Хочется вернуться

………… Гран-при Майами кончился три часа назад, а жара всё ещё не отпускала. Лиам сидел на полу моторхоума «Racing Bulls» в позе, которую сам в себе ненавидел: колени к груди, спина прижата к пластиковой стене, руки на шнурках грязных кроссовок. Комбинезон он так и не снял — только расстегнул до талии, рукава болтаются. Футболка внутри мокрая насквозь. Воняло от него смесью пота, резины и того тяжёлого запаха, который остаётся после гонки, когда сидишь в машине сорок кругов под солнцем Флориды. Все разошлись. Механики — в отель, инженеры — на брифинг, который Лиам послал. Гэри, его гоночный инженер, заглянул на минуту, сказал «good effort» тоном, будто хоронил котёнка, и свалил. Пресс-атташе даже не дёргалась — поняла, что любой вопрос закончится матом. Лиам остался один. Стартовал восьмым. Финишировал тринадцатым. Не очки. Не топ-десять. Даже не одиннадцатый. Тринадцатый после контакта с Альбоном, пяти секунд штрафа и десяти кругов обороны от «Хаасов» на убитой резине. На табло горело «L. LAWSON +13.8 sec». Он смотрел на свои пальцы. Они дрожали. Не от усталости — к усталости он привык. Дрожь была другой: изнутри, из грудной клетки, когда организм требует того, без чего уже не может. В кармане шорт лежал маленький непрозрачный пакетик на замке-зиплоке. Лиам купил его в Мельбурне. В баре возле отеля какой-то парень — британец или ирландец — подошёл, посмотрел на него и сказал: «У тебя вид, будто сто лет не спал. Держи. Это не кокаин, это чище. Просто чтобы уснуть». Лиам тогда засмеялся, ответил, что ему завтра на пит-уолл. Но пакетик взял. Сунул в карман и забыл. До первой бессонной ночи в Джидде. Он проснулся в три часа ночи с колотящимся сердцем и мыслью: ты ничтожество, ты не достоин этого места. Мысль не уходила. Она сидела в голове как заноза. В четыре он встал, перерыл сумку, нашёл пакетик. В четыре тридцать сделал первую дорожку. Эффект оказался не таким, как он ожидал. Ни эйфории, ни прихода, ни галлюцинаций. Просто — тишина. В голове, которая обычно гудела как коробка передач на предельных оборотах, наступила абсолютная, драгоценная пустота. Ни голоса отца: «Ты должен доказывать каждую гонку». Ни голоса Хельмута Марко: «Тысяча пилотов мечтают о твоём месте». Ни комментариев из сети, которые он запретил себе читать, но всё равно читал. Тишина. Она накрыла его как тёплое одеяло, и Лиам впервые за много месяцев заснул без кошмаров. Проснулся в девять утра, и первая мысль была: «Где пакетик?» С тех пор прошло два месяца. Мельбурн, Джидда, Баку, Майами. В Мельбурне он принимал через раз. В Джидде — каждую ночь. В Баку — уже утром, чтобы руки не тряслись перед квалификацией. В Майами — и утром, и вечером, потому что без этого он не мог ни есть, ни пить, ни думать. Теперь пакетик был почти пуст. Лиам достал его, потряс — оставалось на один раз. На хороший такой раз, если сделать всё сразу. Дверь открылась. Лиам сунул пакетик в карман так быстро, что порезал палец об замок. — Ты здесь. Арвид стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. Джинсы, белая футболка, волосы ещё влажные после душа. В одной руке — две бутылки воды, холодные, запотевшие. В другой — пачка крекеров. — Ага, — сказал Лиам. Голос хриплый, будто неделю не пил. — Здесь. — Ты пропустил брифинг. — Арвид шагнул внутрь, кроссовки тихо скрипнули по полу. — Я сказал, что у тебя живот. — Зачем? — Чтобы они от тебя отъебались. — Арви поставил воду на стол, крекеры