь я забросил в тумбочку к остальным записям. Решил не трогать её до выходных: во-первых, не хотелось снова бередить нервы, а во-вторых, для вдумчивого анализа мне требовались тишина и покой, а не вечерняя суета в спальне. Впрочем, я и сам не знал, чего жду. Я знал каждую строчку в ней наизусть, всё было засмотрено до дыр ещё в библиотеке. Разве что какое озарение словлю.       Время до субботы пролетело мирно и удивительно быстро. Наконец, после плотного завтрака, когда большинство ребят высыпало во двор ловить последние лучи бледного октябрьского солнца, я достал тетрадь и, скрестив ноги, уселся на своей кровати. С трудом разлепил склеившиеся и пропитавшиеся кровью страницы. Это сколько же с меня натекло, я что, прямо носом в переплёт тогда уткнулся?       Мда, всё в бурых пятнах, карандаш смазался и расплылся. Я снова ткнулся в последние открытые страницы. Ага… старые добрые BP, Shell… Glaxo… так… Внезапно, я словно провалился сквозь себя, и у меня перед глазами замелькали картинки, даты, названия, числа, статьи и, кажется, даже веб-страницы. Я так и сидел, наклонившись к тетради, но не видел её. Вместо этого я завороженно наблюдал, как в мой мозг вливается информация. Цикл за циклом, повтор за повтором, она словно отпечатывалась в памяти, боясь, что глупый человек опять её забудет.       Я не знаю, сколько это продолжалось. Минуту или час. Шло ли это извне или я просто вспоминал то, подгрузилось мне в голову во время обморока, а страницы выступили как триггер.       — Джон! Джонни, ты чего?! — Голос Майкла донесся как сквозь слой ваты, а потом мир резко дернулся и вернулся в привычное русло.       Меня немилосердно трясли за плечи. Перед глазами всё еще плыли цветные круги, наложившиеся на испуганное лицо Майкла. Он стоял у кровати, вцепившись в мою рубашку, и выглядел так, будто сам только что увидел привидение.       — Ты в порядке? Мне позвать мисс Беккет? — напряженно спросил меня Майк, увидев мой осмысленный взгляд. — Зачем ты сидишь над этой жутью? Я подумал, что тебе снова плохо.       — Да я пытался понять, чем меня так приложило в прошлый раз, — я постарался успокаивающе улыбнуться, но получилось довольно вымучено. — Чего ты хотел?       Майкл еще несколько секунд посмотрел на меня подозрительно, но потом его быстро переключило на более важную тему.       — Змей! — заявил он с горящими глазами. — Парни из кружка Аткинса такого монстра собрали! Огромный, из газет и реек, хвост метра три. Сейчас ветер самый подходящий, все наши уже на заднем поле. Пошли, а то всё пропустишь!       Меньше всего мне сейчас хотелось бегать по полю и запускать бумажного змея, но оставаться в спальне и бросаться судорожно делать очередные записи было чревато, особенно после того, как меня застали в том странном состоянии.       — Ладно, змей так змей, — я захлопнул тетрадь и отправил её под подушку. А новые вводные теперь от меня никуда не убегут. И с этим уже можно будет играть.       ***       Однако мой второй раздражитель никуда не делся. Миссис Хендерсон старательно капала нам на мозги, что раздражало меня все сильнее с каждым днём. Если бы её требования были хоть сколько-нибудь адекватными, ну в моём понимании, то я бы как-нибудь принял их и перестроился. Но специально тупеть для того, чтобы встроиться в систему было выше моих сил.       В начале ноября в пятницу нам поставили последним уроком контрольную по арифметике. Она была рассчитана на сорок пять минут, но я по привычке управился за пятнадцать. Задачи про фермеров, продающих галлоны молока, и расчет стоимости фунта вырезки в шиллингах и пенсах требовали только внимательности и быстрого почерка.       Заполнив последний лист, я не стал демонстративно откладывать ручку. Сидел, склонившись над партой и делая вид, что проверяю расчеты, а на самом деле переваривал пренеприятнейшее открытие, которое мне совершенно случайно преподнёс вчера Уэсткотт: совершеннолетие в этой стране наступает только в двадцать один год. Три года... лишних три года вычеркнуты из самостоятельной жизни. Бесит.       — Олдридж!       Голос миссис Хендерсон прорезал тишину кабинета. Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у своего стола, сложив руки на груди.       — Встаньте.       Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всего класса. Майкл сочувственно втянул голову в плечи.       — Вы закончили работу? — спросила она тем самым тоном, который не предполагал хорошего финала.       — Да, мэм.       — И вы решили, что имеете право бить баклуши, пока остальные работают? — Она начала говорить громче, чеканя каждое слово. — Олдридж, поспешность в арифметике — это не признак ума, это признак небрежности и гордыни. Вы наверняка насажали ошибок в решении и оформлении, потому что не потрудились проявить должное уважение к предмету и считаете себя умнее своих одноклассников.       Она распекала меня добрых две минуты, используя как наглядное пособие «порочного высокомерия». Уши предательски горели — даже взрослому человеку трудно сохранять дзен, когда тебя выставляют идиотом перед толпой детей, отвлекая их от работы и мешая сосредоточиться.       Наконец экзекуция закончилась. Она велела мне «перепроверять до конца урока», и класс снова погрузился в скрип перьев. Я сидел, вцепившись пальцами в край столешницы. Внутри всё клокотало от холодного, ядовитого возмущения.       Звонок прозвенел как спасение. Миссис Хендерсон методично собрала тетради, а потом, не отпуская нас, снова обратилась к классу.       — И помните, — произнесла она, обводя класс тяжелым взглядом. — В школе за вами наблюдают не только учителя, но и те, кто будет решать вашу дальнейшую судьбу. Излишнее самомнение — это очень плохой сигнал. Учтите: никто не захочет брать в ученики или на работу того, кто считает правила излишними. Жизнь быстро обламывает крылья тем, кто мнит себя особенным. Надеюсь, к понедельнику вы все сделаете правильные выводы. Доброго дня.       Когда она ушла, я еле сдерживался, чтобы не сорваться. Диана и Майкл окликнули меня у двери, но я только мотнул головой: идите, догоню. Мне нужно было побыть одному.       Я пошёл по коридору, сам не зная куда. Ноги принесли в пустой класс на первом этаже — здесь занимались малыши, и сейчас после уроков здесь было тихо и пусто. Старые двухместные парты стояли ровными рядами, тяжёлые, дубовые, на чугунных ножках. Я огляделся. Никого. Дверь за моей спиной осталась приоткрытой — хорошо, что не защёлкнулась.       И тут меня прорвало. Не криком — внутри всё клокотало молча. Я подошёл к ближайшей парте и со всей дури пнул ножку. Боль пронзила ступню, отдалась в колене. Парта даже не качнулась. Только глухо стукнула по полу. Мало.       Я замахнулся и с размаху ударил кулаком по столешнице.       В тот же миг, когда костяшки встретились с деревом, я почувствовал знакомый теплый комок в груди — внутри как будто что-то разжалось, выпустило наружу тугую пружину. По руке пробежало холодное покалывание, словно я сунул пальцы в ледяную воду.       Раздался звук. Не треск, не грохот — сухой шелест, будто ветер пронёсся по осенней листве. Я отдёрнул руку и замер.       Столешница под моим кулаком не треснула. Она... старела. Прямо на глазах. Гладкое лакированное дерево вдруг посерело, пошло мелкими морщинами-трещинами. Краска облупилась и осыпалась мелкой трухой. Древесина истончилась, стала хрупкой, как старая бумага.       Я смотрел, как парта рассыпается. Не падает, не ломается — именно рассыпается, превращаясь в кучу серой трухи и щепок, которые ещё секунду назад были крепким дубом. Чугунная станина с грохотом рухнула на пол, когда деревянные крепления перестали её держать. В воздухе запахло сухой землёй, старой пылью и чем-то ещё — неуловимым, чуть сладковатым. Так пахнет в подвалах старых домов, куда десятилетиями никто не заходил.       Я стоял и смотрел на свои пальцы. Они были целы. Только на коже остался серый налёт, как от мела. И вдруг до меня дошло: я совершенно спокоен. Та злость, что клокотала внутри весь последний час, исчезла. Ушла вместе с этим толчком. В груди было пусто и легко.       — Ничего себе, — выдохнул я одними губами.       Я медленно попятился к двери, не сводя глаз с груды обломков на полу. Потом развернулся и быстро пошёл по коридору, стараясь не бежать. Рука немного ныла, но в целом всё было в порядке. Просто... парта сломалась. Мало ли, старая же. Трухлявая, наверное.       Повезло, что этот урок сегодня был последним, потому что через пару минут меня снова начало потряхивать. К счастью, это был всего лишь адреналиновый отходняк, который настиг после осознания произошедшего.       — Да вы издеваетесь! — простонал я мысленно. Вероятность существования магии я отбросил два года назад, почти сразу после попадания. После того, как наигрался с недействующим телекинезом и неработающим Люмосом. Я просто отбросил эту мысль в сторону и больше к ней не возвращался. Даже недавнее просветление у меня не ассоциировалось с волшебством, а виделось отголоском и последствием моего «попадания». — И что дальше? Совы, внезапные рейды пожирателей, дементоры?       