На пороге будущего

      Вечер прошёл для меня как в тумане. Я механически жевал тушёную фасоль, отвечал невпопад Майклу и всё время пытался прислушиваться к себе.              Можно, конечно, попытаться раскачать эмоции, как в школе, но что-то мне не хочется ничего ломать или поджигать. А если меня заметят или я случайно кому-нибудь наврежу? Надо сначала попробовать более цивильно, а там посмотрим.                    После ужина я первым делом отправился трясти Майкла.              — Майк, мне нужен клей. И какой-нибудь нож. Или стамеска.              Друг посмотрел на меня как на умалишённого.              — Джон, у нас отбой через час. Какая стамеска? Если Грейнджер найдет у тебя нож, он тебя в соляной столб превратит.              — Мне нужно для проекта, — отрезал я, включая «взрослый» тон. — Помнишь, я говорил про моторику? Завтра после школы я зайду к вам в кружок.              Выдавать столярные инструменты в клубе мне отказались — мистер Аткинс строго следил, чтобы дети не таскали ножи и стамески. Но пузырёк модельного клея я всё же раздобыл. Можно было бы и там поработать, но дети наверняка полезли бы любопытствовать, чем это я таким странным занимаюсь. Лишнее внимание ни к чему.              В сад я выбрался только через два дня. В Хампстеде почва благодатная, так что ассортимент оказался приличным. Я обошёл всё, внимательно разглядывая ветки — нужны были прямые, примерно с карандаш толщиной, без сучков и трещин. Набрал охапку веток четырёх видов: дуб, остролист, яблоня и каштан.              Итак, вопрос. Сверлить или попробовать расщепить? А может, вырезать в ветке ложбинку?              В итоге технология изготовления в моём представлении выглядела так: обстругать, расщепить вдоль, заложить «сердцевину» и склеить. Я переводил ветки одну за другой, пытаясь перочинным ножом (одолжил у Джейсона) аккуратно расщепить их вдоль. За три дня я испортил кучу заготовок, исколол ладони занозами и возненавидел эти деревяшки.              Всё это время друзья наблюдали за мной с растущим подозрением. Однажды, когда мы остались вдвоём, Диана тихо и осторожно проговорила:              — Джон, не надо, нас ведь накажут…              — А? — я впал в ступор. — Кто накажет?              — Сначала миссис Хендерсон, а если в школе нажалуются мистеру Грейнджеру, то и он тоже! Ты ведь что-то делаешь, чтобы её проучить? Она догадается, что это ты…              Я выдохнул. А я-то уже успел напридумывать всякого…              — Не волнуйся, я ничего не собираюсь делать с Хендерсон. Да и вообще уже забыл про неё. Это так… хобби. Ну, помнишь, я говорил, что хочу разнообразить досуг? Вот, решил попробовать что-нибудь новенькое.              Диана посмотрела на меня с сомнением, но спорить не стала.              К пятнице у меня было четыре «палочки». Я спрятался в старом чулане для швабр, убедившись, что коридор пуст, и разложил их перед собой. Взял дубовую и сосредоточился.              — Люмос, — шепнул я, представляя огонёк на кончике. Ничего.              Я попробовал ещё раз. С другой интонацией, с лёгким взмахом, без взмаха. Нет.              Тогда я вытащил из кармана пёрышко, которое вытащил из подушки, и направил на него палочку.              — Вингардиум Левиоса.              Разумеется, перо даже не шелохнулось.              Я перебрал все четыре палочки, но эти гадкие деревяшки вообще не откликались.              — Нет, так дело не пойдёт. — Я откинулся на мешки и задумался. — В чём дело? В технологии? В сердцевине? Может, волосы — это слишком слабо? Волосы, клей, дерево… Клей. Связать между собой вековое дерево и магический ингредиент простым маггловским клеем? Да и склейка мне не нравится — половинки держатся кое-как. Надо по-другому.              На этот раз для эксперимента я решил попробовать только один вид древесины. Снова перебрал все палочки — дубовая на ощупь была приятнее прочих, да и потяжелее, основательная такая.              