Ягнёнок и волк

Джули. Это слово появилось в его голове раньше, чем он открыл глаз. Раньше, чем он успел понять, где он. Раньше, чем сообразил, что у него болит голова — глухо, низко, в самом затылке. Раньше, чем заметил, что всё тело затекло. Рэндалл попытался шевельнуть рукой — рука была не его. Чужая, тяжёлая, не слушалась. Что-то тёплое лежало у него на плече. Дышало — ровно, мерно. Прямо ему в шею. Открыл глаз. В тусклом утреннем свете, который тонкой полосой шёл через щель приоткрытой двери из бара, у него на плече лежала она. Джули. Рэндалл закрыл глаз. Открыл снова. Не исчезла. Лежала. Спала. Волосы у неё спутались, разметались по подушке и по его плечу. На веках — остатки размазанной туши. Одна бретелька платья сползла с её плеча. Рэндалл смотрел. В голове ничего не складывалось. Где он. Когда он. Как с ней. Складывалось только то, что ему было хорошо. Странно, тяжело, мутно — но хорошо. Рядом — она. Прижалась к плечу. Её рука — у него на груди. Её дыхание — в его шею. Он смотрел на неё. И не понимал — настоящее это или нет. — Джули! Голос — снаружи. Громкий. Резкий. Через стены бара. Рэндалл вздрогнул. — Джули! — снова. Ближе. Совсем недалеко. Шагов сорок, может, тридцать. Звук шёл через окно, через стены — приглушённый, но чёткий. Джули у него на плече шевельнулась. Открыла глаза. Сначала — расфокусированные, мутные, ещё в каком-то своём сне. Потом — нашли его. В этот момент хлопнула входная дверь бара. — Джули? Ты тут? Чёрт. Они оба вскинулись с кровати — одновременно, синхронно. Джули села, дрожащими руками попыталась пригладить волосы — получалось плохо. Платье на ней лежало криво, бретелька так и висела на руке. Шаги стали ближе — за тонкой стеной зала. Скрип половиц. Джули жестом — резким, без слов — показала Рэндаллу: прячься. За дверь. Рэндалл проскочил к двери. Прижался к стене с обратной стороны. Вовремя. Через щель — узкую полосу между косяком и дверью — Рэндалл увидел только часть. Кусок плеча Табиты. — Джули, слава богу! Что ты тут делала? Ты ночевала здесь? Кто-то — Рэндалл это видел через щель — чуть сдвинулся. — Ты что — пила? Пауза. — Прости, мам. — Голос у Джули был чуть хриплый. — Джули. Милая. Ты меня пугаешь. Ещё одно движение силуэтов. Рэндалл услышал лёгкий шорох ткани. — Что произошло. — Голос Табиты — теперь тише. — Скажи мне. Тебя кто-то обидел? Рэндалл, за дверью, не дышал. Не двинулся. Не шевельнулся. Только сердце — стучало так громко, что казалось, его слышно через стену. — Нет, мам. — Голос Джули — ровный. — Всё хорошо. Правда. Рэндалл выдохнул. Тихо. Сквозь зубы. — Ты меня до смерти напугала. — Голос у Табиты дрогнул. — Когда Фатима вчера вечером прибежала… О чём ты вообще думала? В Колонии все на ушах. Бойд уже собирался прочёсывать лес. — Прости… — Ладно. Пошли домой. — Дай мне минуту. Я… я хочу кое-что взять. Я сейчас. Табита осталась стоять. Шагов в сторону зала не было. Зашуршала ткань. Скрипнула половица. Что-то — кажется, стакан — глухо стукнуло о тумбу. Звякнуло. Шаги — пара шагов вперёд, пара назад. Джули что-то искала. Или делала вид. — Тебе помочь? Голос Табиты — уже не спокойный. С лёгкой настороженностью. И — она шагнула. Внутрь подсобки. Половица под её ногой скрипнула — совсем рядом. Рэндалл замер. Не дышал. Один шаг — и она у двери. Одна рука на ручке — и всё. — А, нет! — голос Джули — слишком громко, слишком быстро. — Не надо! Я… я только что вспомнила. Я же кофту в зале оставила. На стуле. Точно. Пошли? Тишина. Несколько секунд. — Пошли, мам. Правда. Я ужасно есть хочу. Шорох. Шаги — обеих — теперь в обратную сторону, к двери из подсобки в зал. Рэндалл выдохнул. Беззвучно. Шаги пошли через зал. Дверь хлопнула. Рэндалл постоял ещё несколько секунд, прислушиваясь. Шаги за окном окончательно стихли. Он вышел из-за двери. Остановился в проёме. Дневной свет лился через окно бара — тонкий, белый, неуместный. После полумрака подсобки он бил в глаза. Рэндалл прикрыл их ладонью. В баре стояла тишина. Зато в голове — начинался гул. Низкий, далёкий, нарастающий.

