Хочется вернуться

… Удар пришёлся не на шею — пояс соскользнул, затянулся на подбородке, и Лиам повис, задыхаясь, но не ломая позвонки. Воздух перекрыло, в глазах потемнело, ноги дёрнулись в поисках опоры, но табуретка валялась на боку.Он понял, что сейчас задохнётся. Не мгновенно, не красиво — медленно, с хрипом и рвущимися капиллярами на лице. Как же глупо, — пронеслось где-то на грани сознания. А потом дверь в номер вылетела. Лиам не слышал этого. Он уже терял сознание. Но Арвид слышал. Арвид влетел в номер, увидел пустую кровать, распахнутую дверь в ванную и ноги, которые болтались в воздухе. Босые, белые, с синеющими пальцами. — ЛИАМ! Он не помнил, как пересёк комнату. Не помнил, как схватил Лиама за ноги и поднял, срывая петлю с крючка. Крючок вылетел из двери с куском гипсокартона, и они оба рухнули на кафельный пол — Арвид на спину, Лиам сверху. Арвид отшвырнул пояс. Перевернул Лиама на бок. — Дыши! — заорал он. — Лиам, блядь, дыши! Лиам не дышал. Лицо было синим, губы фиолетовыми, глаза закатились. На шее вздулся красный след от пояса — чёткий, страшный. Арвид нащупал пульс. Есть. Слабый, нитевидный, но есть. Он перевернул Лиама на спину, запрокинул голову, зажал нос и начал делать искусственное дыхание. Рот в рот. Свои губы к его синим, холодным. Раз. Два. Три. Ничего. — Давай! — прорычал Арви. — Не смей! Пять. Шесть. Семь. Грудная клетка Лиама поднялась. Сама. Он закашлялся — хрипло, с рвотным рефлексом. Его вывернуло набок, и Арвид едва успел отвернуть голову, чтобы не попало на одежду. — Вот так, — выдохнул Арвид, гладя его по спине. — Вот так, молодец. Дыши. Он сам не заметил, что плачет. Слёзы текли по щекам, смешивались с потом, падали на футболку Лиама, на его трясущиеся плечи. — Ты меня слышишь? — спросил Арвид, сжимая его лицо в ладонях. Тёмные глаза смотрели в пустоту. Лиам медленно фокусировался. — Арвид? — прохрипел он. Голос сломанный, хриплый, нечеловеческий почти. — Я здесь. Я рядом. — Арвид его к себе. Крепко. Так, что рёбра захрустели. — Я здесь, понял? Ты не один. Больше никогда один. В дверях стоял Льюис. Он приехал вместе с Арвид — тот позвонил ему по дороге, когда понял, что что-то не так. Льюис вызвал скорую и теперь смотрел на них с порога: на Арвид, который держал Лиама и трясся мелкой дрожью, и на Лиама, который сжимал пальцами футболку Арвид и не мог вымолвить ни слова. — Скорая через три минуты, — тихо сказал Льюис. И вышел в коридор, оставив их одних. … Лиам очнулся в палате интенсивной терапии. Потолок. Белый. Лампы — яркие, режут глаза. Где-то пикает монитор. Во рту — вкус крови и рвоты. В груди — боль, будто его переехал грузовик. И рука. Чья-то рука сжимала его ладонь. Тёплая, сухая, с мозолями на пальцах — от руля, от перчаток. Лиам повернул голову. Капельница в локтевом сгибе. Трубки. Белая простыня. А в кресле у кровати спал Арвид. Спал неудобно: голова откинута назад, рот приоткрыт, на коленях — телефон, который вот-вот упадёт на пол. Волосы растрёпаны, под глазами синяки. На скуле — запёкшаяся царапина. Футболка в пятнах — то ли кровь, то ли кофе. Лиам смотрел на него. Минуту. Две. Пять. И плакал. Тихо, без звука, чтобы не разбудить. Потом Арвид всё равно проснулся. Дёрнулся, открыл глаза, увидел, что Лиам смотрит — и выдохнул. — Привет, — сказал он хрипло. — Привет, — прошептал Лиам. — Ты как? — Живой. — Это уже прогресс. Арвид наклонился, взял его руку обеими ладонями, поднёс к губам и поцеловал