бросил рядом. Присел на корточки перед Лиамом, оказался на одном уровне. — Ты как? — Нормально. — Врёшь. Арви говорил мягко, со своим шведским акцентом, без спешки. Смотрел в упор, и в его тёмных глазах было что-то, от чего хотелось отвести взгляд. — Я не вру, — сказал Лиам. — Ты три гонки подряд выглядишь как говно. Похудел на пять кило. Под глазами круги — хоть в цирк без грима. Ты не спал, да? Давно? — Спал. — Врёшь опять. — Отвали, Арви. — Не отвалю. — Арвид открыл одну бутылку, протянул. — Пей. Лиам взял. Вода была холодная, пальцы намокли. Он сделал глоток. Потом ещё. И вдруг понял, что реально хочет пить. Выпил полбутылки за раз, не отрываясь. — Видишь? — сказал Арвид. — Обезвожен. Как ты собираешься гоняться, если даже воду пить забываешь? — Не забываю. — А что тогда? Лиам молчал. Смотрел на бутылку. Чувствовал, как пакетик жжёт ногу через карман. — Ты похудел, — повторил Арвид. — Когда мы ужинали в Мельбурне, у тебя щёки были. А сейчас — одни скулы. Ты вообще ешь? — Ем. — Крекер один в день? — Арви кивнул на пачку. — Держи. Это безглютеновые, я знаю, что ты не переносишь глютен. — Откуда? — Ты сам говорил. В Мельбурне. За ужином. Лиам не помнил. Вообще не помнил тот ужин. До дозы? После? Он уже путал. — Я волнуюсь, — сказал Арвид. — Просто скажи, что происходит. Я не полезу с советами. Лиам поднял глаза. Посмотрел на влажные волосы Арви, на родинку над левой бровью, на тёмные глаза, которые смотрели слишком честно. Ни один пилот не смотрит так на другого. Слишком открыто. — Всё нормально. У всех бывают спады. Арви кивнул. Сел на пол рядом — не на корточки, а именно сел, вытянув ноги, прислонившись к соседней стене. Теперь они были рядом, плечо к плечу. — У меня тоже были спады, — сказал Арви. — В Формуле 2, второй сезон. Я думал, что никогда не попаду в Формулу-1. Что я недостаточно быстр. Я по ночам не спал, смотрел в потолок и думал: может, пойти учиться на инженера? — И что? — Ничего. Прошло. Я нашёл психолога. Поговорил несколько раз. Стало легче. — Я не психолог. — Я и не предлагаю. — Арвид повернул голову. — Я говорю: ты не один такой. И с этим можно жить. Лиам хотел сказать что-то язвительное, но не сказал. Потому что Арви смотрел без жалости. Как на равного. Посидели так минуту. Или две. В моторхоуме гудел холодильник. — Завтра ужин, — сказал Арвид. — В том итальянском месте, где делают нормальную пасту. Не отмазывайся. — Ладно. — И Лиам… — Что? — Если правда не в порядке — скажи. Я не кусаюсь. Арви поднялся, отряхнул джинсы. На пороге обернулся, помедлил секунду, будто хотел сказать ещё что-то, но передумал. Кивнул и ушёл, притворив дверь. Лиам остался один. Посидел ещё немного, слушая, как затихают шаги. Потом встал, подошёл к спортивной сумке — чёрной, потёртой, с оторванной ручкой. Расстегнул боковой карман. Достал маленькие весы. Поставил на стол. Вытряхнул остатки из пакетика на металлическую пластинку. Подумал. Ссыпал всё обратно. Спрятал весы. Сунул пакетик в карман. Открыл крекеры. Разломил один пополам. Отправил в рот. Крекер был сухой и безвкусный. Но он прожевал и проглотил. Потом выпил вторую бутылку воды. Вымыл руки. Посмотрел в маленькое зеркало над раковиной — оттуда выглядывало лицо с запавшими глазами, острыми скулами, синяками под глазами. — Ты ещё жив, — сказал он отражению. — Пока жив. Зеркало не ответило. … Через две недели была Имола. Лиам прилетел в Италию в пятницу утром. В аэропорту Болоньи его встретил Арви — в