***

Они шли молча. Дом был в нескольких минутах ходьбы от бара. Никого на улице — слишком рано, серое утро, дома ещё дышали сном. Мама шла на полшага впереди. Не оглядывалась. Джули чувствовала, как при каждом шаге свободные рукава кофты, завязанной на поясе, касаются её бедра. Как маленькие маятники. Вдох. Раз, два, три. Выдох. Раз, два, три, четыре. Она считала. Сосредотачивалась на дыхании. Потому что думать — о том, о чём ей хотелось думать, — сейчас было нельзя. Сейчас она шла рядом с мамой, и думать она имела право только о шагах. И о вдохах. Вдох. Раз, два, три. Подошли к крыльцу. — Джули. — Мама остановилась у нижней ступеньки. Повернулась. — Ты можешь объяснить мне. Что вчера произошло? Голос — не злой. Усталый. Просящий. Джули сглотнула. — Мам. Можно я сначала умоюсь. — Джули. — Я не убегаю. Я просто… я не могу сейчас. Пять минут — и спущусь. Хорошо? Табита смотрела на неё. Потом — медленно — кивнула. — Пять минут. — Угу. — Я буду на кухне. Джули прошла мимо неё. К крыльцу. Поднялась по ступенькам — старательно не оборачиваясь. За спиной — она услышала — мама ещё несколько секунд стояла. Не двигалась. Потом наконец пошла следом.

***

Джули закрыла за собой дверь ванной. Заперла. И — медленно — съехала по ней. Спиной. На кафельный пол. Мелко тряслась. Не от холода — внутри. Будто внутри у неё что-то дрожало, не останавливаясь. Дыхание не получалось. Не получалось — и всё. Грудь поднималась рывками, воздуха не хватало. Джули закрыла глаза, попыталась считать. Раз. Два. Три. Не помогало. Господи. Это случилось. По-настоящему. Я и Рэндалл… Эта мысль наконец-то пришла полностью. Весь путь от бара до дома Джули держала её где-то на самом краю головы, не пускала. Не имела права. Сейчас — пустила. Это случилось. С Рэндаллом. Имя в голове отдалось — тяжёлым, низким. От самого слова — внутри что-то сжалось. Она закрыла глаза. Кончиками пальцев — медленно, не понимая, что делает, — провела по своим губам. По нижней. По верхней. По уголкам. Они ещё помнили. Его губы с привкусом виски. Его руки на её бёдрах. Его рык — низкий, рваный — у её уха. Боже. Это правда было. Сердце колотилось. Ровно, тяжело, в самих рёбрах. Значит — я ему не безразлична. У Джули внутри стало тепло. Очень тепло. И — глупо. Так глупо, что она едва не засмеялась вслух. Прижала колени к груди, обняла их руками. И — от этого движения — почувствовала. В низу живота ещё тянуло. Тело отзывалось изнутри — лёгкой, непривычной болью. Напоминанием о том, что с ней вчера случилось. Что всё это — не сон. Джули положила ладонь на живот. Прислушалась. Пульсация ещё шла где-то внутри. Она позволила себе посидеть с этим ощущением ещё несколько секунд. Просто чтобы — запомнить. А потом — на смену пришло другое. О нет. Резкое. Холодное. Снизу — куда-то к горлу. Джули поднялась с пола. Подошла к зеркалу. Она потянула за подол. Дрожащими руками стянула платье через голову. Белья на ней не было. На внутренней стороне бедра, у самой линии, где должно было быть кружево, — размазанные следы. Следы всего, что произошло вчера. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Бельё. Оно осталось там. В баре. Наверняка на нём тоже осталась кровь. Это была улика. Улика, по которой Рэндалл всё поймёт . И тогда — весь её вчерашний образ. Все это «я просто хотела развлечься». Все это «не обижайся, ты был рядом». Всё это — рассыплется. Он поймёт. Что она ему соврала. Джули отшатнулась от зеркала. Шагнула к душу. Включила воду — холодную, горячую, сразу всю. Залезла под струю. Надо вернуться и забрать их. Они наверняка валяются где-то в углу. Закатились куда-нибудь. Под кровать, за тумбу. А Рэндалл — он наверняка ушёл. Сразу, как смог. Вышел из бара и пошёл куда-то — в больницу, может быть, или ещё куда. И ничего не заметил. Наверняка. А если кто-то ещё зайдёт? От этой мысли у Джули неприятно свело живот. Бар днем никогда не был на замке. Любой мог зайти. Поэтому надо успеть. Забрать. Всё, что там осталось. Главное — чтобы никто не узнал. И он — тоже. Особенно он.