пальцы. Так просто, будто делал это каждый день. Лиам смотрел и не верил. — Зачем ты? — спросил он. — Зачем пришёл? Я же тебе сказал… — Заткнись, — перебил Арвид. Голос дрогнул, но он сдержался. — Ты сказал кучу дерьма. Я не слушал. — Арви… — Я люблю тебя, понял? — выпалил Арви. Быстро, будто боялся, что не успеет. — Я люблю тебя, идиота кусок. И ты не имеешь права умирать. Слышишь? Потому что если ты умрёшь — я тоже. Лиам молчал. Глаза щипало. — Ты… — начал он и замолк. — Глупый, — закончил за него Арви. — Я знаю. Но это не лечится. Он снова поцеловал его пальцы. Потом ладонь. Потом запястье — там, где бился пульс. — Ты мой, — сказал Арви тихо. — Не смей от меня уходить. Лиам не ответил. Но он переплёл свои пальцы с пальцами Арви и больше не отпускал. Через два дня, когда Лиама перевели в обычную палату, к ним зашёл Льюис. Он принёс фрукты и какую-то книгу про ментальную выносливость, которую сам читал в своё время. Поставил на тумбочку. Сел на стул, сложил руки на коленях. — Как ты? — спросил он Лиама. — Лучше, — ответил Лиам. — Наверное. — Это не «наверное». Это утвердительный ответ. Будешь выздоравливать — станет лучше. Это закон. Льюис помолчал. Посмотрел на Арви, который сидел у окна и делал вид, что читает что-то в телефоне, но на самом деле слушал каждое слово. — Я не буду читать лекции, — сказал Льюис. — Ты и так всё знаешь. Но я скажу одну вещь, которую понял сам. Гоночная трасса — это не жизнь. Жизнь — это то, что за её пределами. Люди, которые тебя ждут. Еда, которую ты ешь в тишине. Сон, когда рядом кто-то дышит. Если ты этого не видишь — значит, ты уже умер. Просто ещё не лёг в гроб. Лиам смотрел на свои руки. На красный след от пояса, который всё ещё не прошёл. — Я не знаю, как жить без гонок, — тихо сказал он. — А ты не живи без гонок. Живи с гонками. Но с перерывами. — Льюис встал. — Психолог, которого я тебе скинул — очень хороший. Позвони ему. Не для меня, для Арви. И для себя. Он положил руку Лиаму на плечо. — Ты справишься. Ты новозеландец, в конце концов. Вы, ребята, крепкие. Льюис вышел. В коридоре он столкнулся с Арви, который вышел за ним. — Спасибо, — сказал Арвид. — Не за что. — Льюис посмотрел на него внимательно. — С ним будет тяжело. Ты готов? — Уже готов, — ответил Арвид. Льюис кивнул и ушёл. Реабилитация заняла три месяца. Лиам лежал в клинике под Лондоном. Ходил к терапевту. Учился заново спать без порошка. По ночам ему снилась та чёрная трасса и двойник с пустыми глазами. Он просыпался в холодном поту, и каждый раз рядом был Арви — на втором кресле, которое поставили в палату после первой недели. Официальная версия: стресс, эмоциональное выгорание, отпуск до конца сезона. Неофициальная: Лиам учился жить заново. Он звонил отцу. Сказал, что устал. Что он не железный. Отец молчал долго, потом сказал: «Ты мой сын. Живым мне нужен, а не чемпионом». Он написал психологу. Доктор Конти оказалась женщиной лет пятидесяти с усталыми, но добрыми глазами. Она не давила, не лезла с советами. Просто слушала. И задавала вопросы, на которые Лиам не хотел отвечать. «Почему вы решили, что недостойны любви?» «Кто вам сказал, что ошибаться — стыдно?» «Что для вас сейчас важнее: простить себя или забыть?» Лиам не знал ответов. Но он искал. Арвид приезжал каждые выходные. Привозил нормальную еду, потому что больничную жрать было невозможно. Сидел рядом, пока Лиам делал упражнения на восстановление координации — руки отвыкли от точных движений. Однажды вечером, когда Лиам сидел на кровати и смотрел в окно, Арвид подошёл и сел рядом. Взял за руку. — Ты чего молчишь? — спросил Лиам. — Думаю, — ответил Арви. — О чём? — О том, что я хотел сказать тебе в Майами. В тот первый вечер. После гонки. Когда принёс воду. — И чего не сказал? — Думал, ты пошлёшь. — А сейчас? — А сейчас мне плевать. — Арвид повернулся к нему. В темноте его глаза казались чёрными. — Я люблю тебя. Не как напарника. Не как друга. Не как того, кого нужно спасать. Как человека. С которым хочу просыпаться. С которым хочу ездить на трассы и возвращаться домой. С которым хочу состариться. Ты понял? Лиам смотрел на него. На родинку над бровью. На шрам на подбородке. На тёмные глаза, в которых плескалось что-то огромное, тёплое, пугающее. — Понял, — сказал он. — И что? — И — я тоже. Арви выдохнул — шумно, с облегчением. Уткнулся лбом в плечо Лиама и замер. — Не пугай меня так больше, — прошептал он. — Постараюсь. — Обещай. — Обещаю. В новый сезон Лиам вернулся. Не победителем. Не героем. Просто пилотом, который однажды чуть не умер и решил, что это был плохой план. Он финишировал десятым в Бахрейне. Девятым в Джидде. Восьмым в Мельбурне. А после гонки в Мельбурне, в баре возле отеля — в том самом, где год назад он взял первый пакетик, — Арви взял его за руку под столом и сказал: — Поехали домой. — У нас завтра перелёт, — ответил Лиам. — Я не про перелёт. Я про дом. Наш. Они сняли квартиру в Лондоне, недалеко от заводов «Racing Bulls». Маленькую, с двумя спальнями и неудобной кухней. Первые две недели Лиам не мог спать на кровати — только на полу, у стены. Арви ложился рядом, ничего не спрашивая. Через месяц Лиам впервые заснул нормально. Руками обнимал Арви, носом утыкался в его плечо и слушал, как бьётся чужое сердце. Через три месяца Арви сказал: — Я хочу, чтобы ты кое-что посмотрел. Он открыл на телефоне видео. Трасса. Пит-лейн. И голос Льюиса за кадром: «— …знаешь, кто настоящий чемпион? Тот, кто проиграл, но нашёл силы вернуться. Твой Лиам — из таких. Береги его». — Он знает? — спросил Лиам. — Он всё знает, — ответил Арви. Льюис заходил к ним через пару недель. Привёз пиццу и две банки колы. Смотрел, как они возятся на кухне — Арви режет помидоры, Лиам пытается открыть банку и обливается. — Хорошо выглядите, — сказал Льюис. — Мы стараемся, — ответил Арви. Лиам ничего не сказал. Просто подошёл и положил голову на плечо Арви. При всех. Впервые. Льюис улыбнулся и отвернулся. — Я ничего не видел. … Сезон закончился. Лиам занял одиннадцатое место в личном зачёте. Не очки. Не подиум. Но живой. Он стоял на трассе в Абу-Даби, последняя гонка года, и смотрел на огни. Рядом стоял Арви. Молча. Просто держал его за руку — там, где никто не видел. — Знаешь, — сказал Лиам, — я думал, что после того раза всё будет по-другому. — Так и есть, — ответил Арви. — Но я всё ещё иногда хочу исчезнуть. Арви сжал его пальцы. — Знаю. Но теперь ты знаешь, что делать, когда захочется. — Позвонить тебе? — Или просто прийти домой. Я буду там. Всегда. Ветер с пустыни нёс песок и запах резины. Где-то вдалеке кричали фанаты. Над трассой горели прожекторы. Лиам посмотрел на Арви. На его тёмные глаза, на отросшие волосы, на губы, которые он целовал сегодня утром перед выездом на трассу. — Я вернулся, — сказал Лиам. — Я знаю, — ответил Арви. Он не сказал «хорошо». Не сказал «молодец». Сказал просто: — Пошли домой. И они пошли. Конец. )))