серой худи с капюшоном, с чашкой кофе в руке. — Ты чего тут? — Встречаю. — Арвид убрал телефон. — Ты выглядишь лучше, чем в Майами. — Я выгляжу как говно. — Ну, как более свежее говно. Лиам почти улыбнулся. В машине по дороге в Имолу почти не разговаривали. Лиам смотрел в окно на жёлтые поля и думал, что пакетик почти пуст. Осталось на два раза, если экономить. Но экономить он не умел. В отеле он сразу закрылся в номере и принял дозу. Руки перестали трястись. В голове наступила тишина. Он даже смог поужинать с Арви, не выпадая в осадок. Арви рассказывал про свой первый сезон в Формуле-3, смеялся, и Лиам поймал себя на мысли, что ему хорошо. Не от порошка — от Арви. От того, что он сидит напротив и не спрашивает про красные глаза. Утром в день квалификации всё пошло по пизде. Он проснулся в шесть утра с колотящимся сердцем и мокрой спиной. Пот заливал глаза. Руки тряслись так, что он не мог застегнуть джинсы. Он сделал остатки утренней дозы — половинку от половины. Не помогло. Сделал ещё. Теперь пакетик был пуст совсем. Квалификация — семнадцатый. Лиам вышел из машины, снял шлем и встал на колени прямо на асфальте пит-лейн. Не потому, что хотел. Ноги подкосились. Механик подбежал, спросил, в порядке ли он. Лиам кивнул, поднялся, сделал вид, что завязывает шнурок. В боксах никто не смотрел в его сторону. Инженеры бурчали в наушники — он не слушал. Гэри положил руку на плечо, сказал «разберёмся». Лиам кивнул и пошёл в моторхоум. По пути его догнал Арвид. Схватил за локоть, развернул к себе. — Стоять. Лиам остановился. Арвид был не мягким, как в Майами. Злым. Скулы напряжены, брови сдвинуты, глаза сузились. — Ты что творишь? — Гоняю. — Ты не гоняешь. Ты выходишь на трассу как зомби. Ты вчера на ужине слова связать не мог. Сегодня ты проиграл напарнику секунду. Секунду, Лиам! На одном круге! — У всех бывают плохие дни. — У тебя плохой день длится уже два месяца! — Арвид говорил громче, почти кричал. — Посмотри на себя! Ты весишь как велосипед. Глаза красные. Руки трясутся. Ты вообще помнишь, когда ел нормально? — Не твоё дело. — Моё, потому что я волнуюсь, идиот! Слова повисли в воздухе. Арвид сам не ожидал, что скажет так громко. Открыл рот, закрыл, сжал губы. Лиам усмехнулся. Криво, зло, с болью. — Зачем тебе волноваться? Ты мой парень? Нет. Ты мой психолог? Нет. Ты просто какой-то швед, которому делать нечего. Отвали. В глазах Арвид что-то дрогнуло. Живое, тёплое, раненое — мелькнуло и погасло. Он кивнул. Один раз. — Ладно. Ты прав. Я никто. Но когда ты решишь, что тебе нужна помощь — я буду здесь. В соседнем боксе. Всегда. Развернулся и ушёл. Быстро. Не оглядываясь. Лиам смотрел ему вслед, пока Арвид не скрылся за поворотом. Потом посмотрел на свои руки. Они тряслись уже не от ломки — от злости на самого себя. — Идиот, — сказал он себе. — Ты идиот. В ту ночь дозы не было. Пакетик пуст. Он сидел в номере, сжимал пустой пакетик, нюхал его изнутри. Язык онемел. В голове гудело. Пот заливал глаза. Кровать тряслась под ним, хотя он лежал неподвижно. В три часа ночи он достал телефон. Набрал номер, который ему дал Льюис Хэмилтон — психолог. Не нажал на вызов. Сбросил. В четыре утра он встал, оделся, вышел из отеля и пошёл искать бары. В Италии они есть всегда. Он нашёл. Купил. Вернулся. В шесть утра сделал дозу и уснул. Гонку в Имоле закончил пятнадцатым. За рулём несколько раз чуть не вылетел в гравий — мозг отключался на секунды. После гонки сидел в