Наследница Слизерина

Ноги Рейн не слушались. Каждый шаг давался с трудом, мышцы горели, суставы ныли, и с каждым движением где-то внутри, в груди, пульсировала тупая, ноющая боль – там, куда пришёлся Stupefy Реддла. Голова гудела – тяжело, глухо, как после долгого бега по пересечённой местности, когда сердце готово выпрыгнуть из груди, а лёгкие горят огнём. Девочка подняла руку и приложила к затылку. Пальцы стали мокрыми и липкими. Кровь. Рейн посмотрела на свои пальцы – красные, тёплые, блестящие в свете факелов. В тусклом освещении коридора кровь казалась почти чёрной – такой же чёрной, как кровь Василиска, которая стекала по каменным плитам Тайной комнаты, шипела и дымилась. Она не помнила, когда ударилась. Может быть, когда падала после удара заклинания – тогда затылок с силой ударился о каменный пол, и искры посыпались из глаз. «Чёрт», — подумала Рейн, чувствуя, как внутри нарастает глухое, тяжёлое отчаяние. Она не могла остановить кровь. Не могла наложить целительское заклинание – не умела, на уроках они ещё не проходили ничего серьёзнее лечения царапин и ушибов. Она остановилась у стены, сорвала с шеи зелёный галстук Слизерина и прижала его к голове. Ткань быстро пропиталась кровью, стала тёмной, тяжёлой, и Рейн почувствовала, как холодный шёлк прилипает к коже, как холодит воспалённую рану, как вместе с холодом приходит тупая, ноющая боль, от которой хочется выть. — Чёрт, чёрт, чёрт, — прошептала она, прислонившись спиной к стене и прикрывая глаза. «Ты – моя кровь, — звучало в голове. — Ты – наследница. Прямые потомки Слизерина». Рейн вновь зажмурилась, но голос Реддла не уходил. Он въелся в её мысли, как яд, который невозможно вывести до конца, как клык василиска, который оставил в ней свою чёрную, смертельную отметину. Она всё ещё чувствовала холод его присутствия – тот самый холод, который преследовал её весь год. Теперь она знала, что это был за холод. Смерть. Тьма. Сам Волдеморт. Она вспомнила его лицо в тот момент – когда он говорил те самые слова. Спокойное, почти ласковое, как у профессора, объясняющего студенту простую истину. Он не сомневался. Он знал. Он был абсолютно уверен в том, что говорил. И где-то глубоко, она знала – он не ошибался. Она чувствовала это. С первого дня в Хогвартсе, когда переступила порог замка и вдохнула воздух, пропитанный веками магии. Что-то в этом месте откликалось ей. Что-то звало её. «Но если это правда, — думала она, и от этой мысли становилось невыносимо холодно, — если во мне действительно течёт та же кровь… значит ли это, что я стану такой же, как он? Что я обречена? Что меня ждёт только тьма и одиночество, как его? Это моя судьба?» Она вспомнила Джейн, которая лежала сейчас в Больничном крыле, бледная и неподвижная, с открытыми глазами, которые смотрели в потолок и ничего не видели. Вспомнила, как та смеялась, звонко, заразительно, от души. Вспомнила Джоэла – тихого, надёжного, который никогда не осуждал, который просто был рядом, когда это было нужно. «Нет, — твёрдо сказала она себе, и в этом «нет» была вся её воля. — Кровь не определяет, кем я стану. Это мой выбор. Только мой. Я – не Волдеморт. Я никогда им не буду. Я – другая». Но уверенность эта была хрупкой, как лёд на весенней реке, как стекло, которое вот-вот треснет. И где-то под ней всё ещё текла тёмная, холодная вода сомнений, которая подмывала берега, не давая стоять твёрдо. Будучи так глубоко погруженной в свои мысли, девочка даже не заметила как прошла то место, где должна была возвышаться каменная груда обваленных камней, по ту сторону которой должны были находиться Уизли и Локхарт.  