Несколько месяцев порядочного самоистязания

Я стою посреди двух комнат, вдавливаясь плечом в косяк дверного проёма. Позади меня светлая кухня, залитая притягательным солнечным светом. Это середина мая, последний месяц весны, и в нашем городе вот-вот посветлело в действительности по-весеннему. Я знаю, что у раковины сейчас стоят промытые утром и умытые солнцем стаканы, и там же, на дне раковины, стоит одинокая непомытая кружка, моя любимая с принтом рисунка головы сфинкса, с четырьмя глазами пустых белков и таким инопланетным от этого видом. Ёё я когда-то импульсивно заказала с сайта маркетплейса, на деньги, которые копила на платный поход к гинекологу. Было обидно, я так и не сходила, впрочем, если кружка теперь любимая, наверное, покупка, оправдала себя, не так ли? Я не вижу кухни, но сейчас я представляю её в голове такой, какой помню её этим утром. И эта картина сходится с ощущениями на моей тёплой, прогревающейся предканикульным солнышком спиной. Эти светлые мысли меня утешают. Прямо передо мной, в зале, висят безобразные фотообои с бессмысленными, какими-то аляпистыми акварельными цветами, и рядом с этими безиксренне радостными цветами, на полу лежит классический ковёр советского толка.Свет почти не доходит до зала, ведь солнечная сторона квартиры — это кухня, а в проёме сейчас стою я и впечатываюсь в дверную раму покрасневшим плечом. Наш зал занимает в квартире достаточно много места: это большая, тёмная всепоглощающая комната, существование которой я обычно стараюсь проигнорировать. Я не сижу на этом просторном диване, я не смотрю в эту купленную плазму, я не использую этот стеклянный журнальный столик с двойным дном. Я не могу смириться с тем фактом, что это подобие уюта, а на деле громоздкий безвкусный десяток квадратных метров колонизирует, оккупирует эту маленькую квартиру, в которой я пока что живу. Я перевожу блуждающий взгляд на детские рисунки на стене. Какой-то упоротый, заляпанный краской пингвин, аппликация из картона. Бабочка с одним крылом. Кривая линия второго крыла перечёркнута красной ручкой и видно по размашистой, прямой линии, отличной от острых, оборванных каракуль, что сделано это взрослой, родительской рукой. Маминой. Мамины руки сейчас рвут одну из моих футболок, вернее, дорывают последнюю на сегодня. Вокруг раскиданы вещи, половина из них уже порваны, но я знаю, что это последняя футболка, потому что руки матери уже тянутся к моим рисункам. Я не хочу и не могу смотреть на это зрелище. Я снова перевожу расфокусированный взгляд на рисунок бабочки на стене. «Какого черта она вообще тут висит, раз рисунок ей так не понравился!?». Я снова погружаюсь в абстинентный сон. Я не пила, но во время таких сцен последние пару минут сознания кажутся неприятным похмельем. А потом ты отключаешься и тебя нет. Ты думаешь о кружках и рисунках на стене. Ты концентрируешь полусонный ум на напряжённом плече и теплоте в спине, и эта минута заглушённого крика и угроз кажется годовым полётом на Марс, во время которого можно подумать о себе, посмотреть в потолок, оторвать заусенцы на пальцах, однако, как и во сне, как и в похмелье, ты можешь только стараться направлять свой ум, не контролируя его полностью. Глазами я ищу зеркало и смотрюсь в него. Для себя, я не похожа на что-то человеческое. Я не нахожу в себе никаких признаков половой, гендерной или социальной принадлежности, только возраст я чувствую себя чем-то вроде ребёнка, но, в сущности, просто мелким чем-то. Я поднимаю глаза и в моменте получаю по голове железной линейкой.