пресс-центре. Журналистка спросила про стратегию. Он посмотрел на неё пустыми глазами и сказал: «Не знаю, спросите у инженеров». Запись разошлась по соцсетям. Кто-то написал: «Лоусон психанул, пора на пенсию». Лиам прочитал и закрыл твиттер навсегда. В коридоре его догнал Льюис. — Лиам, на минуту. Он остановился. Льюис был в тёмно-синей толстовке, кепка задом наперёд. — Да? — Ты в порядке? — Все это спрашивают. — Потому что есть повод. — Льюис посмотрел долго, не отводя глаз. — У тебя взгляд человека, который уже решил прыгнуть. Лиам дёрнулся. — Я не… — Не надо врать. Я видел этот взгляд. У себя в зеркале. В 2016-м. Я не мог встать с кровати три недели. Никто не знал. Лиам молчал. — Я не знаю, что ты принимаешь. И не хочу знать. Но знаю, что без этого ты уже не можешь. Твои руки трясутся, ты похудел, ты проигрываешь секунду. Это не спад. Это спираль вниз. — И что ты предлагаешь? — Психолога. Хорошего. Он работает со спортсменами. Я ему доверяю. — Льюис достал телефон, что-то набрал. — Номер скину. Не стыдно лечить голову. Стыдно делать вид, что всё ок. — А если я не хочу лечиться? Льюис посмотрел с печалью. — Тогда мне жаль. Потому что есть люди, которым ты нужен. — Пауза. — Арвид, например. Ваш напарник по «Racing Bulls». Он сегодня спрашивал меня, как тебе помочь. Лиам замер. — Что? — Он подошёл после брифинга. Спросил: «Мистер Хэмилтон, что делать, если человек, который тебе дорог, разрушает себя, а ты не знаешь как помочь?» Я сказал: «Будь рядом. Даже если он отталкивает». Льюис развернулся. — Не пропадай, Лоусон. И ушёл. Лиам стоял с телефоном, на котором через секунду загорелось уведомление: «Dr. Maria Conti, sports psychologist». Он не сохранил номер. Но и не удалил. … Квалификация в Монако — двенадцатый. Лучше, чем в Имоле. Но всё равно говно. Ночь. Четыре утра. Лиам сидел на подоконнике номера на шестом этаже. Смотрел на яхты в гавани. Огни отражались в воде, яхты покачивались, где-то играла музыка. Красиво. И всё похуй. Он не спал почти сорок часов. Пакетик, купленный в баре Монте-Карло, был наполовину пуст. Он принял дозу в десять вечера. В час ночи — ещё одну. В три — половину. Сейчас трясло так, что он боялся упасть с подоконника. Телефон завибрировал. Сообщение от Арви: «Ты где? Мы же ужинали сегодня. Тебя не было. Я волнуюсь». Лиам не ответил. Через пять минут — звонок. Сбросил. Ещё через минуту — снова. Сбросил. Третий принял. — Ты где? — голос Арвид был резким, не его мягким голосом, а режущим. — В номере. — Ты не пришёл на ужин. Я тебе писал. Ты не ответил. — Забыл. — Забыл? — Арвид говорил громче. — Ты последние две недели забываешь всё. Ты забываешь, как меня зовут, кажется. — Не забыл. — Тогда почему не отвечаешь? Почему ни разу не написал за три дня? Я волнуюсь, Лиам. Каждую ночь не сплю. — Не надо. — А я волнуюсь! Потому что вижу, что с тобой происходит. Ты таешь на глазах. Стал серым. Улыбаешься раз в неделю, и то криво. Ты… — он запнулся, сглотнул. — Ты меня пугаешь. Лиам смотрел на воду внизу. Тёмную, маслянистую. — Я сейчас приеду, — сказал Арвид. — Не надо. — Я уже в машине. Скажи номер комнаты. — Арвид… — Скажи номер, или я обзвоню все отели Монако. Лиам назвал номер. Арвид сбросил. Лиам сполз с подоконника на пол. Сел на ковёр, прислонился к кровати. Достал пакетик. Руки тряслись мелкой дрожью. Вспомнил, как Арвид сказал в Имоле: «Я буду здесь. В соседнем боксе. Всегда». Вспомнил, как Льюис сказал: «Ты нужен ему». Вспомнил, как сам