Наследница Слизерина

Гарри и Рейн стояли на пороге просторного, тускло освещённого зала. Уходящие вверх колонны были обвиты каменными змеями – они поднимались до теряющегося во мраке потолка, их чешуйчатые тела переплетались в замысловатые узоры, а каменные морды с раскрытыми пастями, казалось, вот-вот оживут. Зеленоватый сумрак исходил от самих стен – древняя магия пульсировала в них, как застывшая кровь. Посреди зала лежала Джинни. Маленькая, неподвижная, с огненно-рыжими волосами, разметавшимися по каменным плитам как языки пламени. Гарри рванул вперёд, но Рейн поймала его за руку. — Подожди, — сказала она шёпотом, вглядываясь в полумрак. — Джинни! — Гарри вырвался и бросился к первокурснице, упав на колени. А Рейн осталась стоять на месте. Что-то было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Она ожидала увидеть Василиска – услышать шипение, которое преследовало её каждую ночь. Но здесь было только эхо их собственных шагов, только далёкий звон капель, падающих с потолка, только её собственное дыхание, которое казалось слишком громким в этой древней тишине. Рейн медленно обвела взглядом зал. «Где он? — билось в голове. — Где Василиск? Где Реддл?». Она сжала палочку так, что побелели костяшки, и сделала шаг вперёд – медленно, осторожно, готовая к любому движению. Гарри тем временем схватил Джинни за плечи, тряс её, звал по имени, но она не отвечала. Губы её были синими, кожа – белой, как мел. «Она мертва?» — пронеслось в голове, и мысль эта была такой ледяной, такой тяжёлой, что у Рейн подкосились ноги. Внутри неё кольнуло – не боль, а острая, как лезвие, вина. Горячая, липкая, почти невыносимая. «Чёрт, — подумала она, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Если бы я сразу после того, как Том Реддл показал мне Тайную комнату во сне, рассказала бы всё преподавателям… Дамблдор бы поверил. Или хотя бы проверил. Джинни была бы в порядке. И Джоэл с Джейн не лежали бы сейчас в Больничном крыле». Она вспомнила слова Снейпа.  «Молчание – не лучшая защита».  Тогда она не особо придала им значения. Решила, что он просто запугивает её, но теперь… — Она не очнётся, — раздался тихий голос. Рейн резко подняла палочку, направив в сторону звука. Гарри тоже вскочил. Высокий темноволосый юноша стоял, прислонившись к колонне, и наблюдал за ними с ленивым, почти скучающим видом, как зритель, который смотрит спектакль и уже знает, чем всё закончится. Контуры его фигуры были странно расплывчатыми – как у воспоминания, которое вот-вот исчезнет. Рейн узнала его сразу. Тот самый сон. Тот самый юноша, кто смотрел на неё серыми глазами, такими же, как у неё самой, и улыбался той жуткой, красивой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Том Реддл, — выдохнул Гарри. Реддл кивнул, но смотрел не на Гарри. Его серые глаза, ледяные, пустые, впились в Рейн. И она почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, будто она смотрела в зеркало, которое показывало не её лицо, а то, кем она могла стать. — Что ты сделал с Джинни? — спросил Гарри, шагнув вперёд. Реддл перевёл на него взгляд – почти с сожалением, как на ребёнка, который не понимает очевидных вещей. — Гарри, отойди от него, — вмешалась Рейн, и голос её был твёрже, чем она себя чувствовала.  