Наследница Слизерина

Уже почти месяц Рейн Фостер не спала. В общежитии Слизерина было тихо. Тишина – тягучая, давящая, нарушаемая лишь мерным скрипом старых каменных плит, когда вода за стенами подземелий особенно сильно давила на фундамент. Полог её кровати был плотно задёрнут. В комнате пахло затхлостью, старыми книгами и дорогим шампунем. Соседки спали. Рейн лежала на спине, закинув руку под голову, слушала капание воды и сонное дыхание однокурсниц. И слышала его. Это началось, немногим позже начала учебного года. Сначала она решила, что ей кажется: игра воображения, галлюцинация или слишком яркие сны  – всё что угодно, что могло бы объяснить происходящее. Но со временем сомнений не осталось. Это был Голос. Незнакомый и потусторонний – пробирающий до дрожи в теле. Он не принадлежал никому из живых, но и к призракам, вечно скользящим по хогвартским коридорам, этот голос тоже не имел никакого отношения. Голос сочился из-под пола, из-под каменных плит, из тех глубин, где, по преданиям, сами основатели Хогвартса заложили тайны, неведомые ни одному из ныне живущих волшебников. — Отдай приказ... — шептал голос. Рейн вздрогнула, но не от неожиданности – скорее наоборот. Она слышала эту фразу слишком часто, чтобы пугаться каждый раз. Но осознание того, что это вновь, в очередную ночь, повторилось, заставило её устало и томно вздохнуть. Ведь с каждым днём получалось всё труднее находить разумные объяснения происходящему. И всё труднее было спать. — Выпусти... Уже так давно... Я голоден... Девочка поёжилась. В спальне было тепло – в камине ещё тлели поленья, отбрасывая оранжевые блики на изумрудные бархатные пологи. Но холод, исходивший от собственного тела, заставлял ещё глубже укутаться в одеяло. Который час? Возможно, час третий? Неудивительно, что однокурсницы так сладко спят. Мысль о том, что Рейн вновь на утро будет пожинать плоды бессонной ночи, заставила её устало и шумно вздохнуть. Рейн медленно села на кровати. Ноги коснулись холодного каменного пола. Стараясь не издавать лишнего шума, она распахнула полог и осмотрелась. Ничего необычного, как и всегда. Девочка перевела взгляд на прикроватную тумбочку и уставилась в стоявшее на ней настольное зеркальце. Растрёпанные длинные пепельные волосы, чёлка, прилипшая к мокрому лбу, и даже в темноте отчётливо виднеющиеся тёмные впалые круги под глазами заставили её скривиться. Рейн всегда придавала особое внимание своему внешнему виду. Она была выше большинства сверстниц, стройная, с правильными чертами лица. Длинные пепельные волосы, которые она обычно аккуратно убирала в высокий хвост, всегда блестели и переливались при свете. Кожа – светлая, гладкая, без единого изъяна – была её особой гордостью. Её серые глаза часто ловили на себе заинтересованные взгляды, и она не могла отрицать, что ей это нравилось. Рейн считала: пусть у неё ничего и никого нет, пускай она совсем одна в этом мире, но хотя бы с помощью своей внешности она сможет произвести впечатление на окружающих. Но сейчас, глядя на своё отражение, она видела лишь тень себя прежней. Постоянная усталость, недосып и этот проклятый Голос превратили её в бледную, измождённую девочку, в которой она сама едва узнавала себя. — Иди ко мне... Дитя... Голос был ласковым. Пугающе ласковым. В нём не было злобы. В нём было голодное, древнее желание.  