Сделал ещё одну цельную заготовку и на этот раз всё-таки решил воспользоваться помещением кружка — наверняка там найдётся что-то для тонкой работы по дереву. Майкл согласился провести меня туда тихонько, пока никого нет, и помочь просверлить маленькое отверстие в палочке со стороны рукоятки. Всё прошло на удивление просто и быстро — дрель Архимеда и настольные тиски идеально справились с задачей.              Сложнее всего было добыть достаточно своей крови. Колоть пальцы не хотелось — маловато будет, да и больно. Так что я волевым решением исцарапал в саду руку, набрав немного крови в пузырёк. Заодно появился повод сходить к медсестре — мисс Беккет, она всегда аккуратно обрабатывала ссадины и даже давала леденцы, если было совсем больно.              Итак, капнуть в отверстие кровушки, ещё немного. Волос, наверное, тоже не помешает — пусть будет, хуже не сделает. Главное, чтобы эта штука не рванула у меня в руке… Сверху ещё крови, и чем бы заткнуть отверстие? Я огляделся и отломил маленькую щепочку от той же ветки — подошло идеально. Ну и капельку клея сверху, для надёжности.              Палочка была готова. Я взял её в руку и прислушался к ощущениям — дерево приятно холодило пальцы, и только. Никаких искр, волн и прочих спецэффектов, как в лавке Олливандера.              На всякий случай я снова проскользнул в чулан. Вздохнул, собрался с мыслями и прошептал:              — Люмос.              На кончике палочки зажёгся яркий белый огонёк.              Он горел ровно, не мигая, освещая весь чулан. Тени от швабр заплясали по стенам, а я смотрел на этот свет и глупо улыбался.              — Нокс. — огонёк послушно погас.              — Итак, пёрышко, ты — следующее. — я снова направил палочку. — Вингардиум Левиоса!              Перо слегка дрогнуло и немного отлетело, будто от дуновения ветра. Не совсем то, что надо, но это не важно — главное, работает!              Я откинулся на мешки и уставился в потолок. Неужели я и вправду через четыре года поеду в Хогвартс?              ***              После того как в чулане зажёгся первый осознанный Люмос, мир для меня окрасился в иные тона. Всё вокруг словно приобрело второе дно. Даже Хендерсон перестала меня бесить. Ну подумаешь, опять пропесочила в очередной раз, когда я нарушил её чувство прекрасного. Оценки не занижает и ладно. У неё свои развлечения, у меня — свои. И мои были куда интереснее.              Моим главным полигоном оставался чулан под лестницей. Я прибрал там угол, притащил старую подушку и маленький ящик, на котором можно было сидеть. Первые бракованные палочки я ещё раз безрезультатно испытал и потом сжёг во время очередной прогулки в парке.              Сначала я просто отрабатывал то, что у меня хотя бы получалось, — Люмос и Левиосу. Пробовал делать огонёк тусклее или ярче и добился того, что сила света менялась в зависимости от намерения. Правда, я обнаружил, что у меня, оказывается, есть проблемы с концентрацией: стоило немного отвлечься или увести мысль в сторону, заклинание прерывалось. Пришлось учиться держать эту мысль как бы «фоном».              С Левиосой было немного сложнее — требовалась не только концентрация, но и зрительный контакт. Я таки смог нормально поднять перо в воздух и, если не отвлекался, даже перемещал по чулану, указывая направление палочкой.              Я пробовал колдовать вплоть до чувства усталости. После часа тренировок руки дрожали, глаза слипались, а внимание распылялось, как после нудных занятий по арифметике – обычное детское утомление. Но странного ощущения «опустошения», как после парты, не было. Магия будто бралась не из меня, а откуда-то ещё, а я был просто проводником. Или я был слишком мал, чтобы исчерпать свой запас. Я не знал и не мог позволить себе проверять — вдруг рухну без сил прямо в чулане, и кто меня потом найдёт? А что со мной сделает Грейнджер — даже представлять не хотелось.              Иногда меня пробивал холодный пот: а что, если я себе наврежу? Что, если магическую систему ребёнка нельзя перегружать в таком возрасте? Ведь в Хогвартсе учить детей магии начинают только с одиннадцати лет… Слишком мало информации. Я следил за собой: не кружится ли голова, не тошнит ли, не болят ли глаза. Пока всё было в порядке, но лёгкая тревога оставалась.              