Вскарабкавшись на последнюю ступеньку Рейн вновь оказалась в Туалете Плаксы Миртл, который встретил её тем же запахом сырости и старой воды, тем же тусклым светом факелов. Она подошла к раковинам, оперлась руками о край и посмотрела на себя в старое мутное зеркало, висевшее над ними. Оттуда на неё смотрела чужая девочка. Лицо было бледным – почти серым, как каменные плиты Тайной комнаты, и казалось, что она не видела солнечного света несколько месяцев. Волосы, спутанные и влажные, прилипли к вискам, на лбу запеклась тёмная корка крови. Глаза – серые, холодные, с красными прожилками, – смотрели на неё из зеркала с выражением, которое она не могла прочитать. То ли страх. То ли обречённость. То ли что-то ещё, чему она боялась дать имя. Мантия была перепачкана – в пыли, в грязи, в чёрной, уже засохшей крови. Она оставляла тёмные пятна на белой рубашке под ней, въедалась в ткань, как память, которую невозможно отстирать. Рейн знала – она не сможет вернуться в гостиную в таком виде. Зададут вопросы. Слишком много вопросов. Она не готова была отвечать на них. Она сняла мантию и повертела её в руках. Чёрная ткань была испорчена. Мантия была единственной. Денег на новую не было. Фонд школы, который помогал сиротам вроде неё, вряд ли одобрит покупку второй мантии за в конце года. «Скажу, что потеряла, — подумала Рейн, сжимая галстук у виска и чувствуя, как ткань холодит кожу. — Скажу, что в озере утопила. Скажу что-нибудь. Лишь бы не задавали вопросов». Затем, Рейн заметила что в ее отражении она была не одна, за ее левым плечом, в нескольких шагах от неё, стояла мутная фигура. И это не был полупрозрачный призрак маленькой девочки Миртл.   — Мисс Фостер. Голос был тихим, вкрадчивым, но в нём не было обычной насмешки. Рейн замерла, не оборачиваясь. Она узнала бы этот голос из тысячи – низкий, с лёгким шипением на согласных, такой же, как у Реддла. Только старше. Только уставшее. Только с оттенком горечи, который появляется у тех, кто слишком много видел и слишком много потерял. Северус Снейп. Рейн молчала. Снейп молчал. Они смотрели друг на друга – студентка и профессор, наследница Слизерина и бывший Пожиратель смерти, девочка, которая только что стояла перед Тёмным Лордом и дала ему отпор, и мужчина, который когда-то стоял перед ним на коленях. — Вы ранены, — сказал Снейп. Его голос был ровным, почти безразличным, но Рейн заметила, как чуть напряглись его плечи. — Я в курсе, — ответила Рейн. Её голос был хриплым, осипшим от крика, но ровным. Снейп шагнул вперёд. Рейн не отодвинулась. Он остановился в двух шагах, глядя на неё сверху вниз. Его лицо было непроницаемым. Но сейчас в его глазах было что-то ещё. Что-то, чего она никогда не видела раньше. Может быть, беспокойство. Может быть, просто усталость. — Вам нужно к мадам Помфри, — сказал он. — Не пойду. — Почему? — Она задаст вопросы, — ответила Рейн. — А я не задам? — переспросил Снейп, и в его голосе послышалась знакомая, ядовитая нотка. Рейн смотрела на него. В его чёрные глаза – холодные, как вода в Чёрном озере, непроницаемые, как стены Азкабана. — А вы, — сказала она. — Вы уже знаете ответы. Снейп усмехнулся – холодно, безрадостно, одними уголками губ. — Идёмте, — сказал он. — Куда? — В мой кабинет. Немедленно. Рейн хотела возразить – открыла рот, набрала воздух в лёгкие, приготовила слова, – но посмотрела на свои руки – дрожащие, грязные, с запёкшейся кровью под ногтями, – и кивнула.     