***

Рэндалл скользнул взглядом по барной стойке. Какого хрена. Вчера. Что было вчера? На стойке — бутылка виски, наполовину пустая. Рядом — её стакан со следом помады. Второй стакан — на полу у стены. Расколотый. Вокруг — россыпь осколков, пара пустых бутылок. И между осколками — мелкие бусины. Раскатились повсюду. Под стол, под стул. Часть закатилась в щель между половицами — туда уже не достать. Он вспоминал. Кусками. Джули сидит на полу. В слезах Достает виски. Ругаются. Идет к двери. Хватает за запястье. Ее лицо близко. Поцелуй. Его рука на бедре. Кружево. Рывок. Порванные бусы. … Блять. Стены подсобки качнулись на полсекунды. Рэндалл оперся плечом о косяк двери. Хотел подождать, пока в голове перестанет плыть. Не перестало. Медленно, спиной, попятился внутрь. До кровати дошёл, не глядя. Опустился — тяжело, без сил. Кровать скрипнула под ним. Голова была тяжёлая. Виски пульсировал. Во рту — сухо, кисло. Дышал. Заставил себя посмотреть на кровать. На ту самую, на которой пару минут назад они спали — вместе.  Одеяло — сбито к ногам. Простыня — в складках. Подушка — с двух сторон смята. Рэндалл провёл рукой по лицу. Потом — машинально, не глядя — потянулся к одеялу. Хотел стянуть его, поправить — что угодно. Сделать руками хоть что-то. Дёрнул. Одеяло сползло. И — взгляд зацепился. На бежевой простыне. Прямо по центру — там, где они лежали. Несколько пятен. Тёмно-коричневых. Засохшая кровь. Он замер. Что. Несколько секунд просто смотрел. Тупо. Не понимая. Откуда. Может, было раньше?  Взгляд сам пошёл дальше — по комнате. В дальнем углу, у ножки тумбы, в тени плинтуса, — лежало что-то светлое. Скомканное. То, что вчера он сорвал с неё и кинул куда-то в темноту. Поднял. Кружевные. Белые. Те самые. Развернул их в пальцах. И — увидел. В нескольких местах — на тонкой белой ткани — были пятна. Те же как на простыни. Рэндалл сжал кружево в кулаке. Поднялся. Медленно. Не очень понимая, куда. Ноги повели сами — обратно в зал, к стойке. Туда, где остались стакан со следом её помады и наполовину пустая бутылка виски. Он положил светлое кружево рядом с темной бутылкой. Рэндалл стоял у стойки и смотрел на эти две вещи. Которые не должны были лежать рядом. Я взял ее тут. В этом блядском баре.  По пьяне на барной стойке.  Грубо на столе.  Я кончил в неё на чьей-то кровати в подсобке. А это был её первый раз. Эта мысль вошла последней. И от неё Рэндалл сжался — весь, как от удара под рёбра. Потому что он — должен был понять. Что-то у него мелькнуло. Когда почувствовал, что внутри — слишком тесно. Когда её тело — не отозвалось, как должно было отозваться, у девушки, которая знает, что с ней происходит. Когда она всхлипнула. Тогда — он не понял. Точнее — не захотел понять.  Он намеренно не смотрел ей в лицо. Намеренно делал так, чтобы её глаза остались где-то вне его поля. Рэндалл резко выдохнул. Через нос. Рука сама — медленно — потянулась к бутылке. Это было — самое простое. Самое привычное. Утопить, заглушить, выключить. Чтобы голова перестала думать. Он протянул руку к бутылке. И — остановился. Глаз ушёл обратно. К белой ткани. К пятнам на ней. Рэндалл медленно опустил руку. Не взял. Что-то в нём — впервые за много, много лет — не давало. В этот раз — не получится глушить. В этот раз — придётся остаться в собственной голове. Со всем тем, что в ней. В этот раз — он не убежит. Не имеет права.