Рейн никогда не забудет тот день, когда это началось: услышав на занятии по Зельям этот глубокий, шипящий голос, девочка от неожиданности перевернула котёл с идеально сваренным зельем. Под смех класса и хмурый взгляд профессора Снейпа Рейн впервые в жизни потеряла баллы, по учебным причинам – целых десять. Поначалу первая мысль была безумной: она сошла с ума. В её картине мира подобное казалось даже слишком возможным. Девочка никогда не знала своих родителей. Кто они? Волшебники или магглы? Живы ли они вообще? И, главное, почему оставили её в приюте? Ответов не было, и эта неизвестность тянула за собой самые мрачные предположения. А вдруг её мать страдала помутнением рассудка? Или отец был опасным безумцем? Вдруг они оба лежат в закрытых отделениях Святого Мунго, а их недуг передался по наследству – просто дремал несколько лет, а теперь, в тринадцать лет, проснулся? Рейн представляла себе эти картины с ледяным спокойствием, от которого самой становилось не по себе. Может быть, именно поэтому её и бросили – родители просто не могли о себе позаботиться, не то, что о ребёнке. Может быть, в её крови течёт что-то нестабильное, неправильное. И теперь она начала слышать шепот из-под плит. Но, отбросив меланхоличные рассуждения о своём «наследстве», Рейн принялась искать объяснения. Бесконечные часы, проведённые в библиотеке, и мозговые штурмы по ночам пока не давали ответов. Но девочка точно знала: Голос преследовал её только в подземельях. В башнях замка было тихо, так приятно, беззаботно тихо. Рейн как-то подумала с каплей горечи, что поступи она в Гриффиндор или Ровейнкло, чьи гостиные находились выше всех от земли, она хотя бы могла высыпаться. Но Шляпа тогда, три года назад, без колебаний отправила её на Слизерин, тем самым обрекши на бессонные мучительные ночи на третьем учебном году. — Приходи ко мне, — повторил голос, становясь отчётливее. Теперь он звучал не из-под пола и не из стены, а будто в самой голове девочки. — Я покажу тебе, что значит быть истинной наследницей. Рейн устало почесала бровь. Наследницей? Что это значит? Голос часто повторял это слово. Так, если подумать: наследницей чего могла быть круглая сирота Фостер? Психических расстройств? И будь Рейн и в самом деле наследницей чего-либо, она уж точно не жила бы в приюте. Неужели не нашлось бы какого-нибудь дальнего родственника, троюродного дедушки по материнской линии, который мог бы забрать её? Нет. Рейн точно знала для себя: она – самая обычная девочка, рождённая от союза самой обыкновенной пары, которой по личным причинам пришлось оставить ребёнка на пороге маггловского приюта. Она и не исключала того, что её родители были магглами – поэтому она и прожила среди им подобных одиннадцать лет, пока не пришло то самое заветное письмо из Хогвартса. Единственное, что не укладывалось в её циничное и пессимистичное представление о собственном происхождении – тот самый вырожденный дар, или скорее проклятие, тайну о котором Рейн хранила на протяжении всей своей жизни. Несмотря на то, что Фостер большую часть жизни не была знакома с волшебным миром и местными порядками, она всегда знала: возможность говорить на змеином языке – это плохо. Она узнала о своей особенности случайно, ещё в приюте. Маленькая змейка заползла в спальню, девочки завизжали, а Рейн... Рейн просто сказала ей уползать, и змея послушалась. Тогда она решила, что ей показалось. Но змеи и потом слушались её, понимали и отвечали – шипением, которое для неё превращалось в слова. Рейн сразу поняла, что это не просто странность, а нечто большее, и почти наверняка – опасное. В маггловских книжках и фильмах говорить с животными могли разве что принцессы из сказок, но Рейн была кем угодно, только не принцессой. В её собственных мрачных фантазиях умение шептаться со змеями скорее подходило ведьме или чудовищу. Какое-то время она заставляла себя думать, что это просто дурацкое совпадение, что любой ребёнок может научиться подражать змеиному шипению, а воображение дальше придумает. Но глубоко внутри, в том холодном уголке