Срок годности сердца

не думай ни о чём

и ни слова не говори просто улыбнись мне.

Больше всего на свете Ацуши ненавидел куда-либо опаздывать — и из раза в раз эта нелепая привычка пропускать последний поезд на станции, а после бурчать себе под нос, обиженно перебирая ногами и ступая к набережной, напоминала ему об этой крайней неприязни. На влажных досках, из которых по песчинкам и гвоздикам собрана мостовая, хочется осесть бесформенной кляксой, устало смыкая веки. И тело Ацуши, словно считывая каждую крупицу затерявшихся мыслей, поддаётся искушению, опускаясь медленно у самого края. Шум прибоя приятно ласкает уши, пусть нисколько не снимает разочарования, что перед глазами застывает, стоит хоть ненадолго смахнуть с них сонливость небрежным движением ладони. Тянет в неизбежное, в густое, в глубокое, когда смотрит: где-то внизу вода ворочается густой чернильной лентой, лениво облизывая сваи, зазывая будто к себе. А на другом берегу, за дымкой редких фонарей, город продолжает шуметь своим бессонным нутром. Сейчас Ацуши непростительно далеко от дома. Настолько утомительно, что голову приходится от отчаяния запрокинуть к небу: а в нём ориентиром ни одной унылой звёздочки, ни луны, что могла бы улыбнуться в поздний час. Только рваные тяжелые облака, похожие на размокшие клочки бумаги, что плывут в сумраке раздражающе-медленно, насмехаясь над тем, как ему бесконечно не хватает времени. — Замечательно, — Ацуши бормочет себе под нос. — Просто великолепно. Слова растворяются в сыром воздухе почти сразу, но всё же в груди с протяжным вздохом становится на самую малость легче. Он вытягивает ноги, машинально наблюдая, как носки потертых кед касаются самого края мостовой. Ещё немного — и тёмная вода слизнет отражение, расплываясь по глади маленькими кольцами, тревожа спящих рыб. Губы смыкаются, как только поднимается прохладный ветер: заползает неприятной дымкой под ворот толстовки, облизывает кожу мурашками, заставляя только жаться к самому себе в объятия. Неприятно. И сколько ни подтягивай к себе колени, укладывая подбородок и смыкая белые ворсинки ресниц, дабы хоть в воображении удержать тепло, ожидание ни на секунду не начинает протекать быстрее. Такая вот отвратительная у времени особенность: когда тебе плохо — оно растягивается, подобно резине, мечтая как можно больше собой покрыть и замедлить. Когда хорошо — не успеваешь и моргнуть, как вмиг перед хрусталиками глаз всё рассыпается в невесомую пыль, словно и не существовало раньше. — Последний поезд с этой станции уезжает в двадцать три сорок пять. И Ацуши своим же мыслям неприятно хмурится, сжимая веки от раздражения. Странным теплом голос в голове окутывает, и на секунду кажется, будто во сне — отчего остаётся только неразборчиво пробормотать: — Да-да, Ацуши, без пятнадцати двенадцать, я в курсе. А затем чья-то тёмная фигура, спуская с губ легкий смех, опускается где-то рядом, выдерживая скромное расстояние на мостовой. Ацуши на мгновение замирает всем телом, задержав дыхание, и резко поднимает голову с колен, оборачиваясь на источник голоса. В расплывчатых глазах приходит и осознание: то вовсе не его собственные мысли были, а лишь одинокой красоты юноша, что с задумчивым взглядом смотрел всё туда же, куда и Ацуши лишь несколькими минутами ранее, выводя ленивые круги на воде. Ресницы непонятно вздрагивают, стоит зрачкам зацепиться за черты незнакомца, приятно освещенные холодным светом дальнего фонаря. Он, кажется, от скуки прикусывает губы, опуская медленно голову, и втягивает прохладный воздух, так заполняя неловкую тишину. Выводит тонкими пальцами невидимые линии, царапает ногтем по дереву