сказал Арви: «Ты мой парень? Нет». — Нет, — повторил он вслух. — Но мог бы быть. Он ссыпал остатки на тыльную сторону ладони. Всё, что осталось. Много. Слишком много. Вдохнул. Тело обмякло. Сердце сначала забилось быстрее, потом начало замедляться. Каждый удар — с большим интервалом. Воздух стал тяжёлым, будто через вату. В ушах зашумело. Темнота накатывала с краёв, как чёрная вода, заливающая комнату. Лиам попытался поднять руку — не смог. «Вот и всё», — подумал он. И ему стало спокойно. Впервые за много недель — спокойно. А потом темнота отступила. Не потому, что он очнулся. Потому что он ушёл дальше. … Лиам стоял на трассе. Но это была не та трасса, которую он знал. Асфальт — идеально чёрный, без единой трещины, без следов резины — уходил вперёд, теряясь в молочной дымке. Слева и справа — ничего. Ни барьеров, ни трибун, ни вышек маршалов. Ни неба, ни земли. Просто чёрная полоса, висящая в сером нигде. Тишина стояла такая, что у него заложило уши. Он посмотрел на свои руки. Они не тряслись. Кожа была бледная — не как у живого человека. Одежда — не его: серая футболка, мягкие штаны, босиком. На ногах он ощущал холод асфальта. — Эй! — крикнул Лиам. Голос упал в пустоту и не вернулся. Ни эха, ни отклика. Он сделал шаг. Ноги двигались медленно, будто в густом сиропе. Ещё шаг. Ещё. Трасса не кончалась. Дымка не рассеивалась. — Где я? — спросил он вслух. — Там, где ты хотел быть. Голос раздался сзади. Лиам обернулся. Позади стоял он сам. Такой же бледный, такой же серый. Только глаза — не глаза. Чёрные дыры. И улыбка, растянутая до ушей. — Ты кто? — Я — ты. Тот, который устал. Тот, который каждый вечер смотрел в потолок и мечтал, чтобы всё кончилось. Тот, который взял тот пакетик в Мельбурне. Лиам сжал кулаки. — Я не хотел умирать. — Хотел. — Двойник шагнул ближе. — Не в первый день. Но потом — да. Хотел. Каждую ночь, когда ты делал дозу, ты думал: «Хорошо бы не проснуться». — Врёшь. — Не вру. — Двойник остановился в двух шагах. — Ты устал. От гонок, от давления, от отца, от Марко. Ты просто человек. Не быстрый. Не талантливый. Середняк, который оказался в Формуле-1 по чистой случайности. — Заткнись. — Зачем? Я же ты. Я говорю то, что ты сам думаешь каждую ночь. Ты ничтожество. Ты не заслуживаешь ни этой машины, ни команды. — Заткнись! Голос породил эхо — гулкое, страшное, разлетающееся по пустой трассе. Двойник не испугался. Он стоял и улыбался. — А Арви? — спросил он. — Ты и его не заслуживаешь. Он волнуется, переживает, бегает за тобой. А ты его отшил. Сказал «не твоё дело». Ему больно. Он не спит ночами. Думает о тебе. А ты взял и сдох. При имени Арви в груди что-то кольнуло. — Не трогай его. — Это ты его трогаешь. Ты его убиваешь. Каждый раз, когда не отвечаешь. Каждый раз, когда врёшь. Каждый раз, когда делаешь дозу вместо того, чтобы просто ему позвонить. Лиам хотел ответить, но не мог. Потому что двойник говорил правду. — Останься, — сказал двойник. Протянул бледную руку. — Здесь тихо. Здесь никто от тебя ничего не требует. Ни гонок, ни очков, ни побед. Просто покой. Лиам посмотрел на его руку. Потом на пустые глазницы. — А Арви? — Он забудет. Пройдёт время — и забудет. — Нет, — сказал Лиам. — Не забудет. — Тогда вернись. — Голос двойника изменился. Стал тише, человечнее. — Если можешь — вернись. Пока не поздно. — Как? Двойник не ответил. Он начал таять. Сначала исчезли пальцы, потом руки, потом лицо. И остались только чёрные глаза, которые смотрели на