Нецелительские подходы к лечению своего сердца

Утреннее солнце нового дня пробивалось через окна палат неотложного отделения, когда целительница Грейнджер, в универсальной лимонной мантии, надетой поверх своей одежды, направлялась по главному коридору. Захватив по пути всё необходимое из закутка с медикаментами, она идёт к нужной палате, настраиваясь на перевязку. С самого утра в ней зрело нетерпение взглянуть на свежие данные диагностических чар. Девушка открывает дверь палаты и заходит в светлую комнату, сразу замечая сидящего на кресле рядом с кроватью Драко Малфоя. Солнце, бьющее яркими лучами из окна напротив и его темная мантия создали любопытную игру света, сделав его образ черным пятном на фоне светлого ореола. Однако ей удаётся разглядеть его раскинувшимся в кресле, нога была закинута на ногу, а всё его внимание приковано к своему ребенку. Несмотря на этот безукоризненный внешний вид, который, очевидно, необходимо было поддерживать дома, создавалось впечатление, словно Малфой вовсе не покидал своего поста. Будто испытывал необходимость в том, чтобы транслировать своё присутствие и защиту, даже когда сын вряд ли мог их чувствовать. Гермиона на мгновение задумалась. Такой вид заботы — тихий, незримый, не требующий ответа — показался ей… правильным. Настоящим. Заметив её, Драко встаёт. — Доброе утро, Грейнджер. Она поднимает на него взгляд. Встречается с ним глазами — ровно настолько, чтобы не нарушить приличия. — Доброе утро, Малфой. Приветствие повисает между ними, словно они оба не знают, что делать с этой формальностью. Гермиона отводит взгляд первой и направляется к манипуляционному столику. Подойдя ближе и начав освобождать свои руки от предметов, она замечает на его поверхности небольшой флакон из тёмного стекла. Без этикетки и маркировки, очевидно, не являющийся средством больницы. — Что это? — Она берет его в руки и осматривает, обращая свой вопрос к Малфою. — Это улучшенная версия того, чем вы работаете в госпитале. Я хочу, чтобы ты использовала это. Грейнджер откупоривает флакон и подносит к лицу, ощущая горьковатый запах знакомой регенерирующей мази. Одновременно с этим ей открываются несколько других нот: землистый оттенок полыни, будто его добавили чуть больше, пряный и полевой подтон зверобоя и ещё что-то неуловимое, невесомо вплетенное в общую симфонию неожиданных запахов. Эти ощущения волнуют Гермиону, но настораживают целительницу. — Откуда оно? Ничего не меняется в лице Драко Малфоя, словно вопроса и не прозвучало. — У этого хотя бы есть лабораторная проверка? Сертификация? — Оно сделано правильно и безопасно. И проверено. Я согласен, чтобы ты попробовала это на Скорпиусе. — Это какой-то бред… — Усмехается Грейнджер, вновь поднося флакон к носу, оценивая запахи ингредиентов, из которых приготовлена мазь. Затем немного средства из флакона наносит на свою руку и отмечает, что текстура практически идентична их регенерату, за исключением чуть большей плотности. Она поднимает взгляд на Малфоя, без слов пытаясь выразить ему всю гамму своих эмоций: негодования и возмущения от того, что он предлагает несертифицированное зелье и жгучее любопытство к тому, что оно может оказаться лучше. Он молча выдерживает её взгляд, почти физически ощущая, как в умной кудрявой голове любопытство побеждает упрямство в этой борьбе за принятие решения. — Под твою ответственность. — Разумеется. — Его губы дрогнули, мелькнула полуухмылка человека, только что выигравшего партию. Целительница Грейнджер колдует диагностические чары над мальчиком — общие для оценки состояния и прицельные для руки и ноги — и, оценив положительную динамику, приступает к перевязке, оставив только локальные чары над местом работы. — Это вряд ли покажет какие-то улучшения в реальном времени, но, по крайней мере, мы увидим, если будет хуже. Грейнджер наносит мазь сначала на ногу мальчика, а затем на руку по методике, которую она рассказывала вчера. Проходит несколько минут, прежде чем на диаграммах появляется едва заметное свечение, привлекающее внимание обоих волшебников. — Это что-то значит? — Малфой наклоняется немного ближе к чарам, словно это поможет ему понять сложную медицинскую магию. — Это… — Гермиона хмурится, пытаясь подобрать грамотное заключение тому, что показывает свечение, — Ничего плохого, точно. Это сложно объяснить, эта магия слишком многокомпонентна. Но я бы интерпретировала такие изменения, как улучшение нервной и сосудистой проводимости. Мелкие ветви… — Она задумчиво