Кабинет профессора Снейпа встретил их полумраком и запахом сушёных трав. Снейп зажёг свечи взмахом палочки – серебристый свет разлился по комнате, отражаясь от стеклянных склянок и котелков, расставленных на полках в идеальном порядке, от блестящих поверхностей столов, от портретов на стенах. В углу тихо потрескивал камин, отбрасывая оранжевые блики на каменные стены. — Садитесь, — сказал Снейп, указывая на стул у своего стола. Рейн села. Стул был жёстким, неудобным, с прямой спинкой, которая впивалась в лопатки, но она была благодарна даже за это. Ноги гудели, спина болела, и каждая мышца в теле молила о пощаде, но она не жаловалась. Не умела. Не привыкла. Снейп прошёл к шкафу, достал несколько пузырьков и склянок, поставил их на стол. Его движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста. Рейн смотрела на него, и в голове билась одна мысль:  «Он знает. Он всё знает. И всё равно помогает мне. Почему?». Рейн отняла галстук от головы. Ткань была тёмной, пропитанной кровью, и на свету она казалась почти чёрной. Она положила галстук на колени, не зная, куда его деть, и посмотрела на свои руки – они дрожали. Снейп повернулся, посмотрел на рану. Его лицо ничего не выражало – только профессиональное внимание, которое бывает у врачей, когда они осматривают пациента, не чувствуя к нему ничего личного. Он наклонил голову, осматривая рассеянную плоть, и Рейн почувствовала, как его холодные пальцы касаются её затылка, отодвигая волосы. — Поверхностная рана, — сказал он. — Но грязная. Придётся обработать. Могло быть хуже – заклинание было направлено не в голову. Он взял пузырёк с прозрачной жидкостью – она переливалась в свете свечей, как вода в горном ручье, – и ватный тампон. Снейп прикоснулся тампоном к ране. Жидкость обожгла кожу – Рейн зашипела и дёрнулась, но не отстранилась.  Он обработал рану, стирая запёкшуюся кровь и грязь, затем взял другой пузырёк – с густой зелёной мазью, пахнущей мятой и чем-то горьким, напоминающим полынь и осенние листья. — Это заживляет, — сказал он, нанося мазь тонким слоем, аккуратно, как художник, наносящий последние штрихи на картину. — Через час не останется и следа. При условии, что вы не будете лезть в новые приключения до завтра. Рейн молчала. Она смотрела на его руки – бледные, с длинными пальцами, пальцы музыканта или хирурга. Левая рука была скрыта под рукавом мантии, но Рейн чувствовала метку. Она всегда её чувствовала – тот липкий, холодный пульс, который напоминал о том, кем был Снейп раньше, о том, что он сделал, о том, что он видел. Но сейчас это было не важно. Сейчас он обрабатывал её рану. Сейчас он просто помогал. — Профессор, — начала Рейн. — Молчите, я не хочу знать, что произошло. Не хочу знать, как вы оказались в Тайной комнате и что там случилось. Я не хочу знать ничего из того, что вы могли бы мне рассказать,— перебил Снейп, не глядя на неё. Он взял третий пузырёк с тёмно-синей жидкостью, которая переливалась в свете свечей, и протянул его Рейн. — Выпейте. Рейн взяла пузырёк. Жидкость пахла лавандой и дождём, сладко и горько одновременно. Она выпила одним глотком. Жидкость была горькой, почти противной, обжигающей горло. Через несколько секунд Рейн почувствовала, как тепло разливается по телу – от желудка к рукам, от рук к голове, от головы к кончикам пальцев. Ушла дрожь. Перестали трястись руки. Голова прояснилась, будто кто-то открыл окно в душной комнате, впустив свежий ветер. — Спасибо, — прошептала она. Снейп кивнул и оперся на край стола. Его глаза смотрели на нее в ожидании. Не давящем или требовательным, просто… терпеливом. Рейн отвела взгляд. Посмотрела на свою мантию – на грязную, испорченную. — Что вы скажете профессору Дамблдору? — спросила Рейн, сжимая пустой пузырёк в руке. — Вы непременно ему всё расскажете, верно? Снейп молчал. Тишина тянулась секунду, другую, третью. Где-то