мостовой, лишь изредка хмурясь, словно рассуждая о чём-то насущном. И Ацуши это молчание прерывать пока не осмеливается: сглатывает тихо, от неловкости то и дело кося взгляд, ведь то, должно быть, абсолютная бескультурщина — в открытую разглядывать людей. Однако отсесть куда-то в сторону, оставляя незнакомца за своим занятием, было бы так же невежливо, как и грубо отказываться от общения. Поэтому Ацуши выбирает быть только немного некультурным, лишь самую капельку наглым, когда вновь возвращает глаза на его лицо, цепляясь за тёмную макушку и острые скулы, что тонут в ночи, немного прорываясь приятными очертаниями. — Прошу прощения… — Ацуши заговорить решается лишь спустя минуту, приглаживая свои руки с обеих сторон, чтобы слегка разогнать кровь. — Вы тоже опоздали на поезд? — Нет. Мне некуда спешить, чтобы опаздывать, — безразлично тянет юноша, пожав плечами. — Я гуляю здесь каждый день, поэтому хорошо знаю расписание. — Вот как… — Ацуши поджимает губы, заправляя прядь седых волос за ухо, и возвращает взгляд обратно на водную гладь. Отражений под ногами теперь — два. — Я не местный, извините, — зачем-то добавляет, выдавливая виноватую улыбку. — Знаю, — отвечает он с лёгкой усмешкой. — Я часто тебя здесь вижу. Ты садишься на последний поезд в сторону юго-запада по пятницам. А приезжаешь сюда ранним утром понедельника, первым рейсом около шести утра и пяти минут, — бормочет тихо, глаза опуская на наручные часы, которые изучает, неспешно задирая рукав. — Если поезд задерживается, то в шесть ноль семь. И можно на «ты». Ацуши напряженно вздрагивает, медленно поворачивая голову в сторону собеседника, и лишь чуточку хмурится с непривычки — как бы ни хотелось верить в его благие намерения, такое внимание не может не заставить напрячься. — Вы… Ты, — поправляется поспешно, с подозрением выгибая бровь. — Следишь за мной, что ли? Уж очень странный способ познакомиться, если ты, конечно, за этим подошёл. — Ты не настолько интересный, чтобы следить за тобой целенаправленно, — ровно отчеканивает незнакомец, ленивым движением возвращаясь к тому, чтобы на влажной доске вычерчивать невидимые грани. — Просто так получилось. — Да уж, я понял, знакомиться ты точно совершенно не умеешь, — раздосадованно отвечает Ацуши, с легкой усталостью прикладывая руку ко лбу. — Что ж, если ты маньяк, который решил завести со мной смол-ток перед убийством, то хотя бы представься. Я вряд ли куда-то смогу убежать, да и вокруг — ни души, потому кричать совершенно не будет смысла. — А ты отчаянный, — очередная усмешка слетает с губ, прежде чем коготок цепляет с мостовой занозу, которую мелкой щепкой отправляет в воду. — Акутагава Рюноске. Но можешь звать меня по имени, мы с тобой уже достаточно близки. — Накаджима Ацуши, — тот представляется ответно, сопровождая слова лёгким кивком. — И, вообще-то, совсем не близки. Я вижу тебя впервые в жизни. — Но я-то тебя — нет. — Это совсем не так работает, — возмущается он, сдвинув брови и наморщив лоб. — Нельзя ожидать от человека близости, когда вы знакомы всего пару минут. — И почему же нет? — спрашивает Акутагава, заинтересованно склоняя голову набок. Недовольное выражение лица Ацуши его, кажется, совершенно не смущает, хоть и заставляет на секунду ответно нахмуриться в недоумении. — Хорошо. Что ты хочешь узнать, чтобы со мной сблизиться? — Что? — Ацуши непонимающе хлопает глазами. — В каком смысле? П-подожди, ну, не так же! — А как тогда? Я тебя не понимаю. — Это я тебя не понимаю, притормози! Акутагава смыкает губы, недовольно опуская редкие брови, но всё же замолкает, взглядом давая понять, что Ацуши может продолжать говорить. Тот облегченно