Так, отставить истерику. Возможно, это и не Поттер... Мало ли ещё выдуманных миров с магией на Земле, а может, и вовсе что-то оригинальное? Надо возобновить эксперименты и попробовать разобраться.       Во дворе школы я увидел своих друзей в компании Джейсона — он тоже был из Сент-Освальда. Троица тихо переговаривалась и, по-видимому, ждала меня.       — Всё хорошо, Джон? — Диана, добрая ты душа. Нет, не хорошо.       — Да, нормально. А вы что тут секретничаете?       — Это неправильно, — буркнул Джейсон. — Нельзя наказывать за то, что ты умный. Так только одни дураки и останутся       — Эй, ты кого дураком обозвал, — возмутился Майк.       — Он не про нас сейчас, а про саму систему, — вздохнул я. Мы медленно побрели на выход с территории школы.       Осенний Хампстед встретил нас сырым ветром и запахом прелых листьев вперемешку с привычным лондонским смогом. Двухэтажные домики с аккуратными палисадниками тянулись вдоль одной стороны улицы, а через дорогу рабочие возводили леса на старом здании — таких строек в Лондоне становилось всё больше, город потихоньку менялся.       — Нет, ну вообще, это нечестно, — подумав, согласился Майкл, пиная камешек. — Учитель же учить должен, объяснять там что-то, а не просто заставлять зубрить.       — Жизнь вообще нечестная штука, — философски заметил я. — Вот скажи, за что нам, например, воскресные проповеди?       Диана фыркнула.       — Зато после проповедей дают горячий шоколад.       — Аргумент, — признал я.       Мы свернули на нашу улицу. Слева тянулась чугунная ограда чьего-то особняка, справа — ряд платанов, уже наполовину голых. Я краем глаза следил за небом.       Совы — они же в основном ночные, им мыши нужны, а где днём мыши? Хотя в парках, говорят, много разной живности водится... Так... Ворон, ещё ворон, пара голубей... Да нет, это бесполезно, всё равно что пальцем в небо тыкать.       По мостовой прогромыхал красный двухэтажный автобус — старый, ещё с открытой задней площадкой, где висел на поручне кондуктор в форме.       — А давайте в субботу в парк сходим? — предложил Джейсон. — Листья ещё можно жечь, я видел, садовник кучи сгреб.       — С ума сошёл? — Диана закатила глаза. — Холодно же.       — Нормально. Бегать будем — согреемся.       Я слушал их вполуха, а сам думал. Если магия есть — мне нужен способ её проверить. Не на публике, конечно, и не так, чтобы опять что-то развалилось. Люмос я уже пробовал — не работает. Может, дело в палочке?       В фильмах детишек учили, что для заклинаний нужна вербальная составляющая и жест. Какие там заклинания показывали? Помню только Вингардиум Левиоса — рассечь воздух и взмахнуть.       Где взять палочку — вопрос. В некоторых фанфиках герои мастерили сами: деревянная основа, сердцевина из своих волос... Звучит бредово, но кто знает, как эта магия на самом деле работает.       — Майк, — перебил я его рассуждения о том, как они с Джейсоном будут жечь листья, — у тебя же кружок этот... ну, с моделями?       — Ага, — кивнул он. — Кораблики всякие. А что?       — Клей там есть? Ну, чтобы дерево склеивать?       — Есть. А тебе зачем?       Я пожал плечами.       — Да так, поделку хочу попробовать сделать.       Майкл посмотрел на меня с подозрением.       — Ты вообще рисовать любишь, а не клеить.       — Хочу разнообразить досуг, — важно сказал я. — Мистер Грейнджер одобрит.       Диана хихикнула.       — Ты как старичок, честное слово. «Разнообразить досуг».       — А что не так? — насупился я. — Между прочим, развитие мелкой моторики полезно для мозга.       — Ой, всё, — замахала руками Диана. — Пошли уже, замерзла.       Мы прибавили шагу — ветер стал совсем холодным, и небо снова затянуло. Впереди уже виднелись тяжёлые ворота Сент-Освальда, а за ними — тёплая столовая с неизменным супом и, может быть, даже чем-то вкусным на второе.       В груди что-то шевелилось — не страх, а скорее любопытство, приправленное лёгким мандражом. Если это действительно магия... Это же всё меняет! Практически переворачивает мир с ног на голову!       С одной стороны, жутковато. С новыми вводными все планы, которые я уже начал потихоньку выстраивать могут пойти по одному месту. С другой... это может… нет, это обязательно упростит некоторые моменты, хотя и добавит мне изрядно нагрузки. Правда выброс был какой-то странный – я бы понял, если бы сжёг, расколол, отбросил или разбил вдребезги, но вот прямо в труху? Любопытно.