6:00
из-за тебя моё сердце
всё ещё разбивается вдребезги.
кусочек за кусочком
расплавляются в черноту, утекают.
моя любовь вечна.
Счастье никогда не длится вечно. Ацуши никогда не был наивным ребёнком, который верил, что всё в этой жизни даётся спроста. Никогда не думал, что удача сопутствует каждому, как попутный ветер для птиц, ищущих пристанище; никогда не верил, что из миллиардов людей на планете с ним когда-нибудь произойдёт что-то особенное, что однажды перевернёт его мир с ног на голову. Думал: ткни пальцем в небо — ведь несчастий непочатый край. Разве может быть страшно жить, когда постоянно думаешь о том, что проблемы других людей принадлежат только им, а тебя никак-никак, совсем, ни на горсточку чужих высушенных слёз не касаются? Но оно коснулось. Ацуши был глупцом. Закрывать глаза больше не помогало, и Рюноске уходил. Медленно, постепенно, оставляя своё сознание раскиданным по крупицам их вместе прожитых дней. Рюноске становится неуклюжим и рассеянным. Больше не может держать в руках ложку, путается в ногах, забывает вещи и имена — всё, кроме нарочитой глупой «кнопки», от которой у Ацуши на пересохших губах до сих пор расцветает слабая улыбка. Не понимает, почему Ацуши плачет. Не чувствует пальцев, и вставать ему больше не хочется — тот всё бесконечно понимает, судорожно кивает, притираясь где-то сбоку, руки сплетая в замочек на животе. И так они спят днями напролёт, пока Ацуши не просыпается посреди ночи от страха, что под пальцами не чувствует больше биения сердца. А когда чувствует, горло снова стягивает страх. Рюноске перестаёт есть. Ацуши готовит еду, как умеет, и сидит у его постели в попытке покормить. Прикасается тёплой ложкой к губам, предлагая кашу, и может засунуть внутрь лишь маленький кусочек, ведь остальное рано или поздно окажется на полу скверной рвотной массой, от которой больно и страшно. Не противно вовсе погружать в неё пальцы, ведь Рюноске — не грязь, а его любимый человек. И пусть собственные ладони дрожат, утирая жар с его лба влажной выжатой тряпкой, пока он жив, Ацуши будет жить. Они больше не ходят гулять. Прогулки стали слишком тяжёлыми, и ноги Рюноске почти не держат — сил хватает лишь для того, чтобы иногда подниматься в ванную, где Ацуши помогает ему тоже. Омывает теплой водой, мягко проводя пальцами вдоль корней волос, отмывает от пены, переодевает в чистую и сухую одежду. Чистит ему зубы, меняет простыни, расчёсывает спутанные локоны, день за днём приговаривая: — Красивый… Мой самый красивый. Рюноске больше не может различать дни и время. Не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как они впервые встретились, не помнит, как давно в последний раз они касались друг друга губами — каждый, каждый, каждый проклятый день. Ацуши смиренно улыбается, приглаживая разгоряченный лоб, и целует его вновь, щекоча ресницами где-то между. Тогда Рюноске вспоминает и глухо смеётся, извиняясь за то, что доставляет ему столько проблем. И Ацуши вгрызается в губы, лишь бы не заплакать снова, как одинокое дитя, когда Рюноске касается его ладони, из последних сил сжимая в своей. — Я тебя люблю. Акутагава тогда раскрывает глаза, выгибая губы в виноватой улыбке, шепча с оставшейся мягкостью: — Я тебя тоже. Очень люблю. Мерзкая ржавая пружинка, застрявшая где-то под сердцем, наконец обрывается.***