вздыхает, всё ещё выдерживая приличное расстояние на мостовой, и от повисшей между ними тишины слегка тушуется, в волнении перебирая пальцами. — Как же… Люди обычно сближаются, подкрепляя свою связь доверием. Разве ты не знаешь? — На доверие нужно время. Мне этот вариант не подходит. — Как необычно, — тихо бурчит Ацуши, всё ещё прижимая к себе колени. — А на что ты надеялся? Ни один нормальный человек не станет по душам разговаривать с незнакомцем и считать его своим другом. Рюноске довольно усмехается: — А я тебе дружбу не предлагаю. И ты уже со мной разговариваешь, так к чему эти глупые рамки? — Это вовсе не глупые рамки! — почти оскорбленно отпирается Ацуши. — Это здравый смысл. Разве ты можешь с уверенностью сказать, что доверяешь первому встречному? — Я никому не доверяю. — Вот видишь, — он победно задирает нос. — Не доверяешь. И жизнь свою мне вряд ли доверил бы. — Как посмотреть, — Рюноске загадочно улыбается, медленно растягивая губы тонкой ниточкой. — Может, с сегодняшнего дня я изменюсь и стану более расположенным к людям? От этого глупого диалога хочется смеяться. Ацуши не сдерживается, слегка покачивая головой, и поддаётся желанию, потираясь щекой к коленям. Ветер, что прежде обдавал неприятным холодом, с появлением Рюноске на набережной стал мягче, теперь приятно щекоча кожу лица и ресницы, что то и дело вздрагивают с непривычки. Какой же странный человек. Нужно отдать ему должное, ведь от разговора с ним действительно забывается прежняя тревога и тяжесть, осевшая где-то глубоко в груди. В кончиках пальцев приятно зудит, и щеки горят от хитрой ответной улыбки, стоит на секунду взгляд на аккуратном лице задержать дольше нужного — так стыдно, стыдно, до невозможности стыдно. — Ты, случайно, не куришь? — Рюноске спрашивает внезапно, глаза роняя обратно в темную гладь воды. — А… Да, — отвечает Ацуши. — Сигарету одолжить? — Если не жалко. Ацуши кивает, расправляя плечи, и рукой тянется в сторону брошенного рядом рюкзака. Он подтягивает его по мостовой за ремешок и недолго копошится внутри, доставая оттуда слегка помятую упаковку, которую протягивает навстречу. — Спасибо, — Акутагава выхватывает предложенную сигарету пальцами, вскоре аккуратно зажимая между губами, и обращает взгляд на юношу, чтобы промычать: — Огоньку поддашь? — Дам, — Ацуши тихо усмехается, из кармана толстовки доставая небольшую зажигалку. Механизм щёлкает с отчетливым звуком, вызывая искры, и поджигает сигарету, от которой Рюноске тут же прикуривает, расслабленно выдыхая следом. — Они с кнопкой. — Мило, — отзывается он, ухмылку на уголках губ сохраняя почти кривой изломанной дугой. — Восемнадцать-то хоть есть? — Двадцать один есть, — отвечает, пожимая плечами, и довольно склоняет голову, возвращая хитрый взор на Акутагаву. — А что? Хотел пожаловаться на меня дяде полицейскому? — Кто знает. Может, я и есть дядя полицейский, — загадочно проговаривает Акутагава, делая новую затяжку. Клубы серого дыма вскоре просачиваются сквозь губы, улетая куда-то вверх. — Проверяю тут тебя. Здесь, кстати, курить запрещено. — А мне какая разница? Не я ведь закон нарушаю, — Ацуши язык высовывает, поддразнивая, и Рюноске, довольствуясь ответом, спускает тихий смешок. — Туше. Хотел тебя подловить. — У тебя очень плохо получается, — улыбка расползается шире, и Ацуши неосознанно придвигается, чуть подползая к тому на мостовой. — А тебе сколько лет? — Forever twenty four, — проговаривает Акутагава. — Э? — переспрашивает Ацуши. — Что-что ты сказал? — У тебя с английским совсем беда? Ацуши неприятно морщится, уводя взгляд в сторону от смущения, и успевает лишь сделать прерывистый вздох, разъединяя