поворачивает голову набок, уже не пытаясь объяснить, а просто проживая удивительный момент, когда знания наконец встречаются с результатом. — Значит, работает. — Мужской голос, такой же задумчивый, но с тонкой нотой удовлетворенности вырывает Гермиону из размышлений. Целительница поворачивается к Драко, всё ещё не до конца осознавая, какую информацию они получили. — Похоже, что так. Но мы сможем оценить это только проспективно. — Волшебница завершает последние этапы перевязки, а затем встаёт, убирая материалы. — Завтра мы разбудим Скорпиуса, снова оценим диагностические чары. Если нам всё понравится, сможем продолжить использовать это. Гермиона напоследок осматривает стеклянный флакон ещё раз, прежде чем ставит его на столик. И, мгновение спустя, будто решившись на что-то, она запрокидывает голову и с вызовом смотрит на Драко Малфоя. — Но я хочу знать. — Очевидно, упрямство не могло так долго уступать свои позиции и должно было проявить себя в скором времени. — Это зелье сварил ты? Мужчина так же упрямо выдерживает её взгляд. Несколько секунд молчания — и он решает подарить ей эту откровенность в благодарность за её решимость. Короткий, едва заметный кивок головой — и она получила то, что хотела. Она слегка кивает ему в ответ и разворачивается к выходу. — Ты не в своей форме. Это замечание на мгновение выводит её из равновесия, заставляя остановиться. Что ж, Гермиона привыкла платить откровенностью за откровенность. Поэтому отвечает единственное, что вписывается в этот принцип. Правду. — У меня сегодня выходной.

***

На следующее утро коридор Святого Мунго встретил волшебницу привычным гулом, когда она направлялась в ординаторскую перед началом своей смены. На ходу она прижимала к себе практически нетронутый торт — тот самый, который этим утром она решила спасти от одинокого существования в холодильнике. Проходя мимо палаты Скорпиуса, она решает остановиться и заглянуть через стекло — сегодня для всех в этой палате будет важный день. Кроме мальчика в кровати, она замечает в палате двоих. Ещё утром, анализируя события последних дней и свои реакции на них, Гермиона дала себе наставления: сохранять равновесие, придерживаться чёткого плана. Никаких новых вводных. Никаких странных зелий от Малфоя. Но обстоятельства снова решили испытать её. В женщине, сидевшей рядом с Драко Малфоем у кровати мальчика, она узнаёт Нарциссу Малфой. Гермиона считывает её образ: идеальную осанку, безупречно сшитую шёлковую мантию, волосы, убранные в строгую высокую причёску. Она почти не изменилась внешне, являя себя миру всё той же безукоризненной Нарциссой Малфой, что и много лет назад. Однако девушка не собиралась сейчас анализировать увиденное. Только отметила для себя: видеть эту женщину в таких обстоятельствах, сидящую у кровати внука, держащую его за руку, — было приземляюще. Драко поднял голову и заметил её. Он кивнул ей в знак приветствия, а затем что-то тихо сказал матери, но Гермиона не услышала слов. Только увидела, как та поворачивается к стеклу. На мгновение их взгляды встретились. Нарцисса Малфой медленно поднялась, оправила платье и направилась к выходу из палаты. За эти секунды до встречи коробка с тортом в руках Гермионы становилась всё более неловкой. — Целительница Грейнджер, — голос Нарциссы прозвучал тихо, но в нём не было ожидаемой холодности. А взгляд выдавал слишком много сложных и нечитаемых эмоций по поводу этой встречи. — Миссис Малфой, — кивнула Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что бы вы ни чувствовали к фамилии Малфой и нашей общей ужасной истории, — при всей твёрдости голоса Нарциссы чувствовалось, что эти слова даются ей тяжело, — я благодарю вас. Кажется, эти больничные стены уже привыкли к откровенности от Малфоев. Чего нельзя было сказать о Гермионе Грейнджер. — Мои чувства не имеют значения, когда я выполняю свою работу. Но я ценю вашу благодарность. — Мне сообщили, что сегодня Скорпиуса можно будет разбудить. Гермиона кивнула. — Так и есть. — Целительница слегка разворачивается к главному посту, глядя на наколдованный Темпус. — Это неотложное отделение и мы с целителем Забини — оперирующие хирурги. Я не могу обещать вам точного времени. — Гермионе по какой-то причине захотелось проверить реакцию женщины на эту фразу. Но она была принята со спокойствием лёгким кивком головы. Что понравилось целительнице. — Как только мы оба будем свободны, то придём провести необходимые приготовления и сделаем это как можно скорее. — Мы будем ждать.

