Срок годности сердца

бабочка, словно бабочка ты словно бабочка.

смотрю украдкой издали.

от малейшего жеста твоей руки

я забываю о реальности.

Особенным местом, которое Рюноске так бережно хранил в своём сердце, была крыша старого здания в ближнем квартале южного района. По пути до туда, гуляя по тусклой опустевшей улице, Акутагава рассказал, что когда-то давно там располагался маленький магазин радиодеталей, давно закрывшийся и забытый почти всеми жителями района. Его пожилой хозяин умер ещё много лет назад, и теперь дом стоял полупустым: на первом этаже доживала свой век мастерская по ремонту часов, а выше темнели пыльные окна, за которыми давно никто не жил. В детстве Акутагава оказался там случайно. Гуляя по улице, он случайно набрёл на дворовых собак, которые после увязались за ним целой разъяренной стаей. Убегая от них, он забрёл в незнакомый переулок и, не найдя ничего лучше, полез вверх по наружной пожарной лестнице. Никто бы не помог и не услышал, если бы не решимость и желание выбраться из передряги: Акутагава помнит, как ступени дрожали под ногами, ладони скользили по ржавому металлу, а снизу всё громче и громче доносился захлёбывающийся лай. Тогда ему казалось, что собаки обязательно доберутся до него, если он остановится хоть на секунду. Но когда он выбрался на крышу, всё вдруг стихло. Остались только ветер и огромный, живой город, что встретил его ещё совсем маленького своими широкими просторами. С той высоты Йокогама выглядела совсем иначе: не казалось ему грязной, шумной и чужой, а раскрывалась перед широко распахнутыми глазами огромной россыпью света, уходящей к тёмной линии порта. Между домами тянулись золотистые улицы, мигали редкие вывески, а над всем этим простиралось неожиданно чистое ночное небо. Рюноске тогда впервые подумал, что красота может существовать совсем рядом, даже если всю жизнь её не замечаешь. После этого он начал возвращаться сюда снова и снова. Иногда сидел на крыше часами. Иногда приходил только чтобы в тишине выкурить сигарету и уйти. В особенно тяжёлые дни засыпал прямо у бетонного бортика под шум далёких поездов, возвращаясь домой лишь под самое утро. Ключ от двери на крышу появился у него спустя несколько лет. Старый часовщик с первого этажа однажды заметил, как Акутагава в очередной раз перелезает через ограждение по аварийной лестнице, и вместо того чтобы прогнать, молча бросил ему связку ключей. Сказал только, что однажды этот мальчишка всё равно свернёт себе шею. С тех пор ключ всегда оставался у Рюноске — пусть теперь в нём и не было особой необходимости. Подходили те дни, в которые забираться сюда ему больше никогда не придётся. Не получится. Однажды силы, что постепенно гаснут в его теле, потухнут окончательно, и с этим совершенно никто и ничего поделать не сможет. Останется только смириться с мыслью, что глупому любопытному мальчишке, не знающему слова «нет», в каждом уголке этого живого города уготовлена только смерть. Мальчишка вырос. А мечты так и остались детскими, словно их совсем не касалась рука времени. Быть может, именно об этом Рюноске и написал в своем послании в небеса? Пока Акутагава говорил, Ацуши молча шёл рядом, не перебивая и лишь изредка бросая на него короткие взгляды. После фестиваля улицы казались особенно пустыми: ветер лениво перекатывал по асфальту смятые обёртки и бумажные листовки, где-то вдалеке ещё мерцали не до конца погасшие фонари, а в воздухе до сих пор стоял слабый запах дыма, сладостей и вечернего дождя. С седых волос капли стекают медленной дорожкой по вискам и скулам, срываясь вниз холодными бусинами, но Ацуши не чувствует прилипшей к телу влажной юкаты, продолжая медленно