губы для ответа, прежде чем Рюноске перебивает его попытки оправдаться: — Мне двадцать четыре. — А… Выглядишь немного младше. — Ты тоже на двадцать один не тянешь со своим смазливым личиком, знаешь ли. Ацуши хмурит брови, но слова возмущения снова застревают в горле, выходя из его рта подобием недовольного бормотания, что вскоре теряется в тишине ночи. Опять это глупое ощущение — так приятно жгутся кончики ушей, и кажется, что рябь на его лице различима даже сквозь окутавший их сумрак. — Ну, чего дуешься, кнопка? — Рюноске, явно уловив его смущение, выдыхает ещё один клубок серого дыма, направляя его в сморщенное лицо юноши. — Что правда, то правда. — Какая я тебе «кнопка»?! — он руками отмахивается, разгоняя табачное облако. — И вовсе я не дуюсь. Ты просто дыхнул дымом мне в лицо! — Ну, сигареты с кнопкой у тебя. Значит, и ты кнопочный. Всё, по-моему, весьма логично. — Нифига не логично! — возмущается Ацуши. — Глупая кличка. Или ты в своей манере каждому их раздаешь, чтобы удобнее было за людьми следить? — Естественно, — сарказмом одаряет, испытывающе выгибая бровь. — Вон, женщину за сорок, которая тут по вторникам расхаживает, я называю птичницей из «Один дома», потому что она кормит голубей. — Серьёзно? — Нет. Ты дурак? Ацуши от повисшей неловкости поджимает губы, ладонями упираясь в промокшие под собой дощечки, и снова дуется — Рюноске прав был. Кто же виноват, что он так умело несет чепуху? — Да ну тебя, — обиженно бурчит под нос, дрожа ресницами. — Утомил меня уже! — Я даже не начал ещё, — с лёгкой досадой произносит Акутагава, делая последнюю затяжку, а после сигарету тушит о мостовую, бычок выбрасывая в воду. — Обидно-то как. А я ведь хотел предложить тебе помощь, но ладно… Раз утомил… Ацуши подозрительно щурится — в который раз за вечер, — и с изумлением вздыхает, на секунду приобнимая себя за плечи. От взгляда на Рюноске, что сидел в одной лишь легкой футболке, отчего-то стало вдруг холодно, хоть раньше и не придавал этому значения. — Помощь? С чем это? Рюноске задумчиво растягивает губы, выгибая уголки, и что-то неразборчиво мычит, прежде чем задать встречный вопрос: — А ты где живешь? — Э… — Ацуши непонимающе хлопает ресницами. — В Фудзисаве. Я сюда на учебу езжу, но ты, наверное, и это уже знаешь. — Не знаю. Но догадаться нетрудно, — кивает Акутагава. — Как планируешь домой добираться? Неприятный вопрос колется под рёбрами в совокупности с напоминающим о себе холоде, и Ацуши косит растерянный взгляд, вяло болтая ногами, что теперь свисают с причала. Так хотелось забыть о возможной перспективе ночевать сегодня на вокзале, и пусть спонтанный диалог с незнакомцем помог немного скрасить одиночное коротание времени, он же и напомнил ему о неприятной реальности. — Никак, — глухо признаётся Ацуши, заметно поникнув. — Раньше, когда опаздывал, оставался у знакомых с учёбы, но мы больше не общаемся. Такси бешеных денег стоит, а я и так экономлю на всём. Даже комнату снимаю в доме с соседями, в котором от моего — только парочка квадратов. — А чего в общежитие в Йокогаме не подашься? — Я хотел, но пропустил заселение на семестр. Сейчас все комнаты переполнены, а меня поставили в очередный список, — поясняет он. — Сомневаюсь, правда, что он вскоре куда-либо сдвинется. — Вот как, — протягивает Акутагава. — Дело дрянь. — Не так уж и плохо, — глухо посмеивается Ацуши. — Ночевать тут с тобой у вокзала намного приятнее, чем ехать домой. — Правда? — Рюноске ухмыляется. — Минутой ранее ты говорил, что я тебя утомил. — Я ведь не со зла… Просто день выдался напряженный, еще и спонтанное знакомство… Я пока не нащупал границы дозволенного. — Со мной можно всё, — отвечает Акутагава, довольно хмыкнув. — Но мне приятно льстит знать, что ты предпочтешь без десяти минут незнакомца своим соседям. — О, боже, — выдыхает Ацуши, резко оборачиваясь на него с отчаянным огоньком в глазах. — Ты бы знал, какие они ужасные! Везде мусорят, шумят по ночам, водят не пойми кого… Хотя арендодатель строго настрого запретил вечеринки и посторонних в доме. Мне приходится убираться каждую неделю перед тем, как хозяин приедет с проверкой, чтобы нас всех на улицу не выперли. Представляешь, как это выматывает? — Бедненький кнопа, — с жалостью протягивает Акутагава, снисходительно опуская брови и чуть поддразнивая того на самых кончиках нот. — Продолжай оказывать им медвежью услугу, так они точно слезут с твоей шеи. — А что мне делать? По улицам бродить? Или обосноваться на этом вокзале? Сейчас, только за подушкой сгоняю домой, туда-обратно, до утра доживешь? — Не уверен, — отвечает Рюноске. — И что ты предлагаешь? Акутагава опускает голову, возвращаясь к привычному занятию: пальцы касаются влажной доски, выводя самыми кончиками невидимые линии от скуки, а ногти едва скребутся по твердой поверхности, приятным звуком отдаваясь в ушах. Ацуши поджимает губы в ожидании, на что Рюноске, словно без задней мысли, вываливает: — Оставайся у меня тогда. И предложение это словно холодной водой окатывает, из-под ног выбивая всю почву и вводя в невесомость, от которой голова постепенно набухает, а слова и мысли разбегаются врассыпную, оставляя язык бороться с немотой. Пушистые ресницы от неверия смыкаются на секунду, путаясь белыми ворсинками, а когда размыкаются, Рюноске остаётся там же — по левое плечо, с совершенно беззаботным выражением лица, не утруждаясь даже поднять на него взгляд. Ацуши мигает еще некоторое время, позволяя тишине обосноваться в этой вязкой неловкости, а затем рвано вбирает воздух в лёгкие, набираясь сил переспросить: — Что? — Оставайся у меня, — повторяет Акутагава, и тогда он понимает, что услышанное вовсе не было плодом больного воображения. — У меня достаточно места. Из соседей только я и моя кошка, если, конечно, тебя не смущают животные. — Н-нет, животных я люблю… Просто… — Просто? — Почему? Рюноске берёт небольшую паузу, прежде чем запрокинуть голову, обращая взор на мигающий над головой фонарь. Ярко-желтый свет неприятно выжигает глаза, отражаясь на черной бездонной радужке подобием звезд, которых сейчас так не хватает на небе, и Ацуши ловит себя на том, что вновь слишком долго засматривается, пусть и не находит в себе желания думать об этом сейчас. — Просто так, — наконец заговаривает Акутагава. — Может, это действительно глупое и безрассудное предложение, но тебе ведь сейчас некуда пойти, верно? — Верно, — подтверждает Ацуши. — Но тебе-то с этого какая выгода? Мы ведь друг друга совсем не знаем, тебя не смущает посторонний человек? — Я слишком много возможностей упустил, а теперь уже поздно о чем-то жалеть, — смутно поясняет он. — Не беспокойся, оплату с тебя не возьму. Приставать к тебе по ночам тоже не буду, если ты за это боишься. — Д-да нет же!.. — вспыхивает Ацуши. — Ты совсем уже?! Кто говорит о таких важных вещах, а потом вываливает подобные глупости?! — Про приставания днём я ничего не говорил, — Акутагава шутливо дополняет, пожимая плечами, и легко уворачивается от шлепка, который почти пришёлся по правую сторону. — Не будь таким занудным. Я ведь серьёзно — можешь переночевать. — Не знаю, Акутагава… Как-то это всё странно… — Я расскажу тебе, если захочешь, — смутно проговаривает, и слова эти оседают непонятным Ацуши чувством: тяжелым, унылым, таким, что в горле резко спирает и сохнет отчего-то