***

Целительница Грейнджер заканчивала ушивание большой послеоперационной раны, пока Блейз, стоя напротив, аккуратно завязывал узлы за её швами. Тихий писк мониторов и металлический звон передаваемых инструментов действовали на хирурга исключительно успокаивающе. Когда кризисный этап операции был позади, дальнейшая работа часто приобретала автоматический характер — так, при сохранении должной концентрации, хирурги могли немного сберечь энергию. Не сказать, что такой процесс можно назвать медитативным, но Гермионе удавалось во время него немного успокоить голову. Она пыталась рационализировать то обстоятельство, насколько сильно последние несколько дней отличались от стабильной картины её жизни. Гермиону волновали эти события, но она откладывала размышления об этом на время, когда можно будет отступить от серьёзного образа уверенного в себе целителя. А пока этому амплуа нужно было соответствовать, не отвлекаясь на саморефлексию. Тем более, что на ближайшее время было запланировано очень важное событие. Важное в том числе для неё самой. — Всем спасибо, — по завершении работы благодарит хирург всю операционную команду, слыша в ответ какофонию ответных благодарностей, — ну что, Блейз? — продолжает целительница, снимая защитную одежду. Блейз тепло ухмыляется, пока стягивает с себя перчатки и хирургический халат. — Надеюсь, экстренных больше не предвидится, — коллеги выходят из операционной, и когда они достигают пространства, где их никто не услышит, Забини слегка толкает Грейнджер бедром, посмеиваясь, — и мы можем пойти разбудить твоего любимчика. Гермиона демонстративно закатывает глаза, толкая его в ответ. Они двигаются по круговому коридору неотложного отделения в комфортном молчании. Однако разделяют на двоих общее волнение. Сущность магической комы заключалась в том, чтобы обыграть время, заставив работать его на пользу выздоровления организма. Обменные процессы несколько замедлялись, а остальные силы, в том числе силы магического ядра волшебника, мобилизировались ради борьбы с операционной травмой. Это уникальное достижение колдомедицины показывало отличные результаты в восстановлении пациентов, однако имело и свою слабую сторону. Эта манипуляция неизбежно была сопряжена со стрессом. Психологические и физиологические реакции организма пациента в каждом случае были сугубо индивидуальными. А детский организм и вовсе известен своей повышенной лабильностью. И хотя яркие негативные реакции по пробуждении встречались нечасто, случаи с поддержанием магической комы и выходом из неё велись целителями с неизбежной настороженностью и особым вниманием. Пара хирургов заходит в ординаторскую, чтобы перевести дух. На столе красуется белый торт под охлаждающими чарами и куполом стазиса. Кто-то из врачей уже успел полакомиться кусочком и вернуть чары на место. Это вызвало у целительницы легкую улыбку. Ей было приятно осознавать, что она доставила кому-то удовольствие в этот непростой день. А в неотложном отделении каждый день был таковым. Однако маленькие радости в виде взаимной заботы здорово скрашивали этот общий тревожный фон. Гермиона Грейнджер всегда замечала их. И умела создавать. Когда чай и кофе были выпиты, а тишина ординаторской словно начинала подсказывать время, проведенное за бездействием, Блейз слегка качнул головой в сторону двери. Получив в ответ согласный кивок, он встал, убрал их чашки со стола и молча направился к выходу, придержав дверь для своей коллеги. Целители проходят путь по коридору в молчании, настраиваясь на работу. Двое врачей в светлых хирургических костюмах вскоре достигают нужной палаты, останавливаясь. Стеклянные стены комнаты являют картину двух сдержанных взрослых в строгой одежде у кровати мальчика. Их забота и волнение были надежно скрыты для большинства, но в этот момент оказались так явственны для Гермионы Грейнджер. Она будто стала способна видеть их по-настоящему. И это случилось благодаря обстоятельствам, сделавшим её целителем их ребенка. Этот опыт приоткрыл то, что раньше было недоступно, создав резкий контраст с тем, как она привыкла воспринимать этих людей. Прежде чем войти внутрь, Гермиона переводит взгляд на своего коллегу. Она слегка хмурится, испытывая странный дискомфорт от будущего вопроса, который давно летал где-то на задворках сознания. А теперь был так явно сформирован под влиянием увиденного за стеклом. — А где его мать? — Гермионе не понравилось исполнение своего вопроса, особенно после того, как лицо Блейза преобрело сложное выражение. — Я имела в виду… Я просто не видела её. Гермиона сама не знает, почему пытается оправдаться за стандартный биографический