за окном ухнула сова, и звук этот показался неестественно громким в предрассветной тишине кабинета. — Могу ли я просить вас этого не делать? — сказала Рейн. Голос её дрогнул – всего на секунду, всего на полтона, но она знала, что Снейп заметил. Он замечал всё. Это было его проклятие или его дар. — Дамблдор уже знает, — ответил он. Рейн похолодела. Кровь отхлынула от лица, и она почувствовала, как последняя надежда на то, что всё можно сохранить в тайне, что никто не узнает, что она была там, что она видела, что она делала, исчезла. — И всегда знал, — продолжил Снейп, глядя куда-то поверх её головы, на портрет спящего алхимика. — Вы действительно думали, что можете утаить от такого могущественного мага свои секреты? Рейн почувствовала, как стул, на котором она сидела, вдруг показался шатким, стены кабинета – слишком близкими, потолок – слишком низким, давящим. — И… — начала она, но голос вновь сорвался. — И он ничего не сделает, — перебил Снейп. — По крайней мере, пока. Дамблдор умеет ждать. Он умеет наблюдать. Если бы он хотел вас исключить, вы уже были бы на пути в приют. Если бы он хотел вас наказать, вы бы стояли перед ним на ковре, но он ничего не сделал. Пока. Рейн выдохнула. Дрожащими руками она сжала подлокотники кресла, чтобы не упасть, и почувствовала, как дерево холодит ладони. — Почему? — спросила она. — Почему он ничего не делает? Почему позволяет мне… быть здесь? — Потому что он – не глупец, — ответил Снейп, и в его голосе зазвучала странная, почти усталая мудрость. — Потому что он понимает, что вы не виноваты в том, что родились с определёнными… способностями. Потому что он верит, что каждый заслуживает второй шанс. Даже те, кто, казалось бы, его не заслуживают. Он усмехнулся – горько, с оттенком самокопания, с намёком на что-то личное, что Рейн не могла понять. Снейп подошёл к окну, повернулся спиной. Рейн смотрела на него. На его спину – прямую, напряжённую. На его чёрные волосы, которые падали на плечи, на его руки, сжатые за спиной. — А почему вы помогаете мне? — спросила Рейн. — Вы не обязаны. Снейп усмехнулся – холодно, безрадостно, но не обернулся. — Не принимайте это на свой счёт, мисс Фостер, — сказал он. — Я помогаю себе. Он повернулся к ней. — А теперь идите, — сказал профессор. — И постарайтесь больше не попадать в переплёты, из которых вас придётся вытаскивать. Моё терпение, как и мои запасы укрепляющих зелий, не бесконечны. Рейн кивнула. Встала. Ноги всё ещё дрожали, но она заставила себя стоять прямо – расправить плечи, поднять голову. — Спасибо, профессор, — сказала она напоследок. — Идите, — повторил Снейп.   Прошло несколько дней с событий в Тайной комнате. Хогвартс медленно возвращался к жизни. Угроза миновала. Наследник Слизерина был побеждён. И хотя никто толком не знал, кто им был на самом деле, все вздыхали с облегчением и начинали забывать о пережитом ужасе. Рейн сидела в гостиной Слизерина, здесь было шумно и людно. Кто-то сидел на диванах, играл в карты, спорил о квиддиче. Кто-то делал домашнее задание, склонившись над пергаментами, кто-то просто болтал, попивая тыквенный сок из высоких стаканов. Рейн Фостер сидела в углу, на старом потёртом пуфике, и смотрела на огонь. В руках она держала книгу – старую, потрёпанную, с выцветшими страницами, – но не читала. Глаза скользили по строчкам, не задерживаясь, не вникая в смысл. Мысли были далеко. Она не спала уже несколько ночей. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней всплывало лицо Тома Реддла – спокойное, почти ласковое, с серыми глазами, такими же, как у неё. И его голос, тихий, вкрадчивый, въедающийся в сознание, как яд. «Нет, — подумала она. — Я не буду об думать о нем. Не сейчас». Она хотела встать, пройтись, выйти из гостиной – она не знала, куда пойдет, но знала, что не может больше сидеть в этой душной комнате, среди чужих лиц и громких голосов, – когда её окликнули. — Фостер! Голос был звонким, слишком громким, и Рейн не сразу узнала его обладателя. Винсент Синклэр, её однокурсник, сидел у камина, развалившись в старом кожаном кресле с книгой в руках. Его светлые волосы были небрежно уложены, карие глаза смотрели на неё с лёгким любопытством – в них не было той надменности, которая отличала большинство слизеринцев, и не было той вражды, которую Рейн привыкла видеть на лицах своих сокурсников. Просто – интерес. — Ты знала, что все окаменевшие очнулись? — спросил он. — Зелье наконец сварили. Рейн похолодела. Сердце, которое только что билось ровно, вдруг пропустило удар – один, два, три долгих удара тишины, – а потом заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, заглушая все мысли. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Все, — повторил Винсент, откидываясь на спинку кресла и закладывая руки за голову. — И кошка Филча, и те студенты… — Он сделал паузу, будто припоминая имена. — Там вроде были твои друзья? Ровейнкловцы? Пирсы, кажется. Рейн не помнила, как выбежала из гостиной. Не помнила, как пробежала по подземельям, как поднялась по лестнице, как петляла по коридорам, обгоняя редких студентов, которые смотрели на неё с удивлением. Она помнила только стук собственного сердца в ушах – гулкий, тяжёлый, как колокол, – и одну-единственную мысль, пульсирующую в висках: «Они очнулись. Они живы. Они живы». Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступени, толкая встречных, не извиняясь. Мантия хлопала за спиной, как крыло раненой птицы, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Не могла. — Осторожнее! — крикнул кто-то, когда она чуть не сбила с ног первокурсника. — Простите, — выдохнула она на бегу, даже не обернувшись. Она знала, куда бежит. Знала, что найдёт их. Знала, что они будут ждать. Дверь Больничного крыла ударилась о стену с глухим грохотом. Эхо разнеслось по каменному залу, заставив мадам Помфри вздрогнуть и поднять голову от бумаг. Но Рейн не извинилась. Не могла. Все её мысли, все чувства, всё её существо было сосредоточено на двух кроватях в конце зала. На кроватях, которые ещё вчера были заняты неподвижными, безжизненными фигурами с открытыми глазами, смотрящими в пустоту, сейчас сидели двое студентов и о чём то энергично перешептовались. Джейн, поджав ноги, пила тыквенный сок из высокого стакана. Её короткие чёрные кудри, обычно пружинистые и живые, сейчас висели тусклыми сосульками. Она была бледной – очень бледной, с синеватыми тенями под глазами, – но улыбалась. Улыбалась той своей широкой, искренней улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. Джоэл сидел на соседней кровати, вытянув ноги. Его лицо было таким же бледным, как у Джейн, но он тоже улыбался – той самой тихой, спокойной улыбкой. — Рейн! — прокричала Джейн и поставила стакан на тумбочку, едва не опрокинув его. Рейн бросилась к ней и обняла подругу – крепко, почти до боли, вцепившись в её плечи так, будто боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман, и почувствовала, как напряжение, которое копилось в ней все эти дни, начинает медленно отступать. — Ты жива, — сказала Рейн. Голос её дрожал – не от страха, от облегчения. — Вы оба живы. Она отстранилась от Джейн и посмотрела на них обоих – живых, улыбающихся, настоящих. Протянула руку Джоэлу и сжала его ладонь – пальцы у него были