в кратчайший миг. — Обо всём. С самого первого дня. Только… Рюноске выдерживает виноватую улыбку, которая Ацуши почему-то кажется самой одинокой на свете: он такую видит иногда в собственном отражении, что лишь крохотными обрывками в полной мере напоминает то отчаяние, что сейчас у другого застыло на губах. И он поклясться готов, что в это мгновение мир вокруг сужается до размеров ничтожного, оставляя между ними только натянутое дыхание — настолько хрупкое, что страшно разрывать тишину. Тонкая струнка, тонкая верёвочка, невидимая, но невероятно крепкая — тянется от одного мизинца к другому немым обещанием. — Для начала давай придем ко мне? Я слегка замерз. И подтверждением тому, в придачу к нелепо вытянутым губам, тонкий слой мурашек, что на бледной коже расползаются почти нераздельным полотном. Ацуши не выдерживает больше молчать, и с побежденным вздохом свешивает голову, наконец, соглашаясь: — Хорошо. К тебе, так к тебе. Как он там говорил? Если Рюноске — маньяк-убийца, то кричать и молить о пощаде будет бесполезно? Кажется, эти слова вернулись ему бумерангом в самый неподходящий момент.

* * *

— Я могу одолжить тебе свою кофту. Ночная тишина прерывается спустя полчаса безмолвной ходьбы — так непривычно в ушах раздаётся чужой голос, что Рюноске приходится на секунду обернуться через плечо, чтобы напомнить себе о чужом присутствии. — Вот ещё, — хмурится он. — Еще чего придумаешь? — Ты носом шмыгаешь, — не унимается Ацуши, медленно шагая по бордюру и расправив в сторону руки, так поддерживая равновесие. — Заболеешь же. — Мне и так хорошо, — отрезает Акутагава. — Уверен? А ещё мне кажется, что мы заблудились. Акутагава глухо посмеивается, лишь изредка что-то подглядывая в телефоне, который служит почти единственным источником света посреди опустевших, тёмных улиц. Надо же — и в этом районе действительно нет работающих фонарей. Уж очень обнадёживает мыслями о том, что парень и правда не собирается затащить его в какой-нибудь подвал и разделаться с ним поскорее. — Думаешь, я дорогу до своего дома не знаю? — Знаешь, конечно. Не могу утверждать, правда, что ты именно домой меня ведёшь. — А куда, по-твоему? — Не имею и малейшего понятия. Это ведь ты мне предложил остаться в незнакомом городе посреди ночи, пристал ко мне на набережной, а теперь тащишь меня к себе. Тебе это совсем подозрительным не кажется? — Ни капли, — Рюноске пожимает плечами, чуть ускоряя шаг. — Я ведь сказал тебе, что мне просто нужна компания. Ничего больше. Ацуши, вновь надув губы, спрыгивает с небольшой возвышенности, нагоняя юношу с недовольным вскриком: — Ну, куда ты так спешишь! Я ведь потеряюсь здесь, погоди! — Не страшно. Я тебя утром найду, или через часик-другой выйду с фонариком помощнее. Ты весь белый, как поганка, за светоотражатель сойдешь с лихвой. — Слушай, — Ацуши ворчит, наконец выдерживая темп чужих шагов, и идёт по левую сторону от Акутагавы, с обиженным выражением поднимая на него взгляд. — Ты пробовал быть немного дружелюбнее? Знаешь, это не так сложно. Люди к тебе потянутся, если ты не будешь язвить. — А меня от людей тошнит, — Акутагава хмыкает напыщенно, и тон его голоса ясно даёт понять, что, в общем-то, это действительно походит на правду. — Может, мне не нужно, чтобы они ко мне тянулись, и именно поэтому я такой? Ацуши задумчиво мычит, руки пряча за спиной. — Звучит одиноко. И совершенно не объясняет, почему ты тогда подошёл ко мне. — Какой же из тебя человек? Ты кнопка. — От ответа убегаешь? — Убегаю, — ухмыляется Акутагава, резко хватая юношу за заведенное запястье, и движется вперед, стараясь увильнуть от темы. — И тебе тоже пора немного