души, где она прятала самые страшные догадки, Рейн знала правду: такой дар не даётся просто так. Это указывало на то, что её судьба и сама её сущность далеко не так просты, как ей хотелось бы себе внушить. Возможно, её родители были не просто сумасшедшими. Возможно, с ними было связано что-то ещё более тёмное. И это тёмное теперь жило в ней. На первом курсе Хогвартса девочка узнала, что владение змеиным языком – парселтангом – не норма, а редчайший дар Салазара Слизерина и даже самого Тёмного Лорда, и ей пришлось жить с этим осознанием, молча, потому что расспрашивать было некого. Рейн ещё давно решила, что эту необычную особенность сохранит в секрете от друзей, от преподавателей. Ото всех. И вроде бы это даже неплохо получалось. Но теперь, когда Рейн точно осознала, что Голос говорил на змеином языке – том самом, на котором шептались змеи всю ее жизнь, но эти звуки были иными – глубже, старше, тяжелее – стало по-настоящему тревожно.  Обычные змеи, которых она встречала раньше, были немногословны, их разум едва дотягивал до десятилетнего ребёнка: «холодно», «голодно», «страшно», «не тронь». Примитивные импульсы, обрывки мыслей. Эта же змея была разумна, по-человечески разумна. Она строила предложения, выражала эмоции, рассуждала, угрожала. В её шипении чувствовалась древняя злоба и терпеливое ожидание. По голосу – низкому, вибрирующему – Рейн даже предположила, что существо огромно. Не просто большая змея, а нечто чудовищных размеров, способное заполнить собой целый туннель. И оно находилось где-то там, внизу, под её ногами. Но бывают ли такие большие змеи? И змея ли это вообще? Или просто нечто, говорящее на их языке? Но это было уже неважно. Или неважно сейчас: любопытства давно не осталось. Может быть, оно и было в первую неделю такого «общения», теперь же – лишь усталость и тревога, разливающиеся в груди, которые не давали заснуть. Рейн было страшно – страшно по-настоящему, тем глухим липким страхом, от которого хочется свернуться калачиком и разреветься. Она бы хотела бы разрыдаться в подушку, пожалеть себя, позволить слабости взять верх хотя бы на минуту. Но сил на слёзы не было. Организм слишком вымотался за последнее время, слишком долго работал на износ. Успокаивая себя, Рейн строила очередной план на утро. Завтра она пойдёт в библиотеку. Снова попробует найти какую-нибудь стоящую книгу об истории Хогвартса, и может, это поможет выяснить, где в стенах школы может скрываться нечто, умеющее говорить на парселтанге. И она точно сделает это сама, в одиночку. Она найдёт выход из этой ситуации, не подавая вида и, главное, без чьей-то помощи. Как всегда. И всё вернётся на свои места. Потому что Рейн Фостер умела хранить тайны. Особенно те, что шепчут из-за стен.     Следующее утро встретило Рейн серым светом, пробивающимся сквозь толщу чёрной воды на дне озера. Она не помнила, как натянула школьную мантию, как добрела до Большого зала, а затем как спустилась обратно в подземелья, где располагался класс Зелий. Тело двигалось само, пока разум оставался где-то далеко, в тягучей полудрёме. В классной комнате пахло тысячей ингредиентов: терпкой полынью, сладковатой спорыньёй, едким дымком от кипящих котлов. Этот запах всегда успокаивал Рейн, напоминал о тех редких днях, когда она чувствовала себя компетентной, собранной, лучшей. Но сегодня даже знакомое амбре не смогло вернуть её в реальность. Она опустилась на своё обычное место. Перед ней дымился котёл.   — Третья порция корня мандрагоры, затем помешивание до золотистого оттенка… Голос профессора Снейпа разносился по каменному подземелью, отражаясь от стен и возвращаясь глухим эхом. Обычно Рейн старалась уловить каждое его слово, чтобы на практических занятиях приготовить лучшее зелье. Фостер вообще старалась преуспевать по всем дисциплинам – отчасти из природного любопытства, отчасти оттого, что успех был ещё одним щитом, который она могла выставить против презрения окружающих. Но сегодня всё пошло прахом, ведь слова долетали до неё, будто сквозь толщу воды: мутные, растянутые, неуловимые. А перед глазами расплывались радужные круги. — …добавить семь капель сока лунной росы, затем медленно помешивать по часовой стрелке… Семь. Или шесть? Чёрт возьми, шесть или семь? Рейн тряхнула головой, надеясь, что это поможет собраться. Не помогло. Она кивнула сама себе, и потянула руку к пузырьку. Пальцы, словно чужие, не слушались, стеклянная ёмкость дрогнула, покачнулась и выскользнула из рук. Рейн с ужасом наблюдала, как пузырёк, звякнув о край стола, покатился куда-то в сторону, к самому краю. — Мисс Фостер. Холодный голос расстекся по аудитории, как ледяная волна. Рейн подскочила и подняла взгляд. Профессор Снейп стоял так близко, что она могла разглядеть нити серебра в его чёрных, как смоль, волосах. Он скрестил руки на груди и смотрел на неё с обычным выражением – смесью презрения и брезгливого превосходства. — Вы намерены снова устроить показательное выступление? — его голос был тихим, но в этой тишине слышалось больше холода, чем в крике. — Или сегодня особый день – день, когда вы решили побить рекорд по уничтожению ингредиентов? Горячая краска прилила к лицу Рейн – она поняла, что профессор намекал на тот самый инцидент, месяц назад, когда голос из-под пола застал её впервые врасплох. — Извините, профессор, — пробормотала она, чувствуя, как кровь всё ещё разливается по щекам. — Я сегодня… не выспалась. — Не выспалась, — повторил Снейп с такой интонацией, будто слово это было оскорблением. — Как трогательно. Похвально, мисс Фостер, что вы находите время для жалости к себе, когда ваше зелье должно быть готово через десять минут. Где-то слева кто-то хихикнул. Рейн сжала зубы. Десять минут. Она справится. Нужно просто сосредоточиться. Она подняла пузырёк, стараясь не думать о том, как сильно дрожат пальцы. Раз, два… Девочка отсчитывала капли, как заклинание, как молитву. Три, четыре… Голова кружилась. Пять… Мир качнулся. Шесть… Что после шестой? Ах да, помешивание. По часовой стрелке. Или против? Это было важно, критически важно. Но память подвела – где-то в туманном месиве усталости нужная инструкция потерялась, как зеркальце в тёмной комнате. Рейн подняла венчик. Решила, что подсмотрит у соседей, Но аудитория вдруг расплывались в глазах, превращаясь в разноцветные пятна, и тёмная волна накатила откуда-то изнутри – сначала мягко, почти нежно, а потом с силой, от которой перехватило дыхание. Рейн почувствовала, как колени подгибаются, как мир наклоняется под странным углом, и поняла: она теряет равновесие.  Пузырёк выпал из пальцев, ударился о каменный пол и разбился с тонким, похожим на колокольчик звоном. Кто-то вскрикнул, но Рейн не слышала. Звуки отступили куда-то далеко, в другую вселенную. Осталась только темнота – глубокая, бездонная, тихая.   Сознание возвращалось медленно, неохотно. Первым пришло ощущение холода – каменный пол под щекой был ледяным, почти живым, впивающимся в кожу тысячей невидимых игл. Потом запахи: железо, зелья. Рейн приоткрыла глаза. Над ней нависали лица. Чьи-то расплывчатые, чьи-то – пугающе отчётливые. Однокурсники смотрели кто с испугом, кто с восторгом плотоядного любопытства. Но чёрная фигура, заслонявшая собой половину кабинета, перекрывала всех. Профессор Снейп стоял над ней, как памятник собственной гордыне, –недвижимый, всевидящий. Его глаза, казалось, прожигали в её черепе две чёрные