перебирать ногами сквозь омытые лужами дороги. Летний зной наконец находит покой в ночи, выпуская из пут прежде спертый воздух и давая спокойно вздохнуть полной грудью. Здесь влажный ветер доносит солёный привкус порта, смешанный с тишиной, которую так редко удаётся поймать в вечно спешащем городе. — Мы почти пришли, — тихо произносит Акутагава, сворачивая в узкий переулок. Ацуши молча кивает, нервно перебирая пальцами вдоль его холодных ладоней, и нелепо ускоряет шаг, чтобы оказаться чуть ближе. Совсем скоро они останавливаются у старого высокого здания, и выход на лестницу открывается так же быстро, как и сам Рюноске достаёт из кармана потёртую связку ключей. Мгновения подъёма проходят, как одна цельная смазанная картинка, и тогда крыша встречает их приятным тёплым ветром — он солёный, свежий, пахнет портом и свободой. Небо над головой раскидывается чёрным шёлком, расшитым тысячами огоньком, а внизу спит Йокогама. Только где-то далеко гудят грузовые корабли. Рюноске медленно проходит к бетонному бортику и садится прямо на него, свесив ноги в пустоту. — Иди сюда, — зовёт он, похлопывая по месту рядом. Ацуши послушно опускается на холодный бетон, присаживаясь совсем близко, и осторожно касается плеча Рюноске своим. Его взгляд сразу же обращается к ночному небу, на котором яркими искрами его приветствуют горящие где-то вдалеке звёзды. — Здесь очень... Красиво, — завороженно говорит Ацуши. — Навевает некоторые воспоминания... О нашей первой встрече, — добавляет он с улыбкой. Рюноске тихо усмехается: — Да, кажется, было что-то такое. Но в ту ночь звёзд было совсем не видно. — Тебе нравится смотреть на звёзды? — Нравится, — Акутагава кивает, поднимая голову на небо. В чёрных глазах свет далёких лет и галактик отражается почти неделимым полотном. — Они напоминают мне меня. Ацуши с интересом склоняется, поворачиваясь в сторону Рюноске. Он не отрывает внимательного взора с маленьких блестящих точек, медленно вытягивая вверх дрожащую руку, которую после сжимает в ладонь, словно вылавливая свет. — Тот свет, что мы видим, всего-лишь отражение минувших лет. Перед нашими глазами сотни, тысячи звёзд, и каждая из них родилась задолго до того, как мы сделали первый вздох. И так же давно каждая из них погибла, оставляя после себя лишь сияние, что ещё не успело раствориться на бескрайних просторах космоса. То, что мы наблюдаем сегодня — только отголосок былого когда-то света, — Акутагава наконец объясняет, пальцами выводя слабые, размытые созвездия. — Я тоже скоро умру. И мне хотелось бы, чтобы даже после моей смерти от меня осталось что-то знакомое, дорогое и близкое. У звёзд для нас — это свет, который разорвался между пространством и временем. Они срываются с неба, давая нам надежду на глупые желания — такие же, как те, что мы пишем на табличках, обращаясь к богам. Такие же, как те, что мы загадываем, задувая свечи с торта на день рождения. Ацуши поджимает губы, нервно перебирая пальцами. Откровение Рюноске кажется ему сокровенной мечтой — чем-то прежде недостижимым, но таким нужным тому сейчас. Говорить о скорой смерти было тяжело. Осмыслить её — ещё сложнее. Ведь как бы Ацуши ни старался сокрыть в себе этот сковывающий страх, прячась за счастливыми днями, проведёнными вместе, Рюноске увядал с каждым новым вздохом, с каждым кратким взглядом, которым встречался с его глазами. И с новым мгновением, задерживаясь на ряби его горящих щёк, Акутагава лишь оттягивал строго выделенное время, которое, казалось, шло у него на поводу лишь потому, что он не желал сдаваться так просто. Акутагава Рюноске — самый удивительный человек из всех, кого Ацуши когда-либо встречал. И именно поэтому он