ускориться. Ацуши изумленно вздыхает, стоит его ногам податься в лёгкий бег, дабы поспеть за устремившимся куда-то Рюноске: хватка вокруг запястья достаточно крепкая, чтобы тот не смел вырываться, но одновременно с этим словно бережная, приятным касанием мягко растекается по коже. Кажется, что прежде тяжёлые тучи, которые угрожающе нависали над набережной, перенеслись по небу вплоть до их следов на земле, наконец сбрасывая с себя капли дождя. Ацуши чувствует первую — прозрачная клякса ударяется где-то около щеки, влажным мазком стекая вниз, и оттого лицо неприятно морщится, встречаясь с холодом. — Дождь начинается, — растерянно сообщает он, сбивая дыхание в попытке ускориться. — Правда? — и Ацуши его лица не видит, но по интонации считывает: тот определённо точно закатил глаза. — Не заметил. И что ты предлагаешь, остановиться и поцеловаться, как в сопливой дораме? — Ну… Нет… — Тогда мозги мне не делай. Я тебя за этим вперёд и тащу, черепаха. Ацуши чувствует себя самым глупым и безнадежным человеком на земле — хотя бы потому, что слова Рюноске так быстро и так нелепо западают в душу. Разве такое возможно? Разве такое допустимо?! Он никогда не считал себя тем, кто будет так просто подпускать к себе. А Рюноске впускать — ой, как не хотелось. Один его голос, что приятным бархатом лижет уши, залезает куда-то под кожу мурашками; глаза бесконечной тьмой притягивают, хоть и говорят обычно, что непроглядное отталкивать должно. Ацуши себя рядом с ним чувствует, словно жидким азотом облитый, — кончики пальцев немеют, ноги отнимаются, стоит только взглядом мазнуть сверху вниз. Силуэт у него худощавый, но в сумраке различимый особенностью походки. Она у него твёрдая, немного высокомерная, и даже когда Акутагава торопится — странно неторопливая. Возможно, не будь рядом с ним Ацуши, он бы не сдвинулся с места с той проклятой набережной, сидя у воды в полном одиночестве под проливным дождём. — Извини, — зачем-то протягивает Ацуши, словно именно это Акутагава хотел бы сейчас услышать. — Нам ещё долго идти? — Нет, — отвечает Рюноске спустя небольшую паузу. — Осталось немного. Я ведь должен успевать приходить на станцию, чтобы видеть тебя по утрам. На губах у Ацуши расцветает очередная глупая улыбка. Даже разозлиться у него не получается, когда осознанием в груди раздается новый сигнал о том, как мастерски Рюноске соскакивает с неудобной дорожки. Сводит всё к грязным ухмылкам, шуткам и самоуверенности, от которых за километр разит чем-то неискренним и поддельным. Единственное, что в нём ощущалось настоящим, это холод его ладоней. Они, как осколки стекла, по коже неприятно колются, впиваются острием лезвия, но расцеплять хватку не хочется, вопреки всему. И даже сквозь отрешенность что-то внутри скребётся о рёбра, подкручивая крохотные невидимые винтики: незнакомый ему Акутагава, словно поданный судьбой, Ацуши во всём кажется таким невероятно правильным. Странным, но непременно правильным. — Хорошо, — Ацуши отвечает тихо, поднимая взор и цепляясь плывущим от сумрака взглядом за уже отпечатавшиеся на радужке черты лица. И воображению позволяет дорисовывать остальные — те, что с этого ракурса ещё размываются от нечеткости. — Но по утрам приходить совсем не обязательно. Последний поезд с этой станции отходит в двадцать три сорок пять. Акутагава давит усмешку, которую Ацуши различает в темноте, и тоже не может сдержаться, разрывая ночную тишину легким смехом. В такие чудные моменты ему по-настоящему кажется, что жизнь только начинается. А пальцы с запястья незаметно сползают и вкладываются в ладонь, сцепляя руки очередным безмолвным обещанием. Ацуши пока не знает, чего именно.