Реддл улыбнулся. Холодной, красивой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Умная девочка, — сказал он, и его голос сочился ядом: сладким, приторным, смертельным. — Жаль, что твоя мудрость не спасла твоих друзей. Рейн похолодела. Внутри неё всё оборвалось, то, что всё ещё не давало ей утонуть в отчаянии. — Ты... — прошипела она, сжимая палочку так, что побелели костяшки. — Они тебя отвлекали, — продолжил Реддл, делая шаг вперёд, и его расплывчатая фигура стала чуть более чёткой, будто он набирал силу с каждым движением. — Ты так пеклась за их жалкие жизни и поэтому не могла исполнить своё истинное предназначение. Наследницы Слизерина. Гарри уставился на Рейн, потом на Реддла. Его глаза расширились, в них мелькнули – непонимание, подозрение, страх. — Что он говорит? — спросил Гарри. В его голосе звучала тревога. — Какая наследница? — Не слушай его, — отрезала Рейн, но голос её дрогнул. Реддл рассмеялся – тихо, почти беззвучно. — Я ждал, когда кто-то достаточно сильный, достаточно… родственный, откроет дневник и выпустит меня наружу. Джинни была слаба. Она не смогла дать мне достаточно силы. Но ты, — его глаза блеснули, — ты – неожиданный подарок. Он сделал шаг вперёд и продолжил. — Я ждал тебя, — продолжил он. — Но вместо того, чтобы помочь мне закончить начатое ты ты отвергла меня, выбросила как ненужную вещицу и объединилась с мальчишкой, который известен всему миру как мой закрытый враг. «Заклятый враг? — пронеслось в голове Рейн. — О чём он? Почему Гарри – его враг? Враг наследника Слизерина?». Она перевела взгляд на Гарри. Он стоял, сжав кулаки, бледный, но готовый к бою. В голове Рейн крутилась другая мысль – холодная, как лёд, и такая же острая. «Враг наследника Слизерина, — подумала она. — Но в мире Гарри известен как враг кого-то другого: того, имя которого нельзя произносить вслух. Врага самого Волдеморта». Слова Реддла упали один за другим, и каждое оставило след – глубокий, болезненный, не заживающий. Внутри Рейн всё кипело – страх, ярость, отчаяние, вина – всё смешалось в один тугой, болезненный комок, который застрял в горле, не давая дышать. — Кто ты такой?! — крикнула она, делая шаг назад. Голос её дрожал, но в этой дрожи была не слабость, а ярость. — Как школьник мог знать такую древнюю и тёмную магию? Как воспоминание может вернуться к жизни?  Реддл улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти ласковой – и от этого ещё более жуткой. Он не спешил с ответом. Он наслаждался моментом, наслаждался их страхом, их растерянностью, их беспомощностью. Как кошка, которая играет с мышью перед тем, как её съесть. — Я не просто школьник, — сказал Реддл. Он поднял палочку, и Рейн почувствовала, как внутри неё всё оборвалось. Она узнала эту палочку – тёмную, с вытертой рукояткой, с едва заметной царапиной на грифеле. Палочка Гарри. Девочка перебирала в памяти каждую секунду, каждый шаг, каждое мгновение, проведённое в этом проклятом зале. Гарри бежал к Джинни. Он упал на колени. Он отбросил палочку в сторону, чтобы перевернуть её. Да, вот когда. Он отбросил палочку, и она покатилась по каменному полу, и Рейн не заметила, как Реддл поднял её. Сейчас палочка Гарри Поттера была у Реддла. Тем временем Том Реддл поднял палочку и начал чертить в воздухе буквы. За кончиком палочки тянулись мерцающие линии – золотые на зелёном фоне зала, яркие, как звёзды в зимнюю ночь, и холодные, как смерть. Они складывались медленно, торжественно – будто сам воздух замирал в ожидании великого откровения. Том Марволо Реддл Буквы дрогнули, перестроились, сложились в новое имя. Лорд Волдеморт Тишина в зале стала абсолютной. Даже каменные змеи, казалось, замерли, перестав шевелиться в тенях. Даже воздух перестал двигаться. — Я и есть Лорд Волдеморт, — произнес Реддл. Рейн замерла. Она смотрела на эти мерцающие слова и не могла отвести взгляд. Холод, который она чувствовала всё это время – от Голоса, от дневника, от левой руки Снейпа, от стен подземелий по ночам, – вдруг