Привычка

Самое паршивое, что Бен привыкает к уебку. Привычка – подлая сука, она все делает мягче, сглаживает бесящие углы, выгодно оттеняет то, что прежде едва считал терпимым, смотри, мол, не все так плохо. Уебки похитрей приучают к себе постепенно, но эти соображают, как работают люди. Его же уебок искренен, как пятилетка. Бен встречал таких, почти жалких в непритворном желании выпросить любовь или всунуть свою. Им не хватало ума понять: никому нахер не сдалось то, что само падает в руки. Но так уж устроены люди, все без исключения – привыкают к любому дерьму и начинают считать его родным. Крыша Бена приварена намертво, ее не сдвинули ни фашистские бредни, ни война, ни комми, и он знает, что он – тоже человек. Поэтому Бен говорит: – Я отправляюсь в Боготу. Решил обдолбаться и перетрахать половину девок из банановых республик. Его уебок делает над собой видимое усилие. Пытается скрыть мгновенно нарисовавшееся на морде разочарование, когда спрашивает: – Когда ты вернешься? Старается. Когда он воодушевлен, то разговаривает как ебаный менеджер, пытающийся впихнуть говенную тачку, когда расстроен – истерит, как малолетка, напрашивающаяся на то, чтобы получить отцовским ремнем. Как нормальный мужик он не ведет себя никогда, но, похоже, видел на картинках, как это выглядит. Пытается изобразить. Бен отвечает: – Вероятно – никогда. Еще месяц назад он сказал бы это без всякой паузы. Теперь – стоит, слушает, как его уебок пытается торговаться и бросается тупыми упреками, давясь обидой. Уебок похитрей нашел бы, на что надавить, почувствовал бы в Бене слабину. Но его уебок искренен, в глазах стоят слезы, и честность – это тоже оружие, потому что Бена оно достает, но ему до черта лет, и он привык к дискомфорту, который другие люди называют болью. Он даже предлагает его уебку считать, что дело не в нем, слышал такую фразу по телевизору, звучало великодушно. Его уебок отводит взгляд и говорит: – Хочешь уйти – уходи. Еще месяц назад на этом бы и порешили. Сейчас то, как уебок прячет глаза, выдает Бену очевидность его лжи. Он тяжело вздыхает. – Что ты задумал? Его уебок смотрит виновато, поджав губы, и старается не разрыдаться. Бен стряхивает с себя брезгливость, повторяет: – Я спросил, что ты, на хуй, собрался делать? – Я не могу дать тебе уйти, – сдавленно признается его уебок, некрасиво кривя рот. – Я бессмертен, – напоминает Бен. – Как ты собираешься меня убивать? Его уебок кривит ебало и трясет головой. Так он всегда гримасничает, когда считает, что никто его не понимает. Бену на самом деле все ясно. – Я люблю тебя, – рыдает его уебок. Даже страшно думать о том, сколько ему лет. Бен снова тяжело вздыхает. Подходит, похлопывает по плечу. Не в первый раз тошная мелодрама чужих чувств разверзается перед его глазами, и за сотню лет он научился какому-никакому терпению. – Ладно, – говорит Бен. – Ладно, подбери сопли. Никуда я не ухожу. Его уебок смотрит недоверчиво. Бывают, значит, у него озарения, когда он не глотает жадно то, что хотел услышать. – Правда? – переспрашивает он нетвердым голосом. Бен кивает, снова хлопает своего уебка по плечу. Тот закрывает глаза, весь как-то обмякает, прижимается щекой к тыльной стороне ладони. Бен только головой качает, но терпит, чтобы это скорее закончилось. Когда его уебок открывает глаза, Бен понимает наконец, о чем говорила Зажигалка.