Воодушевлённый своими «успехами», я решил замахнуться на другие заклинания из канона. Агуаменти далось мне на удивление легко: достаточно было указать палочкой в стакан и произнести заклинание, представив результат в мыслях. Пробовать на вкус не решился, но интересно то, что ни через день, ни через неделю вода не пропала (не считая естественного испарения) — я специально спрятал стакан в шкафу в своей комнате, чтобы проверить.              Получается, что Агуаменти — это не трансфигурация, а своего рода призыв?              Любопытно и страшно вышло с Репаро. Я откопал старого и целого солдатика из старых игрушек, отломил ему голову и попытался всё это починить. Простая вербальная формула и целеуказание не работали, и тогда я залихватски крутанул палочкой какую-то петлю, в конце указывая на игрушку.              — Репаро! Ох, ты ж… — Бабахнуло так, что мне показалось, это слышал весь приют. Игрушку разорвало на мелкие кусочки, и не знаю, каким чудом мне ничего не попало в глаза. — Зараза… Ну нафиг, больше никаких непроверенных жестов!              После неудачи с Репаро к заклинанию Алохомора я подходил с лёгким опасением и осторожностью. Правда, для этого пришлось выбраться из своей берлоги и идти искать запертую дверь для экспериментов. Я старался не делать лишних движений палочкой и тщательно представлял себе нужный результат. На четвёртый или пятый раз замок щёлкнул. Я замер. Неужели? Закрыл дверь, попробовал снова — опять щелчок. Работало!              Где-то через полгода после первого Люмоса я вдруг почувствовал это.              Я сидел в чулане, закрыв глаза, и пытался поймать то самое ощущение, которое было в момент заклинания. Тёплое покалывание в пальцах, лёгкий холодок вдоль позвоночника, чувство, будто внутри натягивается струна. Я не колдовал, просто сидел и слушал себя.              И вдруг понял: вот она. Где-то глубоко, в солнечном сплетении, пульсировала едва заметная искра. Она не грела и не жгла — просто была. Я попытался мысленно до неё дотронуться — она отозвалась лёгким толчком. С этого дня я начал «медитировать». Я садился поудобнее, закрывал глаза и пытался удержать в голове это чувство.              ***              Конечно, я не мог всё время прятаться. Школа требовала внимания, друзья — общения, а воспитатели — присутствия. Они со временем заметили мою возросшую отстранённость и попытки избегать коллектив, так что мистер Грейнджер даже вызвал меня к себе в кабинет разбираться в причинах.              — Джон, ты как?              — Нормально, сэр.              — Я слышал, последнее время ты стал… замкнутым и всё время дичишься других детей. У тебя есть проблемы? Кто-то из старших тебя задевает?              Я замотал головой.              — Нет, сэр, всё хорошо. Просто я много думал о будущем… Экзамены «11+» уже через пару лет, а я хочу попасть в хорошую грамматическую школу.              Он посмотрел на меня долгим взглядом. Видимо, не поверил.              — Ясно. Если что-то случится — ты знаешь, где мой кабинет. А пока можешь идти на ужин.              Я кивнул и выскользнул за дверь с облегчением.              А ведь с образованием надо будет что-то решать… Я вовсе не хочу ограничиваться магическим миром, когда в обычном столько возможностей. Да и деньги, которые я планирую заработать, ни в каком Гринготтсе не получишь. Магия — это здорово, но жить я хочу в большом мире.              А ещё скоро начнется война. Я прекрасно помню, в какое время живу и под чьи знамена сейчас начинают стекаться идейные маги. Становиться показательной мишенью для Пожирателей смерти мне совсем не хочется. И в Орден Феникса записываться — тоже. Геройствовать, пытаться кого-то спасти? Увольте. Прозвучит крайне эгоистично и цинично, но пусть маги сами разбираются со своими проблемами.              После выпуска из школы просто затеряюсь в обычном мире и приступлю к своим планам по экспресс-заработку и постройке фундамента для комфортной жизни. А магия мне в этом поможет. Главное – взять от Хогвартса всё, что он способен мне дать.              Ладно, это все лирика и дела будущего. А пока стоит сосредоточиться на настоящем, частичкой которого в том числе оставались мои друзья.              Ребята не торопились выпускать меня из нашего трио: то Майк мог вломиться в спальню и потащить в парк гулять или запускать бумажного змея, то Диана вытаскивала нас обоих пройтись по набережной … И я шел. На этих прогулках я по-настоящему отдыхал и переставал прокручивать в голове очередные планы.              Я же со своей стороны пинал Майкла с уроками и старался своим примером увлечь детей учёбой. Ведь от скорого экзамена зависит, в какую среднюю школу они попадут, а мне всё-таки хотелось для друзей лучшего.              ***              Когда нам исполнилось по девять, Диана прибежала к нам с сияющими глазами.              — Мне письмо пришло! От папы! Он возвращается в Англию!              Мы с Майклом переглянулись.              — То есть… совсем? — осторожно спросил Майкл. — Заберёт тебя?              Диана моргнула. Радость на её лице сменилась растерянностью.              — Я… не знаю. Он не написал. Просто сказал, что скоро будет здесь.              Лето она провела с отцом. Мы увидели её только в сентябре, когда она вернулась в приют, — хмурая, недовольная, с новым портфелем и твёрдым выражением лица.              — Он уплывает обратно, — отрезала она, не дожидаясь вопросов. — Говорит, дела. А я остаюсь.              — Но почему? — не понял Майкл.              — Потому что он меня не понимает! — вспыхнула Диана. — Он думает, что я должна учиться, быть послушной, а потом выйти замуж за сына какого-нибудь его знакомого. А я не хочу! Я буду художницей, и мне всё равно что он хочет!              Мы с Майклом переглянулись. Спорить было бесполезно — Диана кипела.              — Ну, художница так художница, — осторожно сказал я. — Только для этого тоже учиться надо, между прочим. А если ты разругаешься с отцом, то тебе нужна будет хорошая работа, чтобы нормально жить. А картины можно рисовать в качестве хобби. Или попробовать стать иллюстратором — это тоже художник, но за деньги.              Диана задумалась. Похоже, такая мысль ей в голову не приходила.              Неожиданное заявление Дианы, кажется, задело что-то и в Майкле. Через пару дней он подошёл ко мне с таким видом, будто собирается признаться в страшном секрете.              — Джон, а ты знаешь, кем был мой папа?              Я пожал плечами. Майкл никогда не рассказывал о родителях.              — Юристом. Солиситором. Он работал в Сити.              — Ого.              — Я тоже хочу, — выпалил Майкл. — Хочу быть как папа.              Я посмотрел на него с уважением. Неужели наш раздолбай наконец решил взяться за ум? Только вот юридическое образование…              — Знаешь что, — сказал я. — Для этого нужно очень хорошо учиться. Особенно английский и историю, а в средней школе еще и латынь. Ты уверен, что справишься?              — Сложно… - насупился Майк. – Но постараюсь!              И с этого дня его будто подменили. Он перестал тратить всё свое свободное время на игры и засел за учебники. Диана сначала смеялась, но потом привыкла. Он старался изо всех сил, а я помогал ему с уроками и объяснял то, что было непонятно.              ***              Где-то в это же время я начал тренировать левую руку.              Идея пришла случайно: я уронил палочку и поймал её левой. И подумал — а что, если правая будет занята? Или вдруг я её сломаю? Надо уметь колдовать любой рукой.              Левая слушалась отвратительно – Люмос зажигался тускло и неохотно, а Вингардиум Левиоса вообще не работал — жест не получался, и перо даже не дёргалось, к счастью, без разрушений. Я начал тренироваться каждый день: просто махал карандашом левой рукой, пытаясь повторить нужное движение.              Через месяц тренировок я мог зажечь Люмос левой почти как правой и криво левитировать перо. К десяти годам я мог сносно повторить любой жест левой рукой так же, как и правой. Не амбидекстрия конечно – писать левой у меня по-прежнему не получалось, но как страховка сойдет.              А еще, мне было любопытно, смогу ли я использовать заклинания без слов – чисто с помощью жеста и намерения. Люмос-то ладно, а вот Левиоса в моем понимании открывала интересные перспективы – это ведь почти телекинез. Потренировать немного и можно будет силой мысли двигать предметы вокруг себя! А чем еще заняться до Хогвартса? И я пытался, как в трансе, почувствовать искру и повторить заклинание невербально, для начала хотя бы с помощью жеста.              И у меня начало получаться. Было такое чувство, что я не просто отдаю команды, а действительно веду магию, направляю её своей волей. Не знаю, почему про такое не писали в книгах и не описывали в фильмах, но чувство было действительно волшебное.              Постепенно эта искра в солнечном сплетении перестала быть чем-то, что нужно искать в медитации. Она стала постоянным фоном, который я чувствовал всегда и везде: на занятиях в школе, делая уроки в приюте, гуляя по улицам Лондона. Я начал воспринимать свою магию не как что-то чужеродное, а как дополнительный орган чувств.              Правда, опыты показали, что палочка — это не просто прихоть канона, а чертовски эффективный фокусирующий инструмент. Без неё магия вела себя как дым или туман… если можно так выразиться. Она вырывалась из меня и тут же перемешивалась с окружающим воздухом, теряя плотность и рассеиваясь в пространстве прежде, чем успевала обрести форму. Чтобы создать тот же Люмос простым волевым усилием, мне приходилось концентрироваться втрое сильнее, а свет получался в виде тусклого мерцающего комочка, замирающего в метре от меня. О том, чтобы швырнуть заклинание через всю комнату без проводника, не могло быть и речи — потери энергии были просто колоссальными.              Но я не сдавался. Если нельзя бить на расстоянии, нужно научиться сначала работать вплотную. А там, глядишь, и до джедайского "веса нет" дойдем.              Я превратил левитацию без палочки в свою ежедневную рутину. Передвинуть стакан по столу, не касаясь его пальцами, поправить одеяло, подтянуть к себе упавший карандаш — я тренировался на мелочах, стараясь сделать эти движения такими же естественными, как вдох и выдох. Я хотел, чтобы магия стала моей "третьей рукой" — невидимой, бесплотной, но абсолютно послушной. Разумеется, старался всё это делать без лишних свидетелей или, хотя бы, незаметно для окружающих.              Голова болела нещадно — результат запредельного ментального напряжения и цена за попытку сфокусировать волю без палочки. Каждый раз, когда я заставлял предмет сдвинуться, мне приходилось буквально удерживать в уме приказ для целого объема магии, которым я этот предмет обхватывал. Про контроль и говорить нечего – хорошо если карандаш двинется в верном направлении, а к хрупким вещам я даже не прикасался после того, как разбил один стакан. Свои страхи по поводу чрезмерного напряжения и опасности для здоровья я давно забросил — если есть возможность получить и развить преимущество, то этим надо пользоваться.              Снизить нагрузку получилось, когда я перестал пытаться действовать грубой силой. Вместо этого у меня стало получаться напитывать объект своей силой – это снимало необходимость контролировать весь объем магии, необходимый для манипуляций с предметом. Оставалось сосредоточиться только на тонкой нити, связывающей меня с ним и, собственно, необходимой для отдачи приказов.              Иногда, засыпая, я пытался прощупать пространство вокруг. Мне было любопытно, смогу ли я почувствовать чужую искру — в воспитателях, в других детях, животных или деревьях. Но мир за пределами моего тела казался почти мертвым. Лишь изредка, когда кто-то из взрослых проходил совсем рядом, я улавливал смутное возмущение воздуха, какой-то серый шум, лишенный четкости. Возможно, в обычном мире магии было слишком мало, или же мой "приёмник" был еще слишком слаб, чтобы различать тонкие вибрации жизни.              Впрочем, для приюта и этого было более чем достаточно. Я учился контролировать поток, расширять этот узкий пока еще канал, и с каждым месяцем искра внутри отзывалась на мой зов всё охотнее.