обрёл имя. Обрёл лицо. Обрёл форму. «Волдеморт, — подумала она, и имя это отозвалось в груди глухой, тяжёлой болью. — Это Волдеморт. Самый тёмный волшебник столетия, который убивал, мучил, уничтожал целые семьи». Том Реддл и Волдеморт – не просто связаны. Не родственники. Они одно и то же лицо. Одна и та же тёмная душа. Один и тот же древний, голодный ужас, который чуть не уничтожил магический мир. Самый тёмный маг последнего столетия волшебной Британии, имя которого боялся произнести вслух любой даже взрослый и опытный волшебник, стоял перед ней, в облике шестнадцатилетнего подростка. В голове крутились обрывки мыслей, слов, воспоминаний. Снейп и его метка, которая пульсировала холодом и болью. Голос в стенах, который звал её каждую ночь. Дневник, который жил своей жизнью, имел свою волю, свою душу. Василиск, который подчинялся только наследнику Слизерина, только тому, кто говорит на парселтанге. Всё это время она искала связь между Реддлом и Волдемортом – но никогда не думала, что они были одним и тем же. И в этот момент статуя Слизерина вздрогнула. Каменное лицо шевельнулось – веки дрогнули, губы разомкнулись. А из пасти статуи начало выползать нечто огромное, зелёное, чешуйчатое. Василиск. Рейн видела его во сне: в том самом, который послал ей дневник, в том самом, который она пыталась забыть, но который въелся в память, как ожог. Но сон был ничем по сравнению с реальностью. Кошмар был ничем по сравнению с явью. Огромный, зелёный, с чешуёй, которая переливалась в тусклом свете факелов, как драгоценные камни, изумруды, малахит, что-то древнее и бесценное, что невозможно купить ни за какие деньги. Каждая чешуйка была размером с ладонь, и каждая, казалось, жила своей жизнью: дышала, пульсировала, переливалась. Его тело было толщиной с дуб, и каждое движение заставляло стены дрожать, а с потолка сыпалась мелкая каменная крошка, как снег в зимнюю метель.  Жёлтые глаза – вертикальные, с узкими зрачками, которые, казалось, сжимались и расширялись в такт его дыханию, – открылись, и Рейн почувствовала, как внутри всё холодеет. Эти глаза видели смерть. Они были старше самого замка. Старше магии. Василиск склонил голову, глядя на Реддла, и в его шипении слышалось что-то похожее на приветствие – древнее, низкое, почтительное, как у слуги перед хозяином. Его язык, раздвоенный и чёрный, мелькнул в воздухе, пробуя запах. — Убей мальчишку, — сказал Реддл на парселтанге, указывая на Гарри. Змеиные звуки сорвались с его губ с пугающей лёгкостью, будто он говорил на этом языке всю жизнь. — Только мальчишку. Девочку не трогай.  Змея рванулась вперёд. Её тело развернулось, как пружина, которую наконец отпустили, и воздух наполнился свистом – резким, пронзительным, как удар кнута. Огромная голова с жёлтыми глазами, с раскрытой пастью, из которой торчали ядовитые клыки длиной с руку взрослого мужчины, двинулась прямо к Гарри, разрезая воздух, как нож масло. — Стой! — крикнула Рейн, также на парселтанге, выступая вперёд и поднимая руку. Её голос разнёсся по залу – громкий, твёрдый, почти чужой. Она не узнавала себя. В этом голосе не было страха или сомнения. Была только воля – чистая, железная, непоколебимая. Василиск замер. Его голова повернулась к ней – медленно, тяжело, будто ему требовалось время, чтобы переключить внимание.  