Лиама с чем-то похожим на надежду. — Сам знаешь как, — сказал он напоследок. — Тот, кто тебя держит. И исчез. Лиам остался один на бесконечной трассе. … Он не знал, сколько прошло времени. В этом мире его не существовало. Может, минута. Может, вечность. Лиам просто стоял и смотрел в дымку. В голове было пусто. В первый раз за много месяцев — по-настоящему пусто. Ни тревоги, ни голосов, ни желания сделать дозу. Просто… ничего. Он подумал об Арвиде. Вспомнил, как тот принёс воду в Майами. Как сел на пол рядом, плечом к плечу. Как сказал: «Я не кусаюсь». Вспомнил его голос в телефоне: «Я волнуюсь, Лиам. Каждую ночь не сплю». Тёплые пальцы на своём лице — там, в реальности, когда он ещё мог чувствовать. «Ты меня слышишь?» — Слышу, — прошептал Лиам в пустоту. Ничего не произошло. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё. Трасса не кончалась. Дымка не рассеивалась. — Арвид, — сказал он громче. — Я здесь. Тишина. Лиам опустился на колени. Холодный асфальт обжигал кожу. Он закрыл глаза и попытался вспомнить лицо Арви. Родинку над бровью. Тёмные глаза. Как он улыбается — не широко, а чуть-чуть, уголком рта. — Ты меня слышишь? — повторил он. И вдруг — звук. Тихий, далёкий, но настоящий. Не из этого мира. Голос. Неразборчивый, искажённый помехами, но живой. Лиам вскочил. — Арвид?! Звук повторился. Громче. Лиам побежал. Ноги не слушались, воздух стал густым как смола, но он бежал. Туда, откуда доносился голос. Трасса трещала под ним, из трещин лезли чёрные щупальца, хватали за лодыжки, но он бежал. Голос становился чётче. «— …не смей… слышишь?..» — Я слышу! — заорал Лиам. «— …я здесь… рядом…» Лиам споткнулся. Упал. Трасса под ним пошла трещинами, и он провалился. Провалился в темноту. Он открыл глаза в своей комнате. Серый свет утреннего Монако сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне. Тело казалось чужим — тяжёлым, ватным, непослушным. Лиам лежал на полу у кровати. Рядом — пустой пакетик и сломанная весы. Он медленно сел. Посмотрел на свои руки — они не тряслись. Впервые за долгое время не тряслись. Встал. Подошёл к окну. В гавани по-прежнему покачивались яхты. Где-то кричали чайки. Лиам посмотрел на себя в зеркало на стене. Бледное лицо, красные глаза, впалые щёки. Полный развал. Он думал, что умрёт. Он был готов умереть. Он хотел умереть. Но не умер. Почему? Потому что какой-то швед с тёмными глазами не дал ему покоя даже там, в сером нигде. Лиам отвернулся от зеркала. Подошёл к шкафу. Достал чистую футболку. Надел. Потом джинсы. Носки. Кроссовки. Он не знал, зачем одевается. Просто делал. Потом его взгляд упал на пояс от халата — длинный, прочный. Висел на крючке в ванной. Лиам замер. Прочный. Он смотрел на пояс. Смотрел долго. Минуту. Две. Пять. В голове не было паники. Не было страха. Была только странная, ледяная ясность. Ты не нужен здесь, — сказал внутренний голос. Не громко, не требовательно. Просто констатировал факт. — Ты это уже понял. В той гонке. В том мире. Там было лучше. — Там было пусто, — прошептал Лиам. Пусто, но спокойно. — А здесь — Арвид. Арвид справится. Ты для него — обуза. Ты это знаешь. Лиам закрыл глаза. Потом открыл. Снял пояс с крючка. Подошёл к двери ванной. Прикрыл её. Огляделся. Взгляд упал на крючок для полотенец — вкручен в дверь крепко, не вырвать. Он встал на табуретку. Сделал петлю. Затянул узел.Руки не тряслись. В голове — абсолютная тишина. — Прости, Арви, — сказал он вслух. И шагнул в пустоту. …