Очередной неприятный разговор, от которого у Ацуши свело глотку над туалетом в приступе нервной рвоты — просьба Рюноске умереть дома. Они говорили об этом столько раз, что казалось, будто это его не тронет, но с приближением неизбежного всё сложнее оказалось принимать тот факт, что Рюноске больше не принадлежит себе. Что его тело, его воля, его дыхание — всё это медленно перетекает в чужие, безразличные руки смерти, которая не ведает пощады. Рюноске это понимал. Ацуши понимать отказывался. Ацуши слишком глуп и безнадёжен, чтобы чтобы смотреть правде в глаза. Он предпочитает прижиматься щекой к впалой груди Рюноске и считать удары его сердца, словно мантру, словно если он собьётся, то время остановится и ничего не случится. Ничего страшного. Ничего непоправимого. Но в очередной раз, когда он бессильной лужицей обмякает на их общей постели, прижимаясь к Рюноске со спины, ему не удаётся сдержать слёз. Одежда у его блеклых ресниц вся пропитана влагой насквозь, а дрожь уловима даже сквозь кончики пальцев — и ему так мерзко, так стыдно от себя, что в таком страхе и ужасе не он держится непробиваемой стеной. Держится Рюноске, который сквозь слабые вздохи находит в себе силы поглаживать его ладони и запястья поверху, говоря, что всё будет хорошо. Враньё. Враньё, враньё, враньё. Ничего уже не будет хорошо — и не ему это объяснять.***
Рюноске умирает. Ацуши знает. Чувствует, что новых дней, делённых на двоих, больше не будет, совсем скоро ему придётся прощаться. Но Рюноске знает, что ему тяжело, как никто другой, и подзывает сам, расплываясь в слабой мягкой улыбке: — Иди ко мне. Он раскрывает одеяло, и Ацуши ложится рядом, послушно ныряя. Прячется носом в его грудь, влагой от глаз теряется в шее, вздрагивает от страха и подавленных рыданий, пока Рюноске гладит его вдоль спины. А пальцы Ацуши сжимаются на чужой спальной футболке в области спины, так и не желая расцепляться. — Ты всё ещё плачешь, кнопка? — его голос охриплый и слабый, и слышать его таким — лишний удар молотом по сердцу. Ацуши не хватает воли вымолвить согласие, и потому он лёгким шорохом мотает головой. — Врёшь. Плачешь же. Почему, мой хороший? Что случилось? Тебя кто-нибудь обидел? Ацуши знает, что он говорит так, лишь бы заставить рассмеяться. Но это не работает, сжимает в тиски, заставляет обнимать лишь крепче, срываясь на новый, подавленный вопль куда-то в грудь. Невыносимо. Невыносимо больно. — Я знаю, кто тебя обидел, — говорит Акутагава, дрожащей рукой проводя по копне пушистых седых волос. — Это ведь я сделал, правда?.. Всегда был наглым… Всегда брал, что хотел. Взял тебя, а теперь… Кажется, мне… Придётся оставить тебя одного. Не говори так. Не говори так. Неговоритакнеговоритакнеговоритакнеговоритакнеговоритакнеговоритакнеговоритак. Внутри Ацуши сердце сжимается до размеров ничтожного, и он сквозь оглушающий вопль просит, умоляет в последний раз: — Мне страшно, Рюноске… — его вздох накладывается на всхлип, и он почти давится, прижимаясь лишь ближе. В размытых глазах не видно любимого лица, но почему-то кажется, что тот улыбается. — Пожалуйста, не уходи… Пожалуйста… — Ты ведь знаешь, что я не смогу, кнопка, — холодная ладонь Рюноске перемещается на его влажную щеку, размазывая влагу. Губы из последних сил что-то нашёптывают в успокоении, и Ацуши раскрывает глаза, чтобы соприкоснуться лбами. — Я очень… Очень устал. Ацуши поджимает дрожащие губы, судорожно кивая в понимании. Рюноске устал — и Ацуши нужно его отпустить. Он всхлипывает, сглатывая скопившуюся от подступающего плача слюну, и осторожно целует Рюноске в губы, задерживаясь нежностью несколько нераздельных секунд. Его влажные ресницы приятно щекочут его щёки, и Акутагава тихо посмеивается в поцелуй, выводя на остатках выдоха тихое: — Ты