На секунду Рейн показалось, что она видит в его глазах нечто кроме голода. Вопрос. Удивление. Даже… покорность? — Не вмешивайся! — прорычал Реддл, и в его голосе зазвенела настоящая ярость, не та, что была раньше, показная, театральная, а глубокая, древняя, как сам Василиск. Ярость человека, который не привык, чтобы ему перечили. — Не слушай её! Я твой хозяин! Ты создан служить мне! — Он – не хозяин, — твёрдо парировала Рейн, и её шипение было таким же чистым, таким же правильным, как у Реддла. — Он – кусок бумаги. А я – здесь. Я живая. И я говорю с тобой. Она чувствовала, как в висках стучит кровь – тяжело, гулко, как похоронный колокол. Каждый удар отдавался в глазах, в зубах, в кончиках пальцев. Голова кружилась, но она не отступала. Не могла. Василиск заколебался. Его огромное тело напряглось, мышцы заходили под чешуёй, будто он готовился к прыжку – но не мог решить, в какую сторону. Хвост заметался из стороны в сторону, круша каменные плиты, которые разлетались в щебень, как сухая глина. Статуи, стоявшие вдоль стен, задрожали, и одна из них – каменный волшебник с поднятой палочкой – рухнула, разбившись на тысячи осколков, которые рассыпались по полу с оглушительным звоном. Реддл сжал палочку, его лицо исказилось – впервые за всё время Рейн увидела на нём не маску, а живую, настоящую эмоцию. Ненависть. Чистую, незамутнённую ненависть, которая не знает ни жалости, ни пощады. — Как ты можешь? — прошипел Реддл, и в его голосе зазвучала настоящая, незамутнённая ненависть. — Как ты можешь быть наследницей Слизерина, защищая тех, кто крадёт нашу магию? Как ты можешь носить в себе древнюю кровь и использовать её для защиты слабых? Ты позоришь наш род, Рейн. — Наш род? — переспросила она, чувствуя, как слова застревают в горле. Реддл улыбнулся – но улыбка стала ещё холоднее, ещё страшнее. В ней не было ничего человеческого. Только расчёт. Только холодная, математическая ярость. — Ты ещё не поняла, Рейн? — сказал он, и его голос стал тише, почти ласковым, но в этой ласковости сквозила сталь. — В своё время я был последним из Гонтов. Из потомков Салазара Слизерина. Последним, кто носил в себе кровь великого основателя по прямой линии. Он остановился и наклонил голову, разглядывая её как экспонат в музее – холодно, отстранённо, с профессиональным интересом коллекционера. — Мы с тобой кровные родственники, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Ты знаешь, кем были твои родители?   Рейн не ответила. Она сжимала палочку, готовая к любому движению. Внутри неё всё дрожало – от страха, от ярости, от этой чудовищной правды, которую он пытался ей навязать. «Нет, — подумала она, и мысль эта была горячей, как расплавленный металл. — Нет, не говори. Не озвучивай свои догадки, Реддл. Не делай это реальным». — Не хочешь говорить? — усмехнулся Реддл, заметив её молчание. — Ничего. Мы выясним это позже. Когда я вернусь. Он повернулся к Гарри, который стоял за спиной Рейн, бледный, как полотно, но готовый к бою – его кулаки были сжаты, челюсть напряжена, глаза горели тем самым огнём, который Рейн видела в коридоре, когда он шёл за Голосом.  — Убей его! — снова приказал Реддл василиску, и его шипение было таким яростным, что стены дрогнули. — Убей мальчишку сейчас же! Но Рейн снова выступила вперёд. — Нет, — сказала она Василиску, и её шипение было твёрдым, как сталь. — Ты не тронешь его. Реддл жутко рассмеялся. Этот смех – сухой, механический, нечеловеческий – разнёсся под сводами зала, и каменные змеи на колоннах, казалось, вздрогнули. Будто сам воздух заледенел от этого звука. Затем покачал головой – медленно, с притворной печалью, как учитель, разочарованный в любимом ученике. — Stupefy. Не крик. Не команда. Почти шёпот. Будто он произносил заклинание между прочим, попутно. Затем – красная вспышка – яркая, как рассвет, и страшная, как закат – ударила Рейн в грудь раньше, чем её мозг успел обработать угрозу. Она не успела уклониться. Не успела поднять руку. Не успела даже закричать. Только почувствовала, как мир переворачивается, как пол летит навстречу лицу, как тело перестаёт слушаться, становясь тяжёлым, как камень. Сознание возвращалось медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины в камне – по капле, по мгновению, с трудом. Каждая секунда давалась с боем, как будто она всплывала из глубины озера, где царили холод и тишина, и каждый гребок требовал нечеловеческих усилий. Сначала она услышала звон в ушах – высокий, противный, разрывающий барабанные перепонки изнутри. Звук был почти физическим: казалось, кто-то водит иглой по стеклу где-то внутри её головы. Она попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины, и не слушались. Потом почувствовала вкус крови во рту. Металлический, солоноватый привкус расползался по языку. Видимо, прикусила щёку или язык, когда падала. Или когда её отбросило заклинанием. Где-то в груди пульсировала тупая боль – в том самом месте, куда пришёлся удар. «Stupefy, — всплыло в памяти. — Он использовал Stupefy. Не убивающее. Оглушающее». Рейн заставила себя открыть глаза. Веки дрогнули, распахнулись, и перед ней поплыл мутный, размытый мир. Зелёный сумрак, каменные колонны, обвитые змеями, и Гарри – он стоял на коленях рядом с Джинни, его лицо было бледным, почти серым, а руки дрожали. Он что-то кричал, но слова не доходили до неё – только глухой, приглушённый шум, как будто она смотрела на происходящее сквозь толщу воды. Рейн попыталась подняться. Мышцы не слушались – руки дрожали, ноги подкашивались, голова кружилась, и перед глазами плыли чёрные пятна. Она упёрлась ладонями в холодный камень, пытаясь встать на колени. Пол уходил из-под неё, качался, но она заставила себя подняться. Медленно, тяжело, с каждым движением чувствуя, как боль в груди пульсирует, как в висках стучит кровь. — Рейн! — кричал Гарри. — Ты жива! Она перевела взгляд туда, где только что стоял Реддл. Пусто. Только дневник – вернее, то, что от него осталось. Пробитая обложка, дымящиеся, скрученные страницы. Чёрная жидкость уже застыла на полу липкой коркой. — Ты жива, — повторил Гарри. Голос его сорвался, но он улыбнулся, слабо, едва заметно, но улыбнулся. — Жива, — ответила Рейн. Она подошла вперёд и опустилась на колени рядом с ним. — Как Уизли? Гарри покачал головой, снова посмотрел на Джинни. Её лицо было белым, как мрамор, губы – синими, как у человека, который уже не дышит. — Не знаю, — сказал он. — Она не просыпается. Рейн положила руку на плечо Джинни – и почувствовала слабое, едва заметное тепло. Жива. Ещё жива. — Она дышит, — сказала Рейн. — Ей нужно к мадам Помфри. Гарри кивнул. Он сжал руку Джинни, потом отпустил её, поднялся на ноги. Покачнулся, но устоял. — Всё кончено, — сказал Гарри, будто прочитав её мысли. Голос его был слабым, почти шёпотом, дыхание, а не звук. — Я уничтожил дневник. Рейн вновь бросила взгляд на пробитую обложку, дымящиеся, скрученные страницы дневника и с облегчением вздохнула. Всё кончено. Она хотела расспросить Гарри. О всём, что случилось, пока она лежала без сознания. Как ему удалось убить Василиска, победить самого Волдеморта, пусть и неживого, и уничтожить дневник. Но в следующее мгновение на каменном полу зашевелилась Джинни. Она не открыла глаза – веки дрогнули, пальцы сжались, губы шевельнулись. Рейн замерла и её сердце забилось с такой силой, что, казалось, разобьёт рёбра изнутри. — Она просыпается, — прошептала Рейн, вставая. Ноги дрожали, колени подкашивались, но она заставила себя стоять прямо. — Мне нужно уходить. — Что? — Гарри попытался встать, но сил не хватило. — Сейчас? Но мы только что… — Гарри, — Рейн положила руку ему на плечо. — Послушай меня. Никому не говори, что я вошла с тобой в Тайную комнату. Никому. Рону скажи, что я не стала входить с тобой, упала в обморок от страха и тому подобное. — Но почему? — Гарри нахмурился. — Ты помогала мне. Ты… — Потому что если узнают, что я была здесь, что я говорила на парселтанге, — перебила девочка, и голос её дрогнул, — у меня будут большие проблемы. Это моя единственная просьба к тебе, Поттер. Единственная. Гарри молчал. Его зелёные глаза смотрели на неё устало, растерянно, почти обиженно. Он хотел возразить, она видела, как дёрнулась его челюсть, но сил не хватило даже на спор. — Дамблдор, — сказал он. — Он бы понял. Он… — Дамблдор, — перебила Рейн, и в её голосе зазвучала горечь, которую она не могла скрыть. — Нет. Он точно не должен знать тот бред, который нёс Волдеморт. Она вдруг вздрогнула. Слова застряли в горле. «Волдеморт. Я произнесла это имя вслух. Сказала его как обычное слово». Странное, почти нереальное чувство. — То, что Волдеморт сказал о тебе, — снова тихо спросил Гарри, и в его голосе больше не было сомнений, только осторожность, — это правда? Рейн посмотрела на него долгим взглядом. «Наследница Слизерина», «кровные родственники»... Слова впивались в память, как осколки стекла, которые засели слишком глубоко. «Неужели это правда? — думала она, сжимая палочку так, что побелели костяшки. — Неужели в моих жилах течёт та же кровь, что и у него? Неужели я происхожу от той же семьи – от Гонтов, от Слизерина, от Волдеморта – безумца и чудовища, который убивал, мучил, уничтожал?». Мысли были чудовищными. И одновременно – объясняющими всё. Объясняющими её дар чувствовать тёмную магию кожей – как чужое дыхание на шее, как холод, который не связан с погодой. Объясняющими её парселтанг – язык, который она никогда не учила, но понимала, как дыхание. Объясняющими её странную, почти болезненную связь с Голосом в стенах, который звал её по ночам. Объясняющими её палочку из тиса и её одиночество. Её вечное чувство, что она не такая, как все. Что она хуже. Что она опасна. «Если он прав, — думала она, и от этой мысли становилось невыносимо холодно, — если мы действительно родственники… то кем мы приходимся друг другу? Насколько близка наша кровь?». Она перебирала в голове то, что знала о парселтанге. Профессора говорили на уроках истории магии, что это редкий дар. Что он передаётся по крови. Что им владели только прямые потомки Салазара Слизерина. «Если на парселтанге говорят только прямые потомки Салазара, то получается, Волдеморт приходится мне, может быть, дедушкой? — мысль была такой абсурдной, что Рейн чуть не рассмеялась – истерично, в голос, как сумасшедшая. — Но разве были у него дети? Никто об этом никогда не упоминал. А если дети неизвестны… то, может быть, я и есть…». Она не решилась закончить мысль. Не смогла. Страх оказался сильнее любопытства. Или инстинкт самосохранения – тот самый, который помог ей выжить в приюте, когда задавать лишние вопросы было опасно для жизни. — Не знаю, — сказала она, и голос её не дрогнул. — И не хочу знать. Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать – может быть, возразить, может быть, спросить снова, может быть, просто попрощаться, – но Рейн уже развернулась и шагнула в проход. Её шаги гулко отдавались от каменных стен, эхо разносилось по коридору, возвращаясь искажённым, чужим звуком. Она шла быстро, почти бежала, не оглядываясь. Боялась, что если обернётся, то увидит взгляд Гарри – тот самый взгляд разочарования, боялась, что не выдержит и обернется, чтобы сказать правду.