дыры. Рейн быстро заморгала, прогоняя остатки ваты и темноты. Мир собирался по кусочкам: вот стеллаж с ингредиентами; вот котлы, дымящиеся на столах; вот испуганное лицо соседки. Рейн попыталась приподняться на локтях, но руки дрожали. — В Больничное крыло, — раздался тихий, ледяной, не терпящий возражений голос Снейпа. Он не повышал тона, но его слышали абсолютно все, даже те, кто сидел у дальней стены. Профессор протянул руку. Серую, сухую, с длинными бледными пальцами – жест доброй воли, которого от него никто не ожидал. Рейн замерла, глядя на эту руку. Словно сквозь пелену она почувствовала то, что чувствовала всегда, когда Снейп оказывался слишком близко. Тёмная магия. Она пульсировала в нём, впиталась в кожу, вросла в кости. Холодная, липкая, до боли знакомая. Впервые она ощутила это в тот день, когда Снейп переступил порог приюта. Левая ладонь тогда зачесалась, в груди разлился ледяной озноб. Она не понимала, что это значит. Поэтому, когда Рейн только ступила на порог Хогвартса, она поставила себе цель – изучить всё. Каждую деталь волшебного мира, чтобы стать его частью, а не остаться навсегда чужой. Тогда она и прочитала о Войне, о том, чьё имя боялись произносить, но она произносила – про себя, в своих мыслях, когда была наедине. Волдеморт, который собирал сторонников, Пожирателей смерти, обещая величие чистокровным, вырезал целые семьи, если они вставали на пути.  Здесь, на Слизерине, где чтили кровь и происхождение, положение Рейн Фостер было незавидным. Её не защищала фамилия, она была никем. Некоторые ребята с факультета не упускали случая напомнить ей об этом – тихими насмешками, взглядами, случайными толчками в коридоре. Чистота крови. Но Рейн не знала статус своей. Для этого нужны родители, или хоть какие-то сведения о них, а у неё не было ничего. Только фамилия, которую, возможно, дали ей в приюте, потому что никто в магической Британии такой не слышал. И только дар – тёмный, опасный, которым, если верить легендам, владел сам Тёмный Лорд. «Им повезло, — подумала Рейн, глядя в глаза Снейпа. — Они хотя бы знают, кто они». А она не знала. И от этого её отношение к чистокровным фанатикам становилось только острее. Может, родись она в такой же семье, она бы думала иначе? Но сейчас вопрос стоял не в выборе стороны. В выживании. Рейн решила занять крайнюю позицию: не преклоняться перед идеями, которые считала человеконенавистническими и глупыми. Не потому, что была храброй или принципиальной. А потому, что слишком хорошо знала, что она в любом случае – изгой.    Рейн перевела взгляд на всё ещё протянутую руку профессора и, упрямо скривившись, резко оттолкнулась от пола. Ноги подкосились – мир качнулся, стены поплыли в сторону, в глазах снова потемнело. Удержаться на ногах для Рейн было так же сложно, как усидеть на метле. Но она устояла. Снейп изогнул бровь – то ли удивлённо, то ли насмешливо. И, не проронив больше ни слова, взмахнул палочкой. Её котёл с испорченным зельем исчез. — Больничное крыло. Живо, — только и сказал он, разворачиваясь к доске. Рейн, судорожно сжимая в пальцах край школьной мантии, направилась к выходу. Спину жгли десятки взглядов. Дверь за ней закрылась с глухим стоном, отрезая шепотки, смешки, шарканье ног. Она не пошла к мадам Помфри. Потому что Рейн знала, почему это случилось. Она не ела как следует уже несколько дней, спала по два часа в сутки, а Голос… проклятый Голос, который явился снова этой ночью и шипел, шипел, пока её собственная голова не превратилась в раскалённый тигель. Голова всё ещё кружилась. — Ничего, — прошептала она, и голос прозвучал чужим, охрипшим. — Переживу. Главное – больше не сдаваться. По крайней мере, на глазах у других.