самый невероятный человек за всю мою короткую жизнь. И Ацуши хочется кричать в ответ, кричать, выедая его губы отчаянными признаниями, что граничат от «я тебя бесконечно сильно люблю» до «я не знаю как мне дальше жить без тебя». Но даже когда сил на улыбку у Акутагавы больше нет, Ацуши чувствует её в крохотной родинке слева, куда целует напоследок, прежде чем тот закрывает глаза. — Рюноске… — М-м? — он умиротворенно тянет, медленно спускаясь к теплу его шеи, и обмякает в объятиях Ацуши, пряча лицо. — Что… такое? — Ничего, я просто… — Ацуши обрывается на полуслове, ныряя носом в темную макушку, и вздыхает обрывисто, пряча свою скорбь. — Я тебя люблю. Рюноске выдыхает тихо куда-то в шею, и Ацуши вновь кажется, будто он улыбается — чувствуя по изгибам иссохших губ. Тогда же он грудью прижимается, отбивая по его рёбрам отчётливый ритм, и измученно шепчет: — Я тебя тоже люблю, Ацуши. — Хочешь… Поспать? — Да… Я очень сильно хочу спать, — хрипло отзывается он. — Побудешь здесь… со мной? — Конечно, — срывается с губ Ацуши измученным слезливым шёпотом. — Я буду с тобой… И никуда не уйду, пока не проснёшься, хорошо? Что-то в груди даёт огромную трещину, распадаясь на пласты с нещадным хрустом. — Обещаешь? — Обещаю, — отвечает Ацуши, напоследок целуя Рюноске в макушку. — Я всегда буду здесь. — Хорошо… — слабо отзывается он, постепенно ослабляя хватку. — Тогда я… Просто немного посплю, и… Когда проснусь, мы… — Хороших снов, Рюноске, — тихо отвечает Ацуши в его волосы. Держится. Из последних сил держится, чтобы не рассыпаться раньше времени той зияющей болью, разрывающей его на части. Акутагава больше не отвечает. Он выдыхает теплом куда-то в ложбинку между шеей и плечом, и его тело становится тяжелее. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. … … … Ацуши обмякает бездумной кляксой, наконец чувствуя, как дыхание умолкает, а за ним стихает и биение родного сердца. Тогда же то, что так долго рвалось наружу, наконец вылетает из него, проламывая грудную клетку насквозь, и выходит протяжным рёвом, заставляя сжимать Акутагаву в крепкой хватке тёплых объятий. … … … Рюноске больше не проснулся.***
Рюноске спит. Ацуши не двигается. За окном темнеет, потом светлеет, потом снова темнеет — или нет? Ацуши перестал различать. Время растеклось, потеряло форму, превратилось в одну бесконечную секунду, в которой он лежит и ждёт. Чего? Просыпаться Рюноске не будет. Ацуши это знает. Его пальцы окоченели, обнимая обмякшее тело, что больше не дышит, а глаза иссушены до последней капли — ни в них, ни в ободранном от криков горле больше нет ни одной крохотной слезинки. Ацуши каждую выплакал, каждую проглотил, каждой бледное лицо любимого омыл, осыпая поцелуями-прощениями. Но легче не стало. Разве такие раны когда-нибудь заживают? Он устало смыкает ресницы, мягко растягивая улыбку, когда за окном наконец раздаётся пение утренних птиц, вырывающее его из той реальности, что он создал для себя сам. А лицо Рюноске, спящее и умиротворенное, останется в его памяти как самое дорогое, что он когда-либо обрёл. Ацуши обтирается об его плечо виском, в последний раз оставляя легкий поцелуй на уже охладевшем лбу, и лишь тогда находит в себе силы наконец расцепить онемевшие руки. Дрожью на кончиках пальцев он цепляет мобильный телефон. Делает глубокий вздох, набирая короткий номер. И тогда чувствует, как к горлу снова подступает знакомая тошнота от страха остаться одному. … … … — Алло? Служба спасения?***
— Эй, Ацуши! Земля вызывает Ацуши, приём! Дазай окликает его издали — радостно машет рукой, обращая на себя внимание через всю улицу, из-за чего тот неловко тушуется, пряча взгляд под седой чёлкой, но не может сдержать улыбки. — Привет! — друг нагоняет его, и Ацуши важно хмыкает, теплее укутываясь в пальто. Холодный ветер на улице шелестит, раскидывая ветки и оставшийся лёгкий снег, что приятно хрустит под ногами, стоит им сойти на узкий тротуар, замедляя шаг. Ацуши приятно гулять одному, но против компании Дазая он никогда не был. Они познакомились спустя полгода после смерти Рюноске. В одну из ночей проказница Муру решила улизнуть из дома через крыльцо, забрела в непонятный дворик и потерялась, но, хвала небесам, вскоре нашлась, попавшись в добрые руки. Благодарить стоит вовремя купленный ошейник с именами её хозяев и номером телефона Ацуши. Дазай вернул ему кошку, они разговорились, и тогда же Ацуши понял, что в его одинокой жизни пора что-то менять. От собственной боли и скорби можно было прятаться бесконечно. Смотреть в глаза родителям Рюноске, сожалея об их потере, зная, что они понятия не имели, каков их сын на самом деле, подкашивало его всё сильнее. Мысль о том, что они не заслужили скорбеть по сыну, поедала его целиком, и он чуть было не позволил этой злости обрушиться на всех вокруг него. Но Рюноске полюбил его за чистоту сердца — и потому он держался. Таким же ему хотелось оставаться, чтобы однажды взглянуть на ночное полотно из звёзд, находя в ней одну родную, и ей прошептать о том, что о нём больше совершенно не нужно волноваться. Он будет улыбаться, чего бы это ни стоило. — Как твои дела? — заинтересованно спрашивает Дазай. — Всё хорошо, — Ацуши едва заметно улыбается, укутываясь в лёгкий шарф. — Как вчера с ребятами сходили в караоке? — Отпад вообще! Очень жаль, что тебя не было! Ацуши виновато кивает, слегка опуская брови. — Нет-нет, не беспокойся, — Дазай кладёт руку на его плечо, успокаивающе поглаживая. — Мы всё понимаем. Ты ведь готовишься к его дню рождения? — Угу… — Ацуши грустно вздыхает, слегка замедляя шаг. — Родители Рюноске не смогут приехать, поэтому… Я один. Дазай озадаченно хмурится такой новости, но решает лишь понимающе подбодрить друга: — И этого достаточно. Если тебе нужна помощь что-нибудь донести или прибраться, позови, хорошо? Ацуши расплывается в приятной улыбке, снова кивнув: — Спасибо, — он шуршит пакетами с моти, протягивая одну упаковку Дазаю. — Ты с каштанами пробовал когда-нибудь? Рюноске понравились. Я хочу оставить ему парочку, ты тоже попробуй. — О-о, круть! Спасибо, Ацуши! — Не за что. Поможешь мне прибраться у памятника? — Не вопрос. Только пусть твой красавчик не смотрит на меня так осуждающе! Ацуши вдруг прикрывает рот ладонью, срываясь на мягкий смех. Дазай, удивлённо хлопнув ресницами, только прикрикивает: «я, вообще-то, серьёзно!», прежде чем Ацуши заливается ещё громче. — Кстати, — он вдруг останавливается, утирая выступившую от смеха слезинку, и с интересом склоняет голову: — Ты случайно не знаешь, где здесь купить виноградную содовую?***
Моему дорогому Ацуши,
Я совершенно не умею прощаться.
Сказать честно — я просто ненавижу прощания.
Я пишу тебе все эти слова потоком бесконечных мыслей, пока ещё могу видеть их здраво, ведь знаю, что, когда придёт время, я не смогу дать тебе того, чего ты желаешь.
Сейчас я смотрю на тебя спящего, и на моем лице расцветает унылая улыбка. Это ощущается таким странным... Прощаться с тобой, когда ты здесь, на расстоянии вытянутой руки, ластишься к моему теплу сквозь сон.
Если ты читаешь это письмо — я, скорее всего, уже мёртв.
Наверное, прочитав эту строчку, ты снова расплачешься, ведь я напомнил тебе о себе так жестоко. Я всё ещё обещаю тебе, что когда-нибудь, спустя много-много лет, когда мы с тобой встретимся на бескрайнем поле из звезд, ты можешь меня ударить. Со всей силы, не держа больше лица, как ты это делал каждый раз, когда смотрел на моё.
Тебе было больно.
Я знаю это, как никто другой, и за это хочу попросить прощения.
Прости меня за то, что заставил тебя полюбить себя. Прости за то, что влюбился сам — хоть мне и ни капли не стыдно за это. Я ни разу не пожалел о том, что тебя встретил. Ни разу не пожалел о своём выборе.
Дни, проведённые с тобой, стали самыми счастливыми во всей моей жизни. Они были каплей света в непроглядной тьме из одиночества и безнадёжности, в которой я готов был утонуть, лишь бы больше никогда ничего не чувствовать. Я рад, что встретил тебя.
Я рад, что ты выбрал меня.
Я бы хотел, чтобы воспоминания обо мне не были смазаны моей болезнью.
Пожалуйста, сохрани наши фотографии.
Не покидай Муру, ты ей нужен. Помни, что мы все одна семья.
Не беспокойся о готовке. Я знаю, что у тебя обязательно всё получится. Я закреплю с обратной стороны письма несколько рецептов с инструкциями, которые сделал сам, хорошо? Обязательно попробуй приготовить их, когда наберёшься сил. Не забывай хорошо питаться и следить за своим сном. Сделай то, чего в своё время не делал я.
На фестивале я так и не сказал тебе о том, что пожелал.
Так, наверное, глупо говорить об этом сейчас, но я знаю, что мне осталось недолго.
Когда ты прочтёшь это письмо, ты, наверняка, подумаешь, что я самый последний дурак.
Но я так хотел, чтобы ты знал: тогда я пожелал, чтобы это лето никогда не заканчивалось.
Я умру летом, оставшись рядом с тобой навсегда.
Второе желание, которое я загадал, было поцеловать тебя.
Но его я собирался исполнять каждый день, что ещё был мне отведён.
Обязательно найди себе хороших друзей. Ты будешь в них нуждаться.
Не позволяй одиночеству сожрать тебя целиком. Будь счастлив.
Мне кажется, что я... Плачу. От счастья ли, от горя ли, от освобождения — этого я не могу знать. Я лишь надеюсь, что, когда я уйду, это будет спокойно и тихо, только в твоих объятиях.
Если письмо выйдет смазанным из-за влажных пятен, за это тоже прости меня.
Я так давно не чувствовал собственных слёз. Сейчас это кажется таким же странным, как прощаться с тобой, будучи ещё живым.
Я знаю, что говорил тебе, что надеяться и верить во что-то — это глупо.
Но теперь я надеюсь лишь на одно: на то, что когда-нибудь я смогу обнять тебя снова.
На то, что когда-нибудь мои губы снова прикоснутся к твоим в нежном поцелуе, и мне больше никогда не придётся с тобой прощаться. А тебе — меня отпускать.
Это письмо вышло неоправданно длинным... А я так ничего и не сказал.
Так глупо надеяться уместить всю мою любовь к тебе в эти кривые, крохотные строчки.
Её невозможно было передать словами. Невозможно будет передать письмом.
Что ж... Я хотя бы попытался.
Я соврал тебе тогда, когда говорил, что умирать совсем не страшно.
Но ты ведь знал об этом, да? Всегда знал. Твои глупые глаза не обманешь, да, кнопка?
Мне было страшно.
Но рядом с тобой мне больше не страшно ничего.
Кажется, мне пора попрощаться с тобой.
...Я не хочу. Я хочу быть с тобой ещё много-много лет, всю долгую, долгую жизнь.
Мне так жаль, что мне было отведено так мало времени.
Спасибо за то, что любил меня. Спасибо за то, что научил меня любить.
Когда-нибудь мы встретимся с тобой вновь, моя путеводная звезда.
С любовью, навсегда твой, Рюноске.
