Радуга над Иафахом

Формула белого

Просыпаться я в последнее время даже полюбил, но только не сейчас, когда Шурф уехал в длительную командировку с инспекцией дальних филиалов Ордена. Сегодня он свирепствовал в Кумоне, поэтому предупредил меня, что никаких разговоров у нас быть не должно. Там народ такой, Безмолвную речь подслушивает легко. Как только появится возможность, он сам пришлёт мне Зов. До сих пор не прислал, значит, ещё вкушает тамошние меда. Он вообще-то сладкое любит, но не до такой степени, чтобы всю еду заливать мёдом. Сейчас часа два до полудня, небось давно позавтракал и возится с бумагами. Или совещание какое-нибудь проводит. Мы с ним никогда вдвоём в Кумоне не были, хотел бы я посмотреть, как он царственно возлежит на уладасе! Величественное зрелище должно быть, куда там ихнему Халифу. Я бы любовался и вспоминал, как он недавно… мне… Я фыркнул и перекатился на его сторону постели. Подушка уже давно не пахла его волосами. И простыня холодная. Я собрался было протяжно вздохнуть, но сам засмеялся. Тоже мне, девушка солдата! Весь извёлся в разлуке с сердечным дружком. Никуда он от меня не денется. И вообще мы договаривались с Нумминорихом встретиться в Управлении примерно в это время. Позавтракать можно будет и там, а вот в бассейны занырнуть пора. В комнате для омовений я ненадолго завис, пытаясь представить, какие бассейны предложили Великому Магистру в столице нег и наслаждений. Золотых завитушек точно нет, здесь их не жалуют. Скорее всего, бассейны там огромные и благовония для воды какие-нибудь экзотические. Может, он мне привезёт попробовать? За этими размышлениями меня и застал Зов Нумминориха. Я вылез из бассейна, вырядился в светлое лоохи, которое мне подобрал Шурф дюжины две дней назад, и шагнул в Управление. Джуффина на месте не было, Нумминорих сказал, что они с сэром Кофой куда-то ушли, приняв серьёзный и таинственный вид. Ну и ладно, мы и без шефа знали, что делать. Уже три дня мы наблюдали за интересным сновидцем. Ничего дурного он, правда, не делал, чинно гулял по городу, ярко мерцая всем силуэтом, а потом спокойно исчезал: видно, просыпался в своём Мире. Но Нумминорих пришёл в неистовое состояние из-за его запаха. Его наш нюхач различал хорошо, но говорил, что он, то есть запах, был какой-то обманный. Как эхо в горах: кажется, что зовут тебя из одного места, а это, оказывается, не звук, а отзвук, а источник вообще в другой стороне. Великолепный штатный нюхач Тайного Сыска раньше ни с чем подобным не встречался, был полон азарта и погибал от любопытства. Больше всего наш клиент любил резиденцию бывшего Ордена Потаённой Травы. Во всяком случае, там его запах был самым стойким. Нумминорих кружил по заброшенной территории между деревьями, присаживался на скамьи, перебегал с места на место, бормотал что-то себе под нос и не меньше дюжины раз заявлял мне, что это запах холода. Я переспросил: «Холод?», потому что стоя рядом совершенно ничего не ощущал, но Нумминорих только досадливо поморщился: «Да нет же, какой холод? Запах холода!» Из Управления мы с Нумминорихом перешли сразу в заросший сад бывшего Ордена Потаённой Травы. Думали, что придётся ждать. Я уже достал сигареты, но мой напарник схватил меня за руку: – Вот он! Сновидец сидел так близко от нас, что даже я различил необычный для Ехо запах: морозной свежести. Выглядел он лет на тридцать пять по земным меркам, был очень даже привлекателен и держался уверенно. – Я ждал вас, господа. Ничего не скажешь, необычное поведение для сновидца! Мы быстренько совершили ритуал знакомства (сновидец попросил, чтобы мы звали его Горм) и приготовились слушать. Я отчётливо чувствовал сильного мага, необычного, но совсем не опасного. – Мне хотелось бы остаться в вашем Мире навсегда, по-настоящему. Желательно в этом городе, но настаивать не буду. Я знаю, что технически это возможно, знаю даже, что существуют прецеденты – быстрый взгляд на меня, – но могу ли я рассчитывать на ваше содействие? Нумминорих повернулся ко мне. Я уловил: «Можно? Я – за!» Во всяком случае, стоит попробовать. По словам нюхача, у нас такого вообще ещё не было. Шурфу этот дядька точно понравится. Сильный маг из другого Мира – это же мечта! Вцепится обеими руками. – Сэр Горм, я вижу, вы хорошо осведомлены. Да, я пришёл сюда из другого Мира, но к тому моменту у меня уже было где жить и работать в Ехо, меня ждал наставник, скоро появились друзья. Если вы твёрдо решили перебраться к нам, то вам лучше поступить в единственный наш магический Орден – Семилистника. Вы сильный маг, и Орден даст вам возможность реализоваться в этом качестве. Хотя мы не знаем, как в вашем Мире обстоят дела с магией. Возможно, у вас и там не было с этим проблем. О как! Сам не заметил, как заговорил в стиле а-ля сэр Шурф Лонли-Локли. Смешно немножко. Но вряд ли случайно. Горм кивнул. Ну да, мужик хорошо подготовился. – Я очень надеялся на это, господа Тайные Сыщики. Никакого вздоха облегчения, улыбки или выражения благодарности. Такая сдержанность точно придётся по душе Шурфу. Но за него ничего обещать всё же нельзя. – Вы понимаете, что сами мы этот вопрос решить не можем. Поступление в Орден – компетенция Великого Магистра, который сейчас в отъезде. Наше мнение – это только наше мнение. Великий Магистр будет в Ехо не раньше, чем через дюжину дней. Мы можем только представить ему вас. А сейчас нам лучше последовать за вами в ваш Мир и разбудить вас там, чтобы знать, где вас искать. На всякий случай. Спокойный ответ: – Я готов, господа. Как вы это сделаете? Я ведь сплю. Нет, определённо отличный мужик! Наступило время Нумминориха. Просияв, он взял меня за руку, кивнул Горму и шагнул куда-то вглубь парка.

***

Спящий на высокой кровати Горм, или кто он тут, был немного старше, чем тот, кого мы видели в Ехо. Худой, черноволосый, бледный. Я осторожно тронул его за плечо. Он тут же открыл глаза, угольно-чёрные, без блеска, спокойно сказал: – Получилось. Замечательно. Давая ему возможность подняться с постели, я отвернулся и тут только заметил, что Нумминорих стоит у большого незанавешенного окна и не дыша смотрит в него. Я подошёл и едва не вскрикнул, а ведь человек вроде к другим Мирам привычный. За окном раскинулось настоящее ледяное царство. Огромный город из льда и снега, похожий на трёхмерный морозный рисунок на стекле, сонно мерцал радужными пучками белого цвета. Снежные пальмы, снежные дома, причудливые исполинские кристаллы невиданной красоты, голубоватые извилистые дороги. И никого. Как бы здесь смотрелся Шурф! Этот город – как будто самовольно оформившаяся суть его безупречной белизны. Как только он появится в Ехо – сразу же сюда вместе со мной! Хоть во сне. Может, это вообще его сон? Или мой сон о нём? Я с изумлением оглянулся на Горма. Он уже стоял позади нас. – Можно было ожидать, что это зрелище впечатлит вас, господа. Нумминорих кивнул: – Да, ничего не скажешь. И совсем не похоже на то, в чём существуем мы. Этот Мир – весь такой, сэр Горм? – Не весь и не всегда. Вы, вероятно, почувствовали местную магию. Для вашего Мира она действительно нехарактерна. Здесь мало жителей, все довольно могущественны. Наша магия направлена на создание красоты. Точнее, её воплощение. Другие места на нашей планете не менее прекрасны, но совершенно не похожи на то, что вы видите перед собой. Многие века здешние маги занимаются именно изучением красоты. Красоты как категории, абстракции, воплощая её каждый по-своему. Сравнивают её проявления, пытаются вывести общие законы, определить её суть. Связывают с индивидуальностью мага. Различают и сближают категории красивого и прекрасного. Больше ни на что здешняя магия не способна. Я не сомневаюсь, что теперь вы поняли, почему мне таким желанным показался ваш Мир. Нумминорих рассмеялся. Ну ещё бы нам не понять! – Да, много сладкого вредно не только для зубов. Что же, сэр Горм. Вы можете погулять в нашем Мире или в своём, как хотите, приезда Великого Магистра ждать недолго. – Благодарю вас, господа. Надеюсь ещё встретиться с вами.

***

Я шагнул туда, где можно было обсудить всё это, поэтому мы ожидаемо оказались на крыше Мохнатого Дома. И я ожидаемо закурил. – Мир, населённый философами-практиками, – задумчиво протянул Нумминорих. – Действительно, здорово. Но лет через триста изучения красоты пожалуй что и захочется в Джубатыкский фонтан. Я фыркнул. – Точно. Но Шурф будет в восторге. Время, как это часто бывает при путешествиях через Хумгат, прошло здесь без нас. Уходили мы примерно в полдень, а сейчас на небе уже загорались первые звёзды. В рассеянном свете Ехо сверху казался похожим на яркий калейдоскоп. «Сэр Макс, ты, я чувствую, нагулялся между Мирами. Хорошее дело. Однако советую тебе сейчас подойти ко мне в «Серебряные ключи». Тебя здесь ждёт сюрприз из Кумона». Сэр Кофа как всегда вовремя. Что за сюрприз? Что-нибудь от Шурфа? Может, он сам? Да нет, не может быть, чтобы он вернулся, ничего мне не сказал, а сразу пошёл в трактир! – Нумминорих, тут Кофа в трактир зовёт. Какие-то «Серебряные ключи». Ты пойдёшь? Я уже поднялся с крыши и поспешно поправлял лоохи. – Нет, Макс, спасибо, я лучше домой. Фило Зов прислал, ждёт к ужину. – Ладно. А где эти самые Ключи, не знаешь? – Знаю. Это на Жареной улице, в самом конце. Недавно открылся. Мы торопливо распрощались, и я шагнул к дверям трактира, на которых был изображён огромный ключ из белого металла. Кофа уже сидел за столиком у окна. Один. Не то чтобы я так уж надеялся увидеть Шурфа, но вдруг? Мастер Слушающий ухмыльнулся, глядя на мою физиономию. Тоже мне, слушающий-подслушивающий. Сюрприз из Кумона оказался просто новым блюдом, в котором как-то по-особенному сочетались традиции Кумонской и Шиншийской кухни. Как на мой взгляд, так ничего особенного. Ну, хоть не сладко, и то спасибо. От Шурфа ничего не было, да и с чего бы это он стал пересылать мне подарки через Кофу? Подавив дурацкое разочарование, я принялся рассказывать о нашем путешествии в белый Мир. Кофа таких разговоров не уважал, слушал вполуха, но я не сомневался, что он всё запомнит. – Вот, ну я и думаю: Шурфу точно понравится. Прямо как для него создано! А если там и книги какие-то найдутся, вообще здорово будет! Представляю, как он обрадуется! В это время принесли десерт: почему-то копчёный окорок, обложенный печёными яблоками. Кофа оживился, отрезал солидный кусок и положил на мою тарелку. – Ты только попробуй, – вклинился он в мой темпераментный монолог. То, что я принял за окорок, оказалось шоколадным тортом со взбитыми сливками. Действительно вкусно. – Так вот, – не мог остановиться я. – Думаю, что мы с Шурфом в этот Мир сходим, как только он вернётся… – Сэр Макс, – невежливо перебил меня Кофа. – Я всё понимаю, сам был молодым и глупым, но всё же не до такой степени. Ты можешь говорить о чём-нибудь, кроме сэра Шурфа? И не смотри на меня так. Я всё понимаю. Наш Великий Магистр – мужчина импозантный, головы кружить умеет. Я хотел было обидеться, но подумал, что на правду обижаться глупо. Действительно, не могу. Впрочем, если сделаю значительное усилие, то наверное получится говорить о чём-то другом. Например, о … Я задумался. – Ты закончил? – Кофа усмехнулся и поднялся из-за стола. – Мне надо ещё зайти в «Белую овечку», это далеко, а вашими Тёмными Путями я шастать не люблю, сам знаешь. Кофа ушёл. Я постоял на узкой улочке со странным названием Жареная, раздумывая, погулять ещё или идти домой. Ночь наступила роскошная, полная пьяных весенних запахов и шороха тёплых ветерков в кронах молодых деревьев. Я уже решил пройтись до самого Мохнатого Дома, потому что в этой месте я бываю редко и почти ничего здесь не помню, но увидел, как за углом плеснулось на ветру чьё-то белое лоохи. Мне показалось, что я попал под ливень кипятка. Нет, ну совсем спятил! Какой Шурф, откуда он тут возьмётся?! И я шагнул прямо домой, потому что если он и появится, то только здесь. В гостиной никого не было. Я спустился к бассейнам. Почему-то после путешествий между Мирами всегда хотелось смыть с себя чужие запахи. Я сбросил лоохи и уже начал спускаться по ступенькам к воде, как различил слабый ЗАПАХ. Какие бассейны! Бежать до спальни было далеко, и я рванул туда Тёмным Путём. Шурф лежал в нашей постели с книгой в руках. Волосы влажные после купания. Он сказал бы – «омовения». Белая скаба натянута на широких плечах. Глаза открыто улыбаются. Губы чуть приоткрыты для меня. – Шурф. Я глупо улыбался. – Шурф, ты как тут оказался? А твоя инспекция? А Кумон как же? Грозный Великий Магистр отложил книгу и похлопал ладонью по постели рядом с собой. – Кумон от меня никуда не денется. А вот на тебе… как это ты однажды сказал… белый свет клином сошёлся.

Голубой

Тайное значение

Макс осторожно освободился из моего захвата и подошёл к окну. Рукам сразу стало прохладно и захотелось заполнить образовавшуюся пустоту. Но это я не уставал держать его в руках всегда: нетерпеливого, разгорячённого или уставшего, как сейчас. А он бледнел от моих слишком долгих ласк, расслабленно откидывался на постель, медленно остывал, с трудом удерживая глаза открытыми. Я давал ему отдохнуть, привычно успокаивая себя неспешным дыханием. Он сам подавал знак к продолжению: взглядом, касанием, напряжением, откровенными словами.       До сближения с ним я почему-то думал, что он будет стеснительным. Предвидел, как буду доводить его до состояния, при котором он забудет обо всём. Нужды в этом не возникло: Макс неожиданно оказался очень пылким и восхитительно бесстыдным. Его бесстыдство действовало на меня сокрушительно, потому что имело иную природу, чем в нашем Мире. У нас не принято стесняться тела и его желаний, к этому привыкают с детства, и раскинуться перед любовником нормально: так просто технически удобнее, и только. Макс вырос в Мире, где собственного тела стыдятся, и его откровенность имела совершенно иную природу. Когда он, не отрывая от меня глаз, с тягучей улыбкой сгибал и широко раздвигал колени под моим взглядом, это сносило мне голову, мгновенно уничтожало, испепеляло столетиями выпестованную сдержанность. Он получал от одного этого такое удовольствие, что я иногда давал ему возможность насладиться им сполна: не прикасался к нему, только смотрел на то, что он делает с собой, и мы оба распалялись до долгого рыка.       Но сейчас Макс подошёл к окну как был, без одежды, по иной причине. Никому другому, кроме меня, здесь он показываться обнажённым не стал бы. Окно смотрело во двор Кофейной гущи, там часто ходили и посетители кофейни, и Триша с Франком, но Шамхум – особое место, здесь видно и слышно только то, что надо, и кому надо. Сейчас видеть через открытое окно обнажённого Макса не мог никто. Как и в более откровенные моменты, например, когда я укладывал его грудью на подоконник, он высовывался почти по пояс и коротко вскрикивал от каждого толчка. Я с удовольствием прилагал все усилия, чтобы сдерживаться он не мог. Даже если бы знал, что его слышат. Я остался в постели и снизу любовался чётким силуэтом на фоне яркого голубого неба. Длинные волосы вспыхивали на солнце рыжеватым, даже золотистым цветом. Длинная шея, сильный разворот плеч, тёмные соски с покрасневшей от моих пальцев кожей вокруг них. Наверное, Макс красив, но тут я объективно судить не могу. Для меня – неотразим, конечно.       Он посмотрел на меня через плечо, едва заметно усмехнулся, повернулся в профиль. Всё пространство позади него занимало голубое небо Шумхума, как глубокий, наполненный смыслом фон старинного портрета. Внезапно мне стало очень легко, как бывало перед полётом. Тело ещё помнило это ни с чем не сравнимое ощущение. Я совершенно точно ничем себя не выдал, но Макс почувствовал перемену моего состояния, как чувствовал всегда. Он, правда, говорил, что так стало получаться только после Обмена Ульвиара, но я уверен, что он ошибается. Так было всегда.       Он резко повернулся лицом, так что отросшие волосы взметнулись над плечами, посмотрел вопросительно, шагнул ко мне. В окно хлынула чистая густая голубизна; пришлось задержать дыхание. – Что?.. – Почему здесь голубое небо, Макс? – Тебе нравится? – Очень. Я думал об этом раньше, и мне казалось, что это у тебя получилось само собой, как воспоминание о твоём прежнем Мире.       Он сел рядом со мной, опершись на спинку, потянулся за сигаретами на прикроватной тумбочке. – Ага.       Я с непроницаемым видом глядел на него. – Ой, прости.       Он протянул мне уже зажжённую сигарету. Курить вместе с ним – отдельное удовольствие. Особенно мне нравится ночью, когда мы молча лежим рядом, соприкасаясь плечами и смотрим на вспыхивающие в темноте красные огоньки. – Что – ага?       Он отозвался задумчиво: –Вот я и думаю. Хороший у тебя вопрос. Я раньше об этом не задумывался вообще, голубое и голубое, таким оно мне приснилось. Как в прежнем Мире, это да. Там, конечно, не всегда такое. А здесь всегда. Вот ты спросил, и я этим вопросом задался. Здорово у нас на двоих получается: моя спонтанность и твоя склонность к анализу. Мне нравится.       Макс щелчком пальцев уничтожил окурок, внимательно посмотрел на меня. Мне показалось, что он хочет меня поцеловать, но почему-то сдерживается. Я приподнялся на локте и сам поцеловал его в уголок губ. – Не помешает мыслительному процессу? – Нисколько. Даже стимулирует.       Он улыбнулся так, как улыбался только мне, я это точно знал. – Так вот, даже поверхностный анализ привёл меня к такому выводу. Этот Город мне только снился, а воплотился здесь, когда мы с тобой как супружеская пара поехали в Кеттари. Там уже было голубое небо тогда, ты помнишь?       Я задумался, припоминая. – Да, голубое, всё так. – Я его уже начал делать, этот Город, для нас с тобой. О деталях я не думал, уж о цвете неба точно. Всё само собой получалось. Ты вот мне не веришь, а зря. Действительно само. Откуда-то из моего подсознания вылезало и воплощалось, ну правда же! Мне белое небо Ехо очень даже нравится, могло и здесь получиться такое. Или розовое, тоже красиво. Любое. А голубое – это точно из моего прежнего Мира, но не столько из-за неба тамошнего, не так уж часто оно бывает таким чистым. Там голубой цвет много чего значит. Но самое такое известное – мечта. О самой любимой мечте, смой красивой и желанной так и говорят: «Голубая мечта». Что-то настолько прекрасное, что почти недосягаемое. Есть ещё голубой цветок. Не в природе, хотя в природе голубые цветы там есть, конечно, а в книге одной. Голубой цветок – это что-то запредельно прекрасное, и его нужно долго искать. Неизвестно даже, есть ли он на самом деле. Но у каждого человека должно быть что-то, о чём он мечтает, такой вот голубой цветок. Есть ещё голубая птица. Про неё говорят иногда – синяя, но можно и голубая, в языке, на котором эта книга написана, синий и голубой называются одним словом. У меня, я думаю, потому и небо здесь получилось таким. Я же тебя здесь ждал. Кстати, там ещё говорят: «Голубые города». – Город-мечта? – Ну да, только я до этого нашего разговора так бы никогда не сказал. Знал бы ты, насколько у нас все эти слова затёрты! Настолько, что и говорить мне как-то даже неловко, а вот смотреть на это небо и любить тебя здесь – дело другое. Понимаешь? – Вроде понимаю. Для меня эти слова затёртыми не выглядят, но я тебе верю. Давай так: мы об этих штампах забудем, пускай у нас строятся свои ассоциации: голубое – то, что для нас двоих вместе. Хорошо?       Макс хохотал так, что я понял – о каком-то значении голубого цвета он мне не сказал.

Утренний жёлтый

      Я ещё по-настоящему не проснулся, как ощутил не глазами, потому что они были закрыты, не кожей, а не знаю уж чем, всем собой, наверное, что сквозь медового цвета шторы в великомагистерскую спальню начало пробиваться солнце. Я сколько раз ворчал, зачем в его спальне окна выходят на восток, самый сладкий утренний сон портят. Шурф сначала отвечал, что не он выбирал помещение для спальни, так до него было, потом – что он тут всё равно ненадолго, а в последнее время стал только хмыкать, иронично глядя на меня.       Я уже улыбаясь открыл глаза и увидел, как вся спальня неспешно заполняется рассеянным золотистым светом, в котором плавают не пылинки, ещё чего, а как будто частицы света, крошечные янтарные точки. Я сфокусировал взгляд на спящем рядом Шурфе. Он во сне сбросил одеяло и повернулся спиной. Длинный, белокожий, сейчас он был весь окутан медовым утренним солнцем, даже чёрные распущенные волосы отливали рыжим, вспыхивали бронзой. Плечо со следом от моего позавчерашнего укуса под моим взглядом теряло чёткие очертания, как будто было вылеплено из свежего воска. Он весь словно растворялся в солнечном неярком свете. Наверное, мне так казалось, потому что он был совсем близко, во сне впечатался в меня всем длинным голым телом, тёплым, почти горячим со сна. Моя рука лежала у него на бедре, ноги переплелись так, что надо было основательно пошевелить ими, чтобы разобраться, где мои, но я разбираться не стал, а уткнулся лицом ему в шею, чувствуя носом и щекой биение пульса. Задницей он прижимался к моему животу, и я моментально отозвался.       В ответ на мою полусонную возню пальцами Шурф слегка подался ко мне, задышал чаще. Я немножко отстранился, чтобы войти, потом прижался тесно к спине, замер, давая ему время привыкнуть, но мне показалось, что если я сейчас не начну двигаться, то мы оба снова задремлем в рассветном сонном сиянии, прямо вот так, соединившись. Поэтому осторожно, потихоньку начал раскачиваться. В полусне я особенно не чувствовал вокруг почти ничего, только сладкую негу, разливающуюся от низа живота всё шире и сильнее. Шурф не двигался навстречу, и мне это нравилось, потому что всё как будто получалось само собой, заполняло не только нас, наши тела, но и всё тёплое неподвижное пространство большой великомагистерской спальни. И мы в нём плавали, плавились, нежились, пока наслаждение не достигло пика, разряжаясь не ослепительным взрывом, как обычно, а давая невозможно сладкое ощущение предельной полноты и удовольствия. И от этих моих движений, и вообще ото всего. От жизни в целом, наверное.       Шурф только сдержанно выдохнул, изливаясь на простыню. Мы немного полежали неподвижно, потом Шурф сделал движение, пытаясь повернуться ко мне. Это он, можно сказать, из вежливости, хотя знал, конечно, что со мной церемонии не нужны. Просто многолетняя привычка, джентльменский навык не поворачиваться спиной «после всего». Я удержал его обнимающей рукой. Точнее, не то что прямо удержал, а сделал знак: лежи-лежи, ничего, подремлем ещё. Он послушался.       Но мы не подремали, а уснули крепко и надолго. Проснулся я, почувствовав, что Шурф встаёт с постели. Яркое солнце рассеянным из-за занавесок светом заливало всю спальню, Шурф расправлял плечи, сиял в этом свете всеми оттенками янтаря: от кремового на плечах и животе до светящегося изнутри цвета тёмного мёда в волосах. Он несколько секунд смотрел на меня и заговорил впервые за это утро: –Ты весь золотой.       А потом, чуть улыбнувшись, спросил: – Ну, что, распорядиться мне, чтобы приготовили другую спальню?       Я помотал головой. Пусть останется так.

Рыжая история. Оранжевый

– Всё имеет свою причину, как бы ни казалось странным и непредсказуемым на первый взгляд.       Это Шурф важно, непререкаемым тоном сообщил в ответ на мой вопль о том, что незачем снова выдёргивать сигарету у меня изо рта, вот же полная пачка лежит. Вообще-то он прав, о том, почему он это делает, нетрудно догадаться даже постороннему человеку, стоит только приглядеться, как он обхватывает губами фильтр. Но это частный случай, а вообще можно и поспорить. – Нет, Шурф, не может быть. Слишком скучно. Принцип причинности – это, конечно, очевидно, но я читал, что нет доказательств его универсальности. Должны же быть исключения. – Возможно, они и есть, но я склонен считать, что отсутствие видимой причины означает только то, что она просто ещё не найдена. – Ну, есть же области, где этот принцип действительно не работает. Например вот: почему я тебя полюбил? – Это как раз имеет вполне ясную и видимую причину: потому что я несравненно великолепен. И ещё чрезвычайно хорош, – серьёзно произнёс Шурф. – Ты хорош для всех одинаково, объективно, но полюбил-то тебя один я! – Ну почему же один… – Ой, Шурф, хорош прикалываться! Ладно, допустим, я неудачный пример привёл. Но вот… что бы такое вспомнить… вот почему у нас рыжие считаются все поголовно красавцами? В моём бывшем Мире наоборот, там даже так говорят: «Я что, рыжий, что ли?», то есть хуже других. И цирковые клоуны раньше назывались просто Рыжий, то есть смешной. Шурф внимательно выслушал меня и покачал головой: – Я давно понял, что некоторые установления и обычаи твоего бывшего Мира, мягко говоря, лишены логики. Очевидный опыт доказывает, что это совсем не так. Впрочем, пусть это останется ещё одной неприятной странностью Мира Паука. У нас же на этот вопрос имеется вполне обоснованный ответ. Возможно, это лишь миф, но мифология, как тебе известно… – Стоп! Лекция по мифологии – в следующий раз. А сейчас просто расскажи историю про рыжих.       Шурф испепелил окурок и оперся на откинутые назад руки. – Ты не торопишься? Об этом в двух словах не расскажешь. – Даже если бы торопился, всё равно все дела бы отложил, чтобы тебя выслушать, – заверил я Шурфа. Он с усмешкой покосился на меня, но никак не прокомментировал моё заявление, а начал рассказ: – В очень древние времена, ещё при первых Королевских династиях, небольшую часть Угуланда населяло племя женщин, предпочитающих обходиться без мужчин. Это были не то что суровые воительницы, подпускающие к себе мужчин только для зачатия детей. Впрочем, мужчин они действительно использовали именно так, но не ненавидели их, не воевали с ними, просто держались подальше. И так случилось, что одна из них (её имя сохранилось – Рэа), во время охоты подняла редкостно красивого лиса. Он был очень крупный, ярко-рыжий, насыщенно-оранжевый, с белыми кончиками лап и хвоста. Она уже собралась убить его ради чудесного меха, но лис заговорил с ней: – Сохрани мне жизнь, женщина. Я не просто лис, я из народа оборотней, но из-за старинного заклятия могу становиться человеком не когда захочу, а лишь один день в году. Как видишь, я владею языком и сознанием человека. Мне известны старинные магические секреты оборотней, и я могу когда-нибудь пригодиться тебе.       Лис говорил учтиво, его пышный рыжий мех сверкал на солнце, он поднял лапу, как будто приглашая собеседницу подойти и познакомиться с ним ближе. Женщина, очарованная его красотой, погладила лиса, села с ним рядом на лесную траву и стала расспрашивать о жизни лис-оборотней. За беседой они не заметили, как наступил поздний вечер. Лис проводил свою новую подругу до опушки и сказал, что будет ждать её на той самой поляне, где они встретились, каждый вечер на закате. Через несколько дней она пришла, надеясь, что друг не обманул и будет там. Увидев её, лис сразу же бросился к ней, ластился, протягивал рыжую лапу, улыбался и тыкался лбом в её ноги. Женщина принесла ему какое-то угощение, и они снова допоздна просидели под деревом. Так и повелось. Они встречались, разговаривали, играли, вместе купались в реке, лис водил её в красивые, обильные ягодами и орехами места, неизвестные людям. Он издалека показал ей свой замок на высоком холме, в котором жил, когда становился человеком.       Однажды женщина пришла на их поляну в условленный час, но увидела не лиса, а красивого рыжеволосого мужчину в необычной широкой одежде. Она полюбила его с первого взгляда. Мужчина признался ей, что тоже полюбил её всем сердцем, едва взглянув. Они провели вместе ночь, но наутро тайный муж попросил женщину уйти до первых лучей солнца, не оглядываясь. Она выполнила его просьбу и не взглянула назад, только услышала топот лисьих лап. Через положенный срок женщина в лесном замке родила лисёнка, такого же крупного и яркого, как отец. Во время родов с ней рядом были лисицы-оборотни, молчаливые, но умелые. Ребёнок остался с ними и отцом, а мать навещала его каждый день.       Через год, встретившись со своим возлюбленным ещё раз, женщина родила рыжего мальчика. Она растила его в своей деревне, но часто водила в лес, где он мог играть со своим братом-лисёнком. Так и повелось. У этой любящей пары рождались то лисята, то человеческие дети, которые привыкли считать друг друга братьями и сёстрами, единым народом. Прошли века. В жизни людей многое изменилось. Племя женщин теперь не было обособленным, мужчины и женщины жили вместе, строили города, возделывали землю, воевали, растили детей, но одно осталось неизменным: люди считали лис своими родственниками и никогда не охотились на них. Раз в год они устраивали общий праздник.       Но вот однажды судьба распорядилась по-своему: к власти пришёл Король, ненавидящий чародейство и оборотничество. Он настаивал на том, что люди – высшие существа, и негоже им брататься с лесным зверьём. Как и любая жестокая и бессмысленная идея, она нашла поддержку. Приспешники Короля тайно подготовились и во время очередного общего праздника внезапно напали на ничего не ожидающих лис, пришедших увидеться с родственниками-людьми и повеселиться с ними. Много лис тогда погибло, но некоторым удалось спастись в лесной чаще. Королевские воины щеголяли в одежде, сшитой из рыжих лисьих шкур. Однако Король не успокоился: верные ему воины устроили охоту на рыжих людей – потомков лис. Погибло много ни в чём не повинных людей, и народ наконец возмутился. Король был изгнан, бессмысленные и жестокие убийства прекратились, но лисы не вернулись к людям. Они не забыли предательства: на поселения бывших братьев оборотней обрушились многочисленные несчастья. Пропала дичь в лесах, в реках не стало рыбы, земля несколько лет подряд не давала урожая. Наступила страшная засуха и голод, начались эпидемии неизвестных болезней. Люди пытались найти лис, чтобы повиниться и спросить, чем они могут заслужить прощение, но лисы больше не показались им. Пришлось людям покинуть обжитые места. Леса опустели. Через несколько лет после переселения на новые земли Угуланда беды оставили разрозненные племена потомков лисиц.       Подробности этой истории были забыты народом, они остались в единственной рукописи, хранящейся сейчас в библиотеке Иафаха. Осталось лишь одно: особое почтение к рыжим людям, даже если они уже совсем никакого отношения не имеют к древним лисам-оборотням. Рыжие до сих пор считаются безусловными красавцами, баловнями судьбы. Их сексуальная привлекательность сохраняется долгие века, она как будто имеет целью компенсировать произошедшие в незапамятные времена убийства лис и людей – их потомков.       Шурф замолчал. Я закурил третью сигарету подряд. – Вот мне сейчас стало жалко, что эта история вообще произошла. Если только это не миф. – Может, и миф, – задумчиво проговорил Шурф. – Но я склонен полагать, что это всё же исторический факт. Хотя в истории человечества есть много более кровавых и жестоких происшествий, вспоминать об этом первом братоубийстве очень неприятно. Да, и стыдно.       Я вздохнул. – А в какой день это произошло? Ну, это первое убийство лис-братьев? Ты не знаешь? – Не знаю, – не двигаясь, ответил Шурф. – Датировки там нет, даже приблизительной. – Тогда знаешь что? Давай вот каждый год в этот день… Какой сегодня день? – Двухсотый. – Давай каждый двухсотый день вспоминать про это и устраивать трапезу из оранжевых продуктов. В честь погибших лис. Мне кажется, если их потомки, хоть и дальние, об этом как-нибудь узнают, им это понравится. Даже если не узнают, всё равно.       Солнце уже клонилось к закату. Шурф поглядел на пылающий горизонт и кивнул: – Хорошо. Только где же мы сейчас найдём что-то оранжевое? Я даже сразу и не вспомню, что у нас есть и где. Вроде только пумба… – Не вопрос, – успокоил его я.       Через десять минут мы с ним уже раскладывали на скатерти в оранжевую и белую клетку морковь, оранжевые перцы, апельсины, хурму, мандарины, абрикосы, манго и персики. В форме для запекания красовался тыквенный мусс. Посередине стоял прозрачный кувшин облепихового морса. – Красиво, – резюмировал Шурф, оглядывая нашу огненно-рыжую трапезу. – Наливай. Я налил душистый морс в высокие прозрачные стаканы, протянул один Шурфу, и тут мне показалось, что за спиной раздалось негромкое лисье фырканье.

В двух шагах от тумана. Серый

      Франк смотрел понимающе и даже немного сочувственно. Ни понимание, ни сочувствие мне точно не было нужно.       Я повернулся лицом к туману. Серые клоки клубились за садом, просачивались между деревьев, то скрывая, то словно выталкивая их мне навстречу. В рассеянной дымке погасали синие и жёлтые Тришины цветы. Щенки тумана появятся к вечеру. Я никогда не спрашивал, как туман порождает этих зверьков. Вряд ли даже Франк знает. Да мне и всё равно.       Стояла абсолютная тишина. – Это ведь не только вход в Хумгат?       К Франку я не повернулся, хотя понимал, что он ни в чём не виноват. Голос его прозвучал серьёзно и мягко: – Конечно нет, Макс. Только небытием это тоже назвать нельзя. Хотя тебе известно, что он может безвозвратно поглощать что угодно и кого угодно. Ты уже использовал его в этом качестве. Впрочем, и как Хумгат тоже. И в том и в другом случае это проход. - Для каждого свой? – Разумеется. У каждого свой путь и здесь, и там. – Франк кивнул на непрозрачную, непроходимую, невесомую, колышущуюся серую стену. – Но не забывай, Макс, что это твой Город. Чтобы его понять, тебе надо прислушаться только к себе. Или не только.       Я понял, о чём он. О ком. – Впрочем, с тобой говорить об этом излишне.       Звука шагов совсем не было слышно, но я знал, что Франк ушёл. В кофейню, наверное. Или нет. Я просто стоял и смотрел. Думать мне было не о чем, решать тоже уже нечего. Шурф не подходил ко мне близко и не оставался со мной наедине после того, что я сказал ему. Даже не думал, что могу так художественно выражаться. Само получилось. Три дня назад, а может, не три. Здесь точно не скажешь, да и неважно. Я вот так же стоял, смотрел на бесшумную дымку, подкрадывающуюся прямо к моим ногам, и оба сердца у меня колотились сильно, ровно и громко. Он подошёл сзади, слегка прошуршал мантией по серой от росы траве, глубоко вздохнул у меня за спиной. Я повернулся, потому что больше не мог его не видеть – сколько уже можно? Он на меня смотрел, и глаза у него были такие серые, как прохладный туман ранним утром над невидимо плещущей под ним холодной рекой. И такие же влажные. Я подумал, что любому сердцу этого достаточно для того, чтобы разорваться. Я вбирал его в себя всего, со всем, что я знаю и чего не знаю в нём, и он всё понимал. А я вобрал его наконец и сказал: – Ты как сумерки после дождя.       И сразу понял, что не надо было это говорить, потому что он же всё понимает про меня и про этот чёртов туман. Но не сказать не мог. Он молча тогда ушёл. А я сделал то, что должно – два шага.

***

      Шурф беседовал с Франком, убедительно демонстрируя полную заинтересованность. Я сидел рядом с Меламори, всей кожей со вздыбленными волосками чувствуя её напряжённость. Впрочем, для этого находиться рядом было совсем не обязательно: разлитое в воздухе напряжение отчётливо различалось просто на слух, как электрические разряды. Во всяком случае, мне так казалось.       Шурфа я всё время молча звал, и он приходил чуть ли не каждый день. Впрочем, может, мне так казалось – каждый день, потому что без него никаких дней не было. Только при нём я начинал думать, что ещё не всё решено, точнее – ничего не решено, всё не решено. И не мог ему рассказать о том, что видел там, за туманом. Там всё, в том числе и я, было настолько другим, что никаких здешних слов для этого я просто не знал. И ещё я с болезненной, отчаянной, абсолютной убеждённостью понял: не затем я прошёл Тихий Город, чтобы вернуться в исходное положение. Возвращение в Ехо было бы отступлением на исходные позиции. Что мне там делать? Продолжать службу в системе Госбезопасности? Сделать там завидную карьеру, заняв место облегчённо вздохнувшего Почтеннейшего Начальника? А что, мечта провинциала: пробиться в столицу, получать немереные деньжищи за славные подвиги, спасать Мир от злодеев и купаться во всеобщем обожании.       Но там, за туманом, был другой я и другая жизнь. Что Ехо? Маленький тихий уголок бесконечной Вселенной. И магия… Тот я, что вырвался из посмертия Тихого Города, в Ехо уже не помещался. Я честно попробовал. Ладно – Мохнатый Дом едва не развалил, но когда увидел, как созвездия, на которые я любил смотреть с теперь уже исчезнувшей крыши, меняют форму, удрал подальше. Пусть живут. Без меня им лучше.

***

      Шурф пил чай с мятой и разговаривал с Франком. А я сидел рядом с Меламори и любил его. Я это точно знал, хотя раньше с другими ничего такого не чувствовал. Даже близко. А теперь любовь звучала во мне, как музыка, которую я тоже никогда не слышал. Всё так: «… одной любви музЫка уступает, Но и любовь – мелодия». Эта мелодия расширялась во мне, разрывала изнутри на мелкие, как ноты, куски, и были в ней и боль, и наслаждение, и всё это было невыносимо. Вот так сидишь, тело твоё производит какие-то движения, мимика работает, голос звучит, а на самом деле вместо целого тебя есть только эта адская смесь боли, счастья и музыки.       Мне было совершенно не интересно, откуда это вдруг взялось, когда началось, почему вдруг так случилось, что я полюбил Шурфа Лонли-Локли, Какая, к чёрту, разница? Главное, чувств во мне было столько, что я едва мог их чувствовать и одновременно дышать.       Шурф тоже любил меня. Так же, если не больше. Он ни разу ничем себя не выдал, но я это точно знал. И вот мы сидим в кофейне, разговариваем и помираем от любви и отчаяния.       Скоро мне пора будет уходить. Я уже попрощался почти со всеми, остался один Нумминорих. Выполню свой долг учителя, покажу ему, как путешествовать между Мирами, он придёт, уйдёт, и всё. Там, за туманом, мне, конечно же, будет чудесно. Я всё забуду рано или поздно. Не бывает вечной любви, она пройдёт. Точно пройдёт. Надо просто перетерпеть сейчас, пока я – это ещё я.       Шурф, продолжая что-то говорить, поднялся со стула. Приветливо улыбнулся Трише, кивнул Франку. Тот не ответил. В зале повисла непонятная тишина. Все смотрели на меня. Ждали чего-то. Я встал, не чувствуя ног, двинулся к нему и выговорил: - Я тебя провожу.       В саду у самой кромки тумана я повис на нём и заплакал. И тут же почувствовал, как Шурф сжался у меня под руками и перестал дышать. Надолго. А потом спокойно оторвал от себя, вытер мне щёки ладонями и ровным голосом сказал: - Поплачь. Будет легче.       Шурф исчез за туманом. Объясняться с ним не обязательно: он понял, что если я плачу, значит, всё решил. И я послушался его: плакал, сидя на границе между Мирами, но легче мне не становилось.

***

Нумминорих ушёл, а я даже не вернулся в Кофейную гущу. Никогда не любил прощаний, обещаний и положенных в таких случаях слов. Туман не двигался, не наступал, не отступал, давая мне возможность решиться. Мне не было страшно, я знал, что ТАМ ослепительно прекрасно. И что я привыкну к этому ослепительному своему настоящему. Куда я денусь.       Чудесные города Ехо и Шамхум остаются позади. Я их уже не очень-то жалел. Найдутся другие, не хуже. Если не найдутся – создам. Два шага в туман – и всё. Но я почему-то не мог. Бывают такие вещи, что не по силам никому, даже Вершителям. Серые сумерки после дождя. «Серые глаза – рассвет…». Как он весной около Хурона стоял по грудь в тумане.       Боль стала невыносимой, надо было немедленно что-то делать, потому что терпеть вот это я больше не мог. Всему есть предел. Я глубоко вдохнул, приложил руку к груди и почувствовал биение только ОДНОГО сердца. Значит, второе осталось тут, в Шамхуме. Навсегда. Ну что же, это выход. Он будет приходить в Шамхум, так что куда я ни денусь, как ни изменюсь, моё сердце всё равно осталось с ним. Я улыбнулся и легко сделал два шага. Туман окружил меня со всех сторон, далеко впереди разрежаясь и отсвечивая тёплым жемчугом. Я это определённо уже где-то видел. Ну да, серый цвет – это же единение чёрного и белого.

Орган для шестого чувства. Чёрный

      – Никогда не задумывался об этом, – Шурф расслабленно подкидывал мою ладонь на своей. За незавешенным окном светилась короткая летняя шамхумская ночь, лунная, звёздная, похожая на предрассветные сумерки. – В других Мирах я тоже всегда хорошо вижу в темноте. Это свойство зрения, в Угуланде все умеют. Я привык. – Ты видишь в темноте разные предметы, которые тебя окружают. Ну и людей, конечно, и всё остальное. А если темнота ничего не скрывает? Просто темнота, и всё? Как Хумгат, например? Там же темно.       Ночь была тёплая, к тому же покрывало мы запинали в изножье кровати, так что я раскинулся на смятой простыне во всём своём естестве. Шурф вытянулся рядом на боку, с удовольствием разглядывая меня. Как будто никогда не видел. – В Хумгате не темно. Там ничего нет, поэтому видеть нечего. К тому же вроде и тебя нет. Так что даже если бы было на что смотреть, то некому и нечем.       Я потянулся к прикроватной тумбочке за тришиным крапивным лимонадом. За то время, что мы с Шурфом здесь валяемся, то есть часа за два с лишним, он совсем не нагрелся, остался таким же холодным, каким она вынесла его нам из погреба. – Хочешь?       Шурф, не отрывая от меня глаз, покачал головой. Я с лёгким стуком вернул на тумбочку пустой стакан. – Знаешь, Шурф, в моём прежнем Мире есть невидящие люди, они либо рождались такими, либо теряли зрение от болезни. Тамошние знахари без магии мало что могут. Я общался с некоторыми, ну, не знахарями, а… – Я понял. – Так вот, они говорили, что не видят, но чувствуют цвета. Например, им неприятно находиться в комнате с тёмными стенами. Или когда они гладят чёрно-белую кошку, например, то чувствуют руками, пальцами, разницу между чёрной и белой шерстью. Они не могли объяснить, как. В Хумгате тебе нечем чувствовать, а ты всё равно чувствуешь. Когда мы с тобой вместе туда заходим, я всё равно ощущаю, что ты рядом, хотя ни тебя, ни меня там нет. Но тут другое: если человек не видит, то остальные его чувства гораздо более тонкие. Запахи они слышат лучше, звуки. По колебаниям воздуха, например, и по звуку шагов могут понять, кто вошёл в комнату. Наверное, ты тоже такой же, ну, приблизительно. Помнишь, мы менялись телами? Я понял, что ты гораздо богаче чувствуешь мир вокруг, чем я. – Я, разумеется, тоже помню, как был в твоём теле. Да, ощущения от окружающего мира у тебя тусклее, кроме эротических переживаний. Там у нас примерно одинаково. Но вообще-то я всё-таки не могу чувствовать цвет руками. Было бы интересно. Надо как-нибудь попробовать. В принципе-то это ведь возможно.       Шурф задумался. – Знаешь, мне кажется, я смогу почувствовать руками красный цвет. И голубой. Белый, пожалуй, тоже… Надо будет в ближайшее время заняться экспериментами. Хотя терять зрение ради такого опыта мне всё же не хочется.       Но меня уже несло. – Так это и не обязательно! Можно на время. Или просто глаза завязать. – Я тоже подумал о повязке на глаза, но мне кажется, будет мешать понимание того, что темнота существует только для тебя, а на самом деле вокруг светло. – Можно найти где-нибудь абсолютную темноту? – В нашем Мире точно нет. Если мы закроемся в каком-нибудь подземном помещении, их под Иафахом достаточно, через какое-то время глаза привыкнут и можно будет разглядеть стены и мебель. И друг друга, конечно. – Тогда наколдовать темноту. Ты можешь? – Ни разу не пробовал, но опять же в принципе это возможно. Даже временную потерю зрения можно устроить, но мне не хочется даже временно. – Ой, мне тоже, знаешь ли! Как-то тревожно, хоть и будешь знать, что скоро это пройдёт.       Шурф откинулся на спину, притянул меня к себе. – Хочешь попробовать? Пожалуй, это можно устроить. Только пойдём сначала в бассейн во дворе, ладно? Триша спит, а Франк ушёл на всю ночь.       Вода в бассейне немного остыла после солнечного дня, было приятно плескаться между ныряющими отражениями звёзд и луны, смывать с себя трудовой пот и липкие брызги на животе, бёдрах и щеках. Потом мы лежали на воде, глядя в небо, потом прошли по мокрой от росы дорожке во флигель. – Здесь будем? – деловито спросил я у Шурфа. – Тебе никакое оборудование не нужно? – Здесь. Не нужно, – последовательно ответил Шурф, пристально глядя на меня. Я устроился на кровати, но Шурф неожиданно не лёг рядом, а сел в кресло под окном. – Готов?..       Темнота накрыла меня осязаемо, как нечто материальное. Покрывало, например. Она не была похожа ни на что, Я никогда не был в космосе, хвала Магистрам, меня туда не заносило, но я думаю, да почти уверен, что там совсем другая темнота. Жуткая чёрная пустота миллиардов световых лет всё равно не бесконечна. Там есть Миры, потрясающие воображение, ужасные, прекрасные, смертоносные, но они там есть. Я уверен, что почувствовал бы их, не знаю как и чем. Как я однажды почувствовал подземный невидимый дворец Его Величества. Я про него ничего не знал, но во время наших с Шурфом прогулок по дну Хурона я почувствовал какую-то громаду впереди и слева. Шурф тогда сказал, что мне удалось его в очередной раз удивить. Я спросил, какой это дворец, видел ли он сам его, ведь, наверное, какими-нибудь заклинаниями можно сделать его видимым. Шурф снова удивился, но теперь уже моей недогадливости. "Он не зачарован, Макс. Он невидим. Таково его природное свойство. Как же можно его увидеть?" Я и не видел, но чувствовал. Он был невидим, но он был. Вот и в космической темноте я почувствовал бы громады галактик, даже непостижимо далёких.       А сейчас мы с Шурфом в своём флигеле в Шамхуме, он сидит в кресле у противоположной от меня стены, никуда не делся. Просто не шевелится, а дышит он почти всегда бесшумно. Я собрался уже осторожно подойти к нему, потому что между нами был только прикроватный торшер, если я на него налечу, то ничего страшного. Я перевёл дыхание, набираясь храбрости, покрутил головой и вдруг понял, что совершенно потерял ориентировку. Сейчас я даже дверь не смог бы найти. Не имел никакого понятия.       Так, надо просто сосредоточиться. Ну и что – темнота? Не пустота же. Целую минуту я сидел неподвижно в полной тишине, а потом ветерок за окном пошевелил ветки груши. Гладкие плотные её листочки задвигались на длинных ветках, слабый запах созревающих плодов долетел сквозь шорох. Груши наливались сладким немного терпким соком, кожица была ещё зелёной, плотной, мякоть слишком крепкой, но запах уже характерный, грушевый. Ага, значит, окно слева от меня: с той стороны почувствовалось голым плечом слабое шевеление воздуха за окном, хотя в комнату ветер не проникал.       Окно у противоположной от кровати стены. Да, от постели шло ощутимое тепло, как будто меня трогали руки оттуда, с той стороны, или накрывали одеялом в полусне. Пустое пространство в ногах кровати было именно пустотой, даже какой-то разреженной. Правильно, там никогда ничего не было, мы там даже и ходили редко, ни мебели, ни ковриков. Только в лунные ночи на полу лежал прямоугольник зеленоватого света. Когда я вставал ночью, то старался на него не наступать, как будто мог поплыть в нём, в этом свете. Так мне казалось, но особенно я в свои ощущения не вслушивался, не то что сейчас. Правда, Шурф однажды попал в это пятно света. Но я тогда на него смотрел. Он на секунду осветился так, словно стал каким-то другим. Тень от него тогда вытянулась на слабо освещённой стене. Но он быстро вернулся ко мне в постель, я и не вспоминал потом никогда. А сейчас вот что-то пришло в голову.        Шурф по-прежнему не шевелился, интересно, нарочно затаился или тоже вслушивается в свои ощущения? О чём-то он думает? В такой полной темноте и тишине я не слышал ни дыхания его, ни шелеста скабы, но услышал что-то такое… Нет, я не слышал и не видел ничего, конечно. Я чем-то чувствовал, каким-то органом, который при свете, даже слабом, у меня оставался в нерабочем состоянии, а сейчас включился. Но я чувствовал, потому что другого определения этому не знал, биение его сердца, ток крови, движение мыслей. Осознавал совершенство. И это чувство было настолько ярко, сильно, горячо, что заполнило меня так, как не заполняли привычные ощущения до этого момента. Мне казалось, что если я сделаю небольшое усилие, то услышу его мысли. Но я равнодушно отвернулся от такой возможности. Вполне реальной.       Я встал и уверенно пошёл к нему. Он тоже встал мне навстречу, перехватил прохладными руками, осторожно поцеловал в висок. Темнота исчезла, наша комната вернулась во всей своей простоте. Ночной свет заполнял её таинственно и ярко. Шурф заглянул мне в глаза, секунду помедлил, а потом молча кивнул. Всё равно слов для того, чтобы об этом рассказать, мы пока не знали.

Сквозь магический кристалл

      Сам не знаю, чего я ждал от второго Обмена Ульвиара. Я, конечно, обещал Шурфу, что мы можем меняться сколько захотим, в любой момент, пожалуйста. Так что сейчас, когда Шурф пригласил меня к себе в Иафах, я был готов и к этому, охотно согласился, ни о чём не спрашивая, но в его кабинете сразу заметил и сжатые губы, и как-то по-особому, опасно блестящие глаза. Держался он как всегда спокойно и сдержанно, но мне хватило. Шурф был раздражённым и уставшим. Заметно было чуть-чуть, но мне хватило. – Что, довели? – посочувствовал я, принимая из его рук кружку с камрой.       Вместо ответа Шурф пристально посмотрел на меня, вздохнул и свободно откинулся на спинку дивана. Напряжение, и без того еле видное, совсем перестало чувствоваться. – Если ты заметил моё состояние, то вопрос на сегодня снят. Глядя, как вытянулось моё лицо, он поспешил с уточнением: – Поверь, я совсем не хочу таким способом возбудить твоё любопытство и дополнительно интриговать тебя. Сейчас всё объясню.       Шурф неожиданно открыто улыбнулся, что совершенно не вязалось с содержанием его речи: – Последние дни в Ордене выдались напряжёнными. Ничего страшного, просто то ли отрицательные эмоции накопились в таких количествах, что перешли границу, в пределах которой я легко справлялся с ними, то ли я просто устал. Я не хочу анализировать своё состояние, что, кстати сказать, тоже говорит не в его пользу, просто мне захотелось произвести с тобой Обмен Ульвиара. Разумеется, я могу справиться и без этого, и не сказать, что это потребовало бы от меня каких-то неимоверных усилий. Просто захотелось прогуляться с твоей Тенью, если ты, конечно, не против. Мне вспомнилось твоё любезное предложение после предыдущего ритуала, и я решил узнать, остаётся ли оно в силе. Само собой, если ты расположен к этому и имеешь время. Но если ты заметил моё не совсем уравновешенное состояние, то мы сегодня воздержимся. Неизвестно, какие последствия могут быть. Моё раздражение передастся тебе, а это… взрывоопасно.       Шурф уже почти улыбался. Я подождал немного, не скажет ли он ещё чего-нибудь интересного, но он молчал. – А знаешь что, давай меняться. Мне интересно. И не волнуйся, я в твой самоконтроль верю. Только Джуффина предупредить надо. Я на службе не то что загружен, но мало ли что у него на уме.       Шурф чуть заметно кивнул и замер молча, видимо, договаривался с моим шефом. Честно сказать, я ожидал, что он будет сопротивляться, уверять меня, что ничего страшного с ним не происходит, можно и даже нужно подождать, а потом сдастся. Но тут же понял, что это на него моё присутствие успокаивающе подействовало. Надо же, обычно бывает наоборот! Но если он успокоился, то зачем тогда Обмен? Ага, ясно: просто хочется. Мне внезапно стало весело. «Просто захотелось» для Шурфа не было поводом для действий в последние лет сто. Может, это моя Тень после первого же Обмена сбила его с такой скучной позиции?        Шурф продолжал безмолвный разговор, а я пялился на него. Голубой кант, идущий по низу и по борту его мантии почему-то не мешал мне воспринимать её как белую. То ли привык я видеть его в мантии Истины, то ли просто этот великомагистерский кант не имел для него большого значения, вот я его как будто и не замечал. Шурф сверкал белизной, как айсберг; безупречные складки на мантии напоминали грани ледяных глыб. – Я не сомневался, что сэр Джуффин отпустит тебя, хотя я не стал подробно останавливаться на причинах, по которым мне понадобилось совершить ритуал. Впрочем, ему, я думаю, объяснения не нужны.       Шурф встал и вопросительно поглядел на меня: – Посидишь здесь? Я ещё не всё приготовил, потому что не был уверен в твоём согласии. Точнее, в том, что ты сможешь помочь мне. Хотя свеча готова, а это самое трудоёмкое в подготовке.       Свеча Фиттеха выглядела несколько иначе, чем в прошлый раз. Это была почти прозрачная призма. Шурф поставил её посередине комнаты в подвалах Иафаха, где мы и решили колдовать. Точнее, колдовать будет он, а я присутствовать.       Мы сели на пол по обе стороны свечи. Шурф осторожно поднёс пальцы с пляшущими над ними огоньками. Особый запах, приманивающий Тень, я ощутил сразу же. Он был не похож ни на какой другой, иномирный, волнующий.       Из полутранса меня вывел сдержанный голос Шурфа: – Смотри на свечу, Макс.       Насколько я помнил по прежнему Обмену, ритуал это долгий, так что придётся поскучать. Но я почему-то волновался. Наверное, примерно знал, что меня ожидает. Хотя в этот раз всё может оказаться по-другому. Я сначала смотрел на огонь, яркий, но не слепящий, потом перевёл взгляд на саму свечу и едва не вскрикнул. Взгляд через призму всё изменил. Передо мной был не айсберг, а радуга. Силуэт Шурфа не потерял очертаний, но состоял теперь из ярких переливов от красного до фиолетового. Каждый цвет был прекрасен по-своему, а все они вместе были… белым. В школе физика, мягко говоря, не была моим любимым предметом, но опыт, преломляющий белый цвет сквозь призму, увиденный в учебном фильме, произвёл на меня огромное впечатление. Не знаю уж, почему. Наверное, предчувствие. Потому что скучная монохромность Шурфа раскрылась передо мной во всей своей сложности и многосоставности. Не то что совсем раскрылась, но показала свою сложность.       Разумеется, я давно знал, что мой лучший друг далеко не однозначен и кристально ясен, но сейчас видел это своими глазами. Что скрывает каждый из цветов? Что делает зримым для меня? Вот этот насыщенный красный? И сверкающий жёлтый? А глубокий фиолетовый? Магистры, как красиво!       Я смотрел на радугу, думая о том, что в каждом цвете проявляется какая-то грань личности Шурфа Лонли-Локли. Мне хотелось бы это понять, но имею ли я право на такое глубокое вторжение? Понял ли он, что я сейчас вижу, и как относится к этому? Следует ли мне рассказать об этом? Пока я раздумывал, Шурф вскочил на ноги, посмотрел на меня сверху и рассмеялся. Силуэт его, смещённый в сторону от призмы, снова стал белым, но теперь я уже не мог видеть его по-прежнему. –Догадываюсь, что именно ты увидел, и рад за себя. Я тебе не нужен прямо сейчас? Если нет, то я пойду прогуляться. Если понадоблюсь – пришли зов, хорошо?       От самой двери он обернулся и почти серьёзно сказал: – Да, и никаких объяснений от меня не жди. Всё сам.       Я ещё немного посидел, глядя на место, где только что стояла полностью сгоревшая призма. Что он имел в виду? Должен ли я что-то вспомнить или то, что скрывают цвета, составляющие личность моего друга, будет раскрываться мне постепенно? В любом случае это увлекательно. Надо немного подумать и сходить на Муримах, пожалуй. Всё-таки это место живых радуг. Правда, мы вдвоём с ним никогда ещё не были. Ну, тем лучше, тем лучше. Значит, всё впереди.

Случай, когда радуга – это просто радуга

      Джуффин вызвал меня ещё до начала рабочего дня и с озабоченным видом сразу же пригласил в свой кабинет. Не дожидаясь, пока я сяду за стол, на котором в этот раз не было ни камры, ни печенья, заговорил: – Вот что, друг мой, сегодня у тебя дело не сказать, чтобы очень уж трудное, но определим так: деликатное. Предупреждать тебя о том, что никто не должен этого знать, я думаю, излишне. Просто подчеркну: никто значит именно никто. Болтать ты, конечно, любишь, но не разбалтывать чужие секреты.       Я встревожился. Джуффин говорил немного напряжённо. Видать, дело и правда необычное. – Наше Величество, Макс, попало в крайне щекотливую ситуацию. Две дюжины дней назад из Шиншийского Халифата прибыла большая делегация для официальных переговоров о браке Гурига VIII с одной из принцесс. Ты сам знаешь, как наше Величество относится к такой перспективе, попытки уже предпринимались, и весьма настойчивые, но Король был твёрд. Однако в этот раз двор настроен решительно. Династии нужен наследник. Предполагаемый брак с Шиншийской принцессой – весьма выгодная в политическом отношении партия… Джуффин поглядел на меня и махнул рукой: – Не буду вдаваться в подробности, тебе их знать не нужно. Достаточно того, что в этот раз отказ Гурига может повлечь не катастрофичные, конечно, но серьёзные неприятности для всего Соединённого Королевства. Его Величество не привёл ни одного аргумента, обосновывающего его отказ, кроме «Не хочу», а этот довод, может, и кажется веским тебе, но никак не двору. Ни нашему, ни Шиншийскому. Словом, Гурига взяли в оборот. За ним внимательно следят, поэтому его поведение должно быть безупречным, иначе будет… В общем, лучше не надо. Ему, разумеется, не угрожают, но лучше не выяснять, что будет.       Я кивнул: – Я хоть и не знаток этих придворных тонкостей, но слышал про такое: «Жениться по любви не может ни один Король». – Ну почему – ни один? Бывают исключения. – Джуффин побарабанил по столу пальцами. – Впрочем, не о том речь, и времени у нас мало. Так вот, как раз накануне вечером к Гуригу явился Тёмным Путём его давний дружок, соскучившийся в разлуке. Про Шиншийскую делегацию он, конечно, знал, но благоразумие не является его сильной стороной, хотя надо отдать ему должное: этих самых сторон у него и так вполне достаточно. – Рогро Жииль, что ли? – догадался я. – Он самый, – кивнул Джуффин. – Так вот, до вчерашнего дня он спокойно, или не совсем, не знаю, как, да и неважно, проводил время то на Умпоне, то в редакции. Однако слухи о вероятной женитьбе Короля его, видимо, взволновали, и он неожиданно, без предупреждения, устроил себе свидание. То есть с Гуригом-то он поговорил на безмолвной речи, спросил, где он, один ли, но больше ничего не уточнил и неожиданно явился перед ним во всей своей красе. Порадовать хотел, я думаю.       Я фыкнул. Джуффин в ответ досадливо пожал плечами. – Сэр Рогро весьма умён и хитёр, но ничто… такое вот ему всё же не чуждо. Так что не Король был инициатором несанкционированного свидания. Сэр Рогро проник в замок Рулх, изменив облик, хотя удивительно, что ему и это-то удалось. А вот дальше всё пошло не так. Шиншийцы, бдящие за нравственностью жениха, очевидно, оказались не способны к сочувствию в сердечных делах кому бы то ни было. Его быстро вычислили, и сейчас нашему монарху грозит серьёзный скандал. Которого, как ты понимаешь, лучше не допускать. – Ну, а я-то тут с какого боку? – удивился я, и без того перегруженный впечатлениями. – Дело в том, Макс, что вывести сэра Рогро из замка Рулх обычным порядком невозможно, за этим внимательно и пристрастно следят очень и очень неслабые колдуны. И некоторые уже руки потирают в предвкушении большого шума вокруг монаршего дома. Не имеющий наследников Гуриг весьма уязвим в этом отношении. Последний представитель династии, знаешь ли. Тёмный же Путь из Королевской резиденции открыт только – подчёркиваю! – Королям и Вершителям. Гуриг находится под строгим контролем, он не сможет вытащить своего пылкого дружка даже в пригоршне, его моментально раскусят. Так что твоя задача тебе ясна? – Не то чтобы, – откровенно признался я. – Это я должен пройти в замок Рулх Тёмным Путём и увести оттуда сэра Жииля? – Ну, вот, а говоришь, тебе что-то неясно. – Но как я могу это сделать? – Что ты заладил: как да как? Я откуда знаю? Я не Вершитель. Но некоторые детали уже оговорены: ты пройдёшь по проложенному для тебя Пути в Голубую гостиную. Там тебя встретит камердинер Его Величества сэр Гласси и объяснит дальнейшие действия. Отведёшь не в меру страстного парня подальше на Муримах, на радужную поляну, понял? – Вроде, понял. – Ну, а раз понял, чего сидишь? – невежливо поинтересовался Джуффин. – Ладно. Откуда Путь-то начинается? – спросил я. – Поработаю ещё и Купидоном. – Каким ещё Купидоном? – Это такой крылатый покровитель влюблённых… – начал было объяснять я. – Ай, не морочь мне голову! – отмахнулся Джуффин. – И не мели лишнего. Купидона какого-то придумал!       Я хотел было возразить, что это вовсе не я придумал, но вовремя заткнулся, заметив серьёзный взгляд шефа. – Я постараюсь, сэр Джуффин, – заверил я. – Вот-вот, уж постарайся. Слишком многое на карту поставлено, знаешь ли. А теперь вставай и иди сюда.       Тёмный Путь в замок Рулх начинался из-под зачарованного окна джуффинова кабинета. Я подошёл близко к подоконнику и почувствовал, что неодолимая сила тащит меня куда-то сквозь стену. После мгновенной плотной темноты я оказался в просторном зале, действительно избыточно голубом. Мебель, пол, потолок, стены сияли разными оттенками весёленькой голубизны, щедро разбавленной серебром. Буквально в шаге от меня стоял немолодой мужчина в тёмно-красном лоохи Королевской Службы. – Сэр Гласси? – К вашим услугам, сэр Макс. – Вижу вас, как наяву. – Взаимно. Поспешим, сэр, нас ждут.        Никогда не отличавшийся дипломатизмом и деликатностью я и то понял, что сейчас было бы крайне неуместно как-то комментировать ситуацию. Поэтому я только кивнул и последовал за дворецким. Тот неожиданно повёл меня в подвал. «В сортире, что ли, нашего медиомагната прячут?» – с недоумением подумал я. Но мы спускались всё глубже, и я вспомнил разговор Джуффина и Кофы про какие-то таинственные подземелья замка Рулх. Там, вроде бы, никакая магия не действует. «Как же я его оттуда уволоку?», – озадачился я.       Сэр Рогро ждал нас в маленькой низкой комнатке со сводчатой дверью. Он не производил впечатления напуганного, находящегося в опасности человека, наоборот, вольно располагался на узком диванчике и расслабленно листал какую-то книгу. Я с любопытством рассматривал своего знакомца. Одетый в тонкое чёрное лоохи, королевский фаворит выглядел настоящим красавцем. Он отпустил небольшую бородку, которую в моём прошлом Мире называли эспаньолкой. В чёрном шёлковом тюрбане, сколотом драгоценной булавкой, сэр Жииль являл собой образец изящества и изысканного стиля.       После обычных приветствий Гласси озвучил порядок дальнейших действий: – Простите, сэр Рогро, но сэру Максу придётся спрятать вас в пригоршню, как только мы поднимемся на необходимый уровень. – О, нет проблем! – легко согласился тот. – Подобного опыта у меня ещё не было, любопытно будет ощутить себя шкафом.       Гласси кивнул. – После этого я проведу сэра Макса в Голубую гостиную, откуда проложен прямой путь на Муримах, в центр радужной поляны. Там вы, сэр, освободите своего… пленника и можете быть свободны… Сэр Рогро останется на Муримахе до дальнейших указаний с нашей стороны. Сэр Жииль, Его Величество просил передать вам ещё раз, что он надеется на ваше благоразумие в будущем. – Благодарю вас, Гласси, – легко ответил Рогро. – Его Величеству ничего не надо передавать в ответ. – Господа, поспешите, – вдруг изменившимся голосом торопливо проговорил дворецкий. – Сюда кто-то прорывается, хотя это попросту невозможно.       Я торопливо взмахнул левой рукой, и высокая изящная фигура исчезла ровно в тот момент, когда в углу комнаты возник смутный силуэт в экзотической широкой одежде. У меня всё получилось, видимо, потому, что я совершенно не сомневался в успехе. Через долю секунды я уже стоял на весёлой радужной лужайке. Вокруг царили красота и безмятежность. Я засмотрелся на радуги: широкие, щедрые, некоторые по дюжине разноцветных полос, шедших и вдоль и поперёк. Они развевались как флаги, били из земли фонтанами, растекались озёрами с причудливыми берегами. Забыв про томящегося у меня в пригоршне сэра Рогро, я неподвижно смотрел на это переливающееся и мерцающее великолепие, и думал, что белый цвет Шурфа включает всё-всё это: вот этот красный цвет он несёт в себе в страсти, густо-жёлтый заливает его в моменты кардинальных перемен в жизни, синий становится его цветом во время колдовства, в голубой он ныряет с берега моря, зелёного становится всё больше в нашем Шамхуме…       Я раздумывал бы ещё долго, но почти почувствовал шевеление в левой сжатой ладони. Я торопливо встряхнул левой кистью, и королевский фаворит шумно брякнулся на густую травку. Глядя на него, я механически сказал: - Хороший день, сэр Рогро. – Да, ничего, – согласился тот, с кряхтением пытаясь подняться на ноги. Видимо, он ударился. Так и не научился я аккуратно освобождать пленников своей лапы!       Рогро криво усмехнулся. Я протянул ему руку; лежащий на спине сэр Жииль потянулся к моей ладони, и тут я услышал шевеление позади. Мы одновременно повернулись. Почти рядом с нами, возле раскидистого прозрачного дерева стоял и внимательно глядел на нас только что появившийся ниоткуда сэр Шурф Лонли-Локли.       Ситуация была скользкая: вот так придёшь отдохнуть, погулять, на радуги порадоваться, а тут твой любовник протягивает руку лежащему у его ног красавцу. Вид у Шурфа был непроницаемый, и хотя я понимал, что оправдываться мне не в чем, да и не нужно, даже если бы было в чём, но всё равно немного неловко. Не то чтобы я в нём сомневался, но… Хотя я его в подобной ситуации ни в чём таком бы не заподозрил, а просто узнал бы, что случилось и не нужна ли моя помощь.        Видимо, Шурф уже собирался так и сделать, но сэр Рогро, самостоятельно поднявшись с травы, пристально поглядел то на него, то на меня, и внезапно открыто улыбнулся. – Ах, вот оно что… Я здесь ни при чём, господа. Спасибо, сэр Макс. Надеюсь, ваша услуга не забудется. А теперь я пойду, если вы оба не возражаете. Моя, если можно так сказать, резиденция на Муримахе находится чуть дальше.       Сэр Рогро Жииль неторопливо направился к краю поляны, свободно проходя сквозь радуги. Его фигура причудливо окрашивалась в разные цвета, словно колебалась в воздухе, и наконец растворилась в разноцветном сиянии.        Шурф посмотрел на меня и сдержанно сказал: – Как я понимаю, расспрашивать бесполезно?       Я кивнул: – Да всё ты понимаешь. А тебя о том, как ты здесь оказался, можно спросить? – Можно, отчего же нельзя? – легко улыбнулся Шурф. – Я был в местном филиале Ордена у сэра Моти, а, закончив дела, просто решил прогуляться. Не так уж и часто я могу позволить себе полюбоваться красивыми природными явлениями. А тут такой случай. Но как бы там ни было, а всё равно удачно получилось, что мы оба оказались здесь. Погуляем, или...?       Я улыбнулся ему в ответ, глядя, как сгущается ярко-красный фон вокруг его стройной фигуры.

Белый с красным оттенком

      Мы уже разгорелись так, что остановиться было бы трудно. Но Макс останавливаться, похоже, не собирался. Я бы отпустил, конечно, если бы уловил даже не движение, это – само собой, а остановку, раздумье, сомнение. Ничего этого не было, хвала всем Магистрам. Я рассматривал и такой вариант, и он ещё был не самым нежелательным. Но больше по привычке учитывать всё.        Разумеется, я знал, что Макс может повести себя неожиданно, к сюрпризам не то что привык, а был готов, сейчас – особенно, предчувствовал их, но когда понял, что уже всё, не надо сдерживать себя и убеждать в том, что всё обязательно будет, просто позже, а можно прямо сейчас целовать его сколько мне угодно и касаться, как он захочет, то забылся и потерял бдительность.       Разгорячённый, осмелевший в ласках, он льнул ко мне откровенно и нетерпеливо, досадливо сбросил лоохи, начал подбирать скабу, одновременно тянулся с поцелуем, но когда я взялся за фибулу своей мантии, он поймал мою руку: – Не надо, Шурф…        Я замер в недоумении: чего не надо?        – Не надо раздеваться. Пусть останется так.       Это он проговорил уже обнажённым, с откровенной эрекцией и поджавшимися яичками. Торопливо начал объяснять, не дожидаясь моего вопроса: – Это… если в мантии тебе будет совсем уж неудобно, то хоть скабу оставь. Она тоже белая. Подними её как-нибудь, что ли… Хотя пожалуйста, мантию не трогай, если можно…       Так. Ничего особенного в этом пристрастии, конечно, нет. Я представлял по-другому, но ничего, привыкну. Я опустил руки, он их тут же опять поймал, прижал к груди, к губам, к горячим щекам и уже шептал: – Ты не думай, Шурф, это не то что я так люблю, нет совсем, это только в этот раз, в первый, ладно? Пожалуйста! Просто если бы ты знал, сколько раз я представлял… всякое, когда глядел на твою мантию! И на белую ещё в Сыске, и на эту, она хоть и с голубым, но всё равно белая же. Смотрел, пока у меня перед глазами расплываться всё не начинало. Только белое-пребелое пятно. Конечно, если тебе совсем уж не нравится, то ты сними, но я мечтал…       Он оторвал пальцы от моей руки и провёл по груди и по плечам, прожигая ладонью сквозь белый шёлк. Вот как, оказывается.        Давно мечтал…       После такого признания мантию можно к себе и приклеить. – Как скажешь, Макс, как скажешь…       Мантия совсем не помешала.

Совсем другой чёрный

      Макс весь сиял, нетерпеливо таща меня за руку. Я даже не потрудился изобразить заинтересованность: Максу это не нужно, а догадаться, что он задумал, всё равно невозможно, опыт у меня здесь изрядный. Поэтому когда мы оказались просто в его кабинете в башне Мохнатого Дома, я внимательно огляделся. Ничего не изменилось, не появилось и не исчезло, обычный кабинет.       Макс между тем торопливо тянул меня за мантию, усаживал на свой любимый диванчик, который называл неблагозвучным словом «трансформер». Я подчинился, отметив про себя, что тело в который раз благодарно и радостно отозвалось на его прикосновение как на ласку, только в следующее мгновение почувствовав его нейтральность. Даже когда он опрокидывал меня на спину и вытягивался рядом.       Я уже приготовился молча ждать объяснений или дальнейших действий, но диванчик дрогнул и медленно пополз вверх, к потолку. Колдовства Макса не чувствовалось. Он и Тёмным Путём ходил так легко, что собственно темнота не успевала ощутиться, я просто оказывался рядом с ним в другом месте, в буквальном смысле глазом не моргнув. Сейчас с подъёмом дивана то же самое: ни заклинаний, ни движений рук, всё происходило само собой, подчиняясь его желанию, как будто Макс – сама магия, а ей не нужно никаких усилий, чтобы быть магией.       Мы плавно поднимались; я успел подумать, что выглядит это, должно быть, странно, но близкий потолок над нашими головами вдруг разделился на две половины, они бесшумно разъехались в стороны, потом сомкнулись под нами, и мы, как были, лёжа на диване, оказались на крыше башни. Она располагалась выше, чем та, на которую мы обычно вылезали из окна кабинета. Ненамного, но совершенно несоразмерно с тем впечатлением, от которого как будто мгновенно сменилась вся кровь: звёзды гораздо ближе и крупнее, небо, видевшееся с земли тёмно-фиолетовым, налито густой чернотой. Его купол низко нависал над нами, а внутри него жила тёмная глубина ночного неба - не пустота, а наполненная смыслом бесконечность пространства.        Луна находилась в ущербе, и тонкий серпик справа разгорелся так сильно, что вокруг него чуть колебалась светящаяся сфера. Вдоль горизонта тянулась туманная светлая полоса далёкой галактики. Близкие звёзды светили так яростно, что мне казалось, будто я слышу слабое потрескивание, как от горящей свечи. Звуки с земли сюда почему-то не долетали, словно она действительно осталась в бесконечной дали внизу. Или в таком же далёком прошлом.       Макс молчал, не глядел с гордостью, как обычно после своих сюрпризов, не спрашивал: «Ну? Как тебе? Здорово, правда?» – Шурф, – голос Макса зазвучал, странным образом не нарушая тишину, – а там, – он подбородком указал вверх, – тоже ведь наш Мир.       Макс немного повозился, прижимаясь теснее, и ожидаемо продолжил: – Но если наш, то туда же можно попасть Тёмным Путём. Ну и что – далеко? Это разве не всё равно? Даже если расстояние такое уму непостижимое.       До Макса я об этом не думал, впрочем, как и о многом другом. Хотя звёзды видел, конечно. Как и многое другое. – А тебе хотелось бы?        Он помолчал. – Не знаю… Было бы интересно, конечно. А уж тебе-то… – он тихонько усмехнулся. – Только на звёзды ведь не попадёшь, точнее, лучше туда не попадать. А подходящую планету ещё искать надо. Может, там и воздуха нет. Можно, правда, сразу заказать: попасть в тот Мир, где есть жизнь, я хочу. – И ещё обязательно, чтобы мы могли там находиться.       Так, мы, похоже, уже обсуждаем детали будущего путешествия. Собственно, почему нет?..       Он помолчал. – Здорово, что у каждого Мира своя Вселенная, да, Шурф? Миров… неисчислимое количество, и у каждого своя вселенная, а в каждой из них – ещё Миры, а в них планеты, где мыслящие насекомые или там… поющая вода, или такие же города, как у нас. Может, есть ещё и в точности как Ехо, с такими же камешками, только на какой-то улице вместо одного жёлтого – синий… И он поэтому другой… А вокруг вот такое же, как у нас, и тоже со своими Мирами.        Макс глубоко вздохнул. – Сколько всего узнавать ещё-о-о-о… Хотя, может, вот придёшь туда, – снова движение подбородком вверх, – а там… ничего особенного. Пустыни какие-нибудь, горы. Вулканы потухшие. Пусть пока так и останется – тайна. А мы будем на неё смотреть. Отсюда или ещё какое-нибудь место найдём, правда, Шурф?       И я согласился: – Конечно, правда.

Маленькая смерть. Зелёный

      Шурф ещё тяжело дышал, но я успел заметить его мгновенный взгляд вокруг и почувствовать зафиксированное им «Безопасно», так что сам оглядываться не стал. Оторвать глаза от Шурфа в такие моменты невозможно. Во всяком случае, очень трудно. Хотя сколько раз уже такие моменты видел.       Мы даже раздеться путём не успели. Вроде и не собирались ничего такого делать, просто он как-то так повернулся и протянул руку за сигаретами, что пришлось её перехватить и прижать к себе, а он пальцы немножко так сжал… и пошевелил ими… Короче, едва успели мы оба оторать, как оказались тут, Хумгат только чуть-чуть мелькнул.       В этом Мире то ли только что прошёл дождь, то ли здесь всегда так – тепло и сыро. Должно быть, поэтому зелень, окружающая нас, была такой избыточно роскошной, яркой и свежей. Прозрачная капля скатилась по светло-зелёному гладкому листу у меня прямо перед лицом и замерла на остром кончике. Я подставил ладонь, капля сорвалась и упала в неё, разлетевшись на маленькие брызги; каждая из них отразила окружившую нас сплошную зелень. Мне захотелось попробовать её на вкус, почему-то показалось, что она должна быть сладкой, но я остановил движение на полпути ко рту. Мало ли что, всё-таки незнакомый Мир.       Шурф обнял меня и притянул к себе. Он ещё не успокоился до конца – скаба на груди заметно подпрыгивала, губы были чуть-чуть приоткрыты – но уже с любопытством оглядывался кругом. Хотя смотреть тут было особо и не на что: мы стояли посреди небольшой лесной поляны, плотно окружённой роскошными, просто великолепными деревьями. Я и не видел раньше нигде столько оттенков зелёного, и это мне определённо нравилось. – Интересные дела… – протянул Шурф.             Лично я ничего именно интересного пока не видел, хотя красиво, конечно, а проследить за его ассоциативной цепочкой всё равно бы не смог, поэтому прямо спросил: – Какие дела? – Зелень, – коротко ответил Шурф. – Точнее, зелёный цвет.       Я молча кивнул, ожидая продолжения. – Зелёный – твой цвет, Макс. Насколько мне известно, в твоём прежнем Мире этот цвет связывают с жизнью, а в нашем – со смертью. Впрочем, так было не всегда, это сомнительная заслуга сэра Пондохвы, но ты как будто связал собой оба значения. Ты пришёл к нам через зелёную дверь и стал Смертью на Королевской службе. Тёмная Сторона, то есть магия, открылась тебе зелёной, но и Смертные Шары у тебя зелёные. А сейчас – глаза.       Шурф наклонился и неторопливо поцеловал мои веки. – Ты-то у меня с зелёным цветом связан, а вот смерть – пока нет.       Зато у меня, похоже, получилось. – Знаешь, Шурф, есть в моём прежнем Мире один весёлый народ, так они «маленькой смертью» называют оргазм.       Шурф серьёзно кивнул: – Теперь понятно, почему мы попали в зелёный Мир. И я ничего не имею против такой смерти.

Внезапно синий

– Причём здесь – эльф или не эльф? Ты что, думаешь, что если бы не моя кейифайская кровь, то я бы тебя не хотел?        Разговоры пора было уже заканчивать, но обнажённый Макс остановился, с интересом глядя на меня. Прикусил припухшую губу и улыбнулся. – А правда. Если бы ты был человек на все сто процентов и такой вот человек, что предпочитает только женщин, ты бы как? – Вот так. https://archiveofourown.org/works/80235451