***

Джули сбежала по лестнице. Через гостиную — к двери. Уже на ходу — натягивала кеды, неровно, не до конца. В голове у неё стучало одно. Бар. Успеть пока никто не пришёл. Пока никто не увидел. — Джули? Голос. Из кухни. Джули замерла на полушаге. — Я… — Джули запнулась. — Я джинсы и кофту забыла. У Фатимы. Туда и обратно. Я вернусь через двадцать минут. Табита вышла из кухни. — Нет, Джули. Так не пойдёт. Мы должны поговорить. — Мам — — Нет. Сядь. Голос — не громкий. Но такой, что Джули поняла — не убежит. Несколько секунд стояла у двери. Кед застрял, недотянутый. Подол толстовки задрался с одной стороны. В голове — нарастающая глухая тревога. Но Табита смотрела на неё — и было ясно, что эту дверь открыть Джули не даст. Джули вздохнула. Опустила руки. Прошла на кухню. Села напротив мамы. Несколько секунд — обе молчали. И — вдруг — у Табиты задрожал подбородок. Джули отвела глаза. — Что случилось, Джули? — Голос мамы дрогнул. — Вчера я думала, что мы справились. Что у тебя всё нормально. Что у нас будет хоть один нормальный день. Глаза заблестели. Табита моргнула — быстро, чтобы не выпустить. — А вечером прибежала Фатима. Сказала, что ты сбежала. А Итан стоял рядом и спрашивал, где ты. И я… я не знала, что ему сказать. Горло у Джули сжалось. Слёз не было, но и слов — тоже.  — Я всю ночь не спала, — сказала Табита. — Я смотрела в окно. На дорогу. Я представляла себе… всё, что мать может себе представить. Помолчала. — А утром я нашла тебя спящую в баре... И я не знаю, что мне делать, Джули. Джули смотрела в столешницу. — Прости, — сказала тихо. — Мам, прости. — Я не хочу, чтобы ты извинялась. Я хочу, чтобы ты со мной поговорила. Я не понимаю, как мне теперь с тобой быть. Как тебя отпускать куда-то. Ты вчера обещала, что останешься в Колонии. Что не будешь пить. И ничего из этого не сделала. Голос — уже без слёз. Просто усталый. — Я не знаю, как тебе доверять. Как не сходить с ума каждые пять минут, когда тебя нет рядом. Джули сидела и смотрела на стол. И — поняла, что мама заслуживает правду. Хотя бы маленькую её часть. Джули подняла глаза. — Мам. Вчера в Колонии. Мы пошли на крышу с Элджином… Замолчала. Глянула на маму — смогу ли. Потом продолжила: — Он хотел меня поцеловать. Табита моргнула. Несколько секунд просто молчала. Про мальчиков они никогда не разговаривали. Никогда. Но Табита не перебила. Слушала. — И я не смогла, — сказала Джули. — Не смогла ответить. Помолчала. — А он… он же весь день для меня всё это делал. Праздник этот. И не только… Он рядом был, когда мне было плохо. А я не смогла. Табита молчала. — И мне после этого… мне стало так плохо, что я не могла там оставаться. Не могла идти домой. Я выскочила, побежала. Я не знала куда. Бар попался под руку. Я просто хотела посидеть и только потом поняла, что уже ночь. Помолчала. — Я не подумала про тебя. И про Итана. Прости, мам. Я не подумала. Табита смотрела на неё долго. Лицо её — медленно — смягчалось. Помолчав, мама протянула руку через стол. Взяла руку Джули в свою. Сжала. — Я ужасная мать… — Нет, мам, не говори так! — Я так гналась за поиском ответов, что совсем забыла, что в этом мире ещё остались нормальные вещи. Вещи, которые должны происходить в твоём возрасте. Помолчала ещё. — Поцелуй, значит? — Мам… — Ладно, иди. К Фатиме. Только не задерживайся, ладно? Что-то у Джули в горле снова стянулось.  Она встала из-за стола. Подошла к матери. Обняла её — крепко, неловко. — Я люблю тебя. — И я тебя, милая.