запрос о пациенте. Почему она, озвучив это, предчувствует что-то горькое. — Её давно нет. Напряженное молчание продолжало растягивать секунды, которые два целителя находились перед дверями палаты. — Эта история однозначно не для больничного коридора, и вряд ли я должен быть тем, кто её расскажет. — Блейз потупил взгляд, а затем перевёл его за стекло, на двоих следящих за ними людей. — Но обстоятельства таковы, что это вся семья Скорпиуса. Целительница Грейнджер не поворачивает головы к ожидающим. Она вообще не фокусирует свой взгляд на чём-либо, пока пытается унять неизбежно расползающиеся в своей голове мысли об этой загадочной и очевидно тяжелой истории. Кем была эта женщина? Как давно произошло то, что произошло? Помнит ли её Скорпиус? Гермиона не знала, задаст ли она эти вопросы когда-нибудь по-настоящему, или оставит их жить в своей голове. Тем более она не была уверена, что имеет право на эту информацию. — Они ждут нас. — Блейз открывает дверь палаты, пропуская целительницу вперёд. — Забини, — когда врачи заходят в комнату, Драко встаёт и пожимает своему другу руку, а затем переводит взгляд на Гермиону и коротко кивает, — целительница Грейнджер. — Драко, Миссис Малфой. — Блейз завершает формальную часть с лёгкостью человека, который чувствовал себя комфортно в этой компании. На удивление Гермионы, атмосфера в палате не становится натянутой. Она чувствует себя почти нормально, пока не подходит к кровати — и не видит лицо Скорпиуса. Мальчик под тёплым покрывалом выглядит таким умиротворённым и спокойным, что Гермионе становится немного не по себе от того, что она сейчас выведет его из этого состояния. Она знает, что впереди — возможная боль, привыкание к новым ощущениям в теле и трудное восстановление. И это знание делает её действия чуть более осознанными, чуть более осторожными, когда она колдует диагностические диаграммы. На их анализ уходит у девушки несколько минут, в то время как Блейз попутно объясняет динамику состояния Скорпиуса. Когда Гермиона заканчивает, она поворачивается ко всем, готовая дать последние инструкции. — У нас всё готово. Я хочу предложить особую расстановку в палате, чтобы минимизировать стресс. — Дождавшись согласных кивков Малфоев, она продолжает, — Отец встанет слева, а вы, Миссис Малфой, у изножья кровати. Так первым делом Скорпиус, увидев вас, а не незнакомые лица целителей, не испытает страха. Затем вы также расположитесь слева от него, а мы с целителем Забини будем прямо перед ним или справа, если понадобится вмешательство. Она на мгновение после этой длинной речи встречается взглядом с Малфоем. И снова видит в нём что-то нечитаемое. Но далее следует кивок головой, не прерывающий зрительный контакт, и все начинают занимать свои места. Далее все замерли в ожидании. — Ну что, готовимся ко встрече, — сказала мягко целительница, обращаясь ко всем в этой палате. Она подняла палочку и начала выводить над телом мальчика золотые линии колдомедицинских чар, подготавливающих организм к пробуждению. И вот, до этого события остался единственный, знакомый любому волшебнику: — Энервейт, — тихо и вкрадчиво. Сначала зашевелились пальцы на правой руке, слегка дрогнули ноги. Затем мальчик начал хмуриться, словно боролся с силами, тянущими из комфортного сна. — Скорп, — тихо позвал Драко, подавшись вперёд. — Ты слышишь меня? Мальчик открыл глаза, сначала сонные, затуманенные. Затем в течение нескольких мгновений в них появлялось все больше осознания, и, когда оно наконец достигло своей максимальной точки, на смену пришёл ужас. — Бабушка… — выдохнул он, увидев первым делом того, кто стоял впереди. — Папа… Он заметался на кровати, попытался встать и осознал, что его движения скованы перевязочными бинтами, а тело не подчиняется как прежде. Следом плотина прорвалась: он заплакал, как плачут уже взрослые дети, не от капризов или расстроенных чувств, а когда происходит что-то действительно пугающее. — Я не хотел, пап… — Голос его дрожал, срываясь. — Я хотел просто посмотреть, прости меня… Драко ещё больше придвинулся к сыну, наклонился к нему и заключил в объятия, насколько это было возможно в таком положении. — Всё хорошо, малыш. Всё хорошо. — Голос был низким и твёрдым, однако в нём чувствовался тот же хорошо скрываемый надрыв. — Я здесь. Теперь ты в порядке. Он прижался лбом ко лбу Скорпиуса, пока тот судорожно пытался кивать. Это длилось недолго, но достаточно, чтобы мальчик начал немного успокаиваться. Нарцисса стояла рядом, сжимая губы в тонкую линию. На её щеке блестела одна мокрая дорожка. Гермиона Грейнджер отвела взгляд. Этот момент был не для неё. Слишком личный. Слишком хрупкий.