длинными, холодными – но живыми. Такими живыми, что Рейн не хотела их отпускать. В другом конце Больничного крыла, у кровати Гермионы, стояли Гарри и Рон. Гермиона сидела, поправляя волосы, и что-то быстро говорила – видимо, спорила о чём-то с Роном, который размахивал руками, доказывая свою правоту, и его веснушчатое лицо раскраснелось. Гарри стоял чуть поодаль и улыбался – устало, но довольно. Взгляды Рейн и Гарри встретились на секунду – всего на секунду – Рейн показалось, что он хочет что-то сказать. Может быть, «спасибо». Может быть, что-то ещё, но Гарри только кивнул, коротко и незаметно, и снова отвернулся к Гермионе. Рейн выдохнула. Некоторое время она посидела с Джейн и Джоэлом, слушая их бодрый, полный жизни щебет. Джейн, даже выбравшись из окаменения, оставалась самой собой: болтала безумолку, смеялась над собственными шутками и требовала, чтобы Рейн немедленно рассказала всё, что та пропустила. Но Рейн была рассеянна. Её мысли блуждали где-то далеко – в Тайной комнате, в кабинете Снейпа, в словах, которые он сказал про Дамблдора.  «Дамблдор уже знает». «Что он имел в виду? — думала она, рассеянно кивая на очередную историю Джейн о том, как ей снились летающие тарелки. — Что Дамблдор знает обо мне? О моём даре? О парселтанге? О том, что я была в Тайной комнате? Или… о том, кто мои родители?». Она вспомнила взгляд директора в тот день, когда приходила к нему в кабинет – мягкий, далёкий, как будто он видел сквозь неё что-то другое. Или не хотел видеть её настоящую. А может быть, наоборот – видел слишком хорошо и ждал, когда она сама придёт и расскажет. «Почему Снейп был весь год так внимателен ко мне? — вдруг пришла в голову новая мысль, и Рейн почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Это на него не похоже. Он никогда не замечает студентов, пока они не накосячат. Он… он был везде. Он всегда оказывался рядом». Она вспомнила ту ночь, когда Снейп нашёл её у окна – босую, в тонком халате. Вспомнила, как он смотрел на неё – не с подозрением, нет, с чем-то другим. С ожиданием. Как будто знал, что она что-то скрывает, и ждал, когда она сама признается. «По указке Дамблдора? — подумала она. — Дамблдор поручил ему следить за мной? Почему?». Мысль была одновременно пугающей и обнадёживающей. Если Дамблдор действительно знал о ней – о её даре, о её происхождении – и не исключил её, не запер в башне Святого Мунга для душевнобольных, значит, он не считал её угрозой. Или… считал, но хотел использовать? Она подняла голову и посмотрела в окно Больничного крыла. Там, за окном, светило солнце – яркое, весеннее, обещающее тепло и новую жизнь. И Рейн вдруг поняла, что всё это время – бессонные ночи, голос в стенах, страх, одиночество – она была не одна. Рядом были люди, которые её защищали. Молча. Незаметно. Иногда даже против её воли. — Рейн, ты слушаешь? — спросила Джейн, и её голос вывел Рейн из задумчивости. — Что? — переспросила она. — Я говорю, что мы, может быть, сходим в Хогсмид на выходных? Если нас, конечно, выпустят, — Джейн улыбнулась. — Джоэл говорил, что в новой лавке сладостей появились шоколадные лягушки с новыми карточками. Я обязательно принесу для тебя целый мешок! Рейн посмотрела на неё. На её бледное, но живое лицо. На её улыбку. На её глаза, в которых больше не было той пустоты, которая пугала Рейн вчера. Она знала, что это не конец. Волдеморт вернётся – она чувствовала это. И Дамблдор знал это. И Снейп. И они готовились. Но сейчас – сейчас она могла просто быть. Сидеть рядом с друзьями. Слушать их голоса. Смотреть, как солнце пробивается сквозь больничные шторы, чертя на полу золотые полосы. И ждать.