останется лишь счастливым воспоминанием, которому никогда не было суждено стать чем-то большим. — Поэтому, как и звёзды на небе, я хочу сиять даже после смерти, — продолжает Акутагава, вытягивая слабую, едва дрожащую улыбку. — Может быть, у меня не получится сделать этого так, как у них, но... Память обо мне будет жить. Благодаря тебе. Ацуши тупит взгляд. Так тяжело сейчас удерживать влагу где-то в краешках глаз — она предательски щиплет глаза, размывая и без того тусклое пространство, и в горле неприятно режет сотнями игл при попытке сделать вздох. Он получается, выходит рваным хрипом, рвясь куда-то из груди, но размытую пелену из слёз не остановить. Ацуши роняет голову, судорожно собирая их ладонями, онемевшими кончиками пальцев, втирает влажные дорожки в рукава юкаты, но всё это лишь жест отчаяния перед последним криком, который сидит в груди так несправедливо долго. Интересно, хотелось ли Рюноске когда-нибудь расплакаться вот так? А плакал ли он, когда наконец-то обо всём узнал? Ацуши может только догадываться, судорожно вбирая воздух в лёгкие, и ползя неприятным голосом в противный, тихий рёв, который сдержать больше не получается. Не получится. Ему хотелось дать себе обещание: не плакать. Не плакать, пока Рюноске ещё жив, не страдать от боли, ведь он совершенно не имеет права прикасаться так близко к его душе, чувствовать биение его сердца, как своё собственное. Но все его мечты, все его планы, все его обещания летят крахом, разлетаются в невесомый пепел, стоит лишь на секунду столкнуться с несправедливостью этой судьбы. — Я не хочу, чтобы... — Ацуши выплёвывает наружу слова, прежде чем захлебнуться новой волной истерики, и подтягивает к себе колени. — Ты умирал. Я не хочу, чтобы ты умирал, Рюноске. Акутагава виновато уводит взгляд. Его бледное лицо не омрачается ни на миг, а тень нежной улыбки продолжает держаться на губах. Он осторожно касается чужой ладони, вбирая тёплую руку Ацуши в свою, и поглаживает по ней кончиками пальцев в попытке успокоить. — Я умру, — повторяет Рюноске. — И это нормально, кнопка. Я умру, и в этом нет ничего страшного. Пожалуйста, не плачь. — Но как я могу?! Как я могу не плакать, если... Рюноске протягивает свободную руку, подушечкой большого пальца прикасаясь к мокрым белым ресницам. По гладкости кожи растирается солёная влага, и Ацуши замирает, продолжая безмолвно ронять слёзы, которые впитываются в нежные касания невиданной прежде лаской. Его дыхание остаётся рваным, изо рта стараются вырваться новые, бессвязные слова, но Акутагава перебивает, приставляя палец к его губам: — Тише, — он произносит мягким шёпотом. — Помнишь, как ты мне говорил? Просто слушай мой голос. Тебе больше ничего не нужно делать — только дышать. Вдох и выдох. Хорошо? Ацуши со всей силы сжимает веки, от зудящей в груди боли кусая губы. Ему требуется несколько секунд, чтобы хоть немного убавить дрожь, овладевшую телом, а затем медленно кивнуть, сглатывая скопившуюся под кадыком слюну. Он делает глубокий вдох, расслабляясь под касаниями Акутагавы, а затем — такой же плавный выдох, повторяя несколько раз. — Вот и умница, — говорит Акутагава. Ацуши замолкает. Рюноске видит в его глазах прежнюю хрустальную корочку, готовую вновь разлиться без краев, и мягко следует пальцами вдоль его запястья, поднимая указательный палец его руки куда-то ввысь. — Знаешь что-нибудь про созвездия? — вдруг спрашивает он, устремляя взгляд обратно на небеса. — Н-немного... — Хочешь, покажу тебе Большую Медведицу? Её отсюда видно невооруженным глазом. Даже ты сможешь её найти, — улыбается Акутагава. Ацуши неуверенно косит взгляд, а затем медленно кивает. Рюноске подсаживается ближе, ведя его рукой вдоль небосклона, и мягко разжимает пальцы, рисуя ими черточки на небе. Движения похожи на те, что однажды Ацуши видел плавными линиями на дощечках мостовой. — Большую Медведицу знает каждый, — начинает он, указательным пальцем цепляясь за одну небольшую звёздочку. — Видишь, как эти четыре звезды образуют форму? Это Большой Ковш. Эти две крайние звезды называются Дубхе и Мерак. Ацуши шмыгает носом, утирая остатки слёз рукавом, и слегка фокусирует взгляд. Сначала звёзды рассыпаются беспорядочным полотном в смазанной радужке, но совсем скоро его глаза цепляются в указанном направлении, вырисовывая четырёхугольную яркую фигуру, состоящую из крохотных огней. — Кажется, я вижу... — тихо говорит он. — А теперь пальцем мы проведём линию вверх от самого края, — Акутагава поднимает его ладонь, медленно выводя чёткую траекторию, пока взгляд Ацуши не цепляется за самую яркую звезду на небе. — И доходим до самого кончика Малой Медведицы. Видишь вон ту звезду? — Да... Она такая... Светлая! — восхищённо вздыхает Ацуши. — Это Полярная Звезда. Самая яркая звезда в созвездии, — проговаривает Рюноске с мягкой улыбкой. — Её принято считать путеводной, так как она всегда твёрдо указывает на север. Остальные звёзды с нашей высоты пляшут и кружатся вокруг неё, а она остаётся неподвижным маяком на небе, прокладывая дорогу всем, кто заблудился. — Как красиво, — завороженно шепчет он. — Теперь я, кажется, понимаю, почему ты так любишь это место. — Есть много причин, — загадочно протягивает Акутагава, не скупясь на лёгкую усмешку. — Но... Да. Я очень люблю смотреть на звёзды. И я хочу, чтобы ты запомнил Полярную Звезду. — Чтобы я... Запомнил? — Да. Чтобы ты запомнил её и видел в ней меня, когда меня не станет. Мы не знаем, куда я попаду после смерти, не знаем, есть ли вообще хоть что-то за пределами этой жизни. И именно поэтому я хочу заложить всё, что мне дорого, в эту яркую точечку на небе, — отвечает Рюноске, медленно сплетая их пальцы. — Она, должно быть, так настрадалась, направляя путников день ото дня. Отчаянных, разбитых, голодных. Видела, как лишь немногие из них добирались домой. Но в ночном небе, окруженном темнотой, она всегда оставалась для них надеждой. Быть может, я надеждой для тебя уже не стану, но... Пусть ей будет Она. Ацуши глухо смеётся, и звук его голоса медленно переходит в хрип. Верно. Акутагава ведь с самого начала появился в его жизни только лишь от невыносимого отчаяния. Так не верится, что впервые в жизни ему не хочется никуда спешить. — Рюноске, я... — Подожди, — мягко прерывает он. — Есть ещё кое-что, что я тебе не сказал. Позволь мне выговориться, пока... Ещё не поздно. Ацуши умолкает, нервно сглатывает и быстро уводит взгляд куда-то на горизонт. С этой высоты бегущие по затопленным улочкам люди действительно кажутся крошечными. Что же звёздам до них, глупых маленьких созданий? — Ты спросил у меня тогда — почему я к тебе подошёл. И всё это время я думал, что не знаю ответ, — наконец начинает Акутагава. — По правде говоря, я всё ещё его не знаю. Но теперь я уверен в одном: я не жалею о своём выборе. Я не жалею, что познакомился с тобой, я не жалею, что открылся тебе, и я не жалею... Ацуши медленно поворачивает голову, глазами, полными ночных огней, цепляясь за его бледное лицо. Оно такое нежное, когда не омрачено мыслями о болезни; не запятнано скорой смертью; не впитывает в себя обречённость, которым сквозит из каждой трещинки в этом большом городе. Оно такое нежное, когда Акутагава смотрит на него. И Ацуши не может сдержать улыбки, когда чувствует, что слёзы вновь накатывают с новой силой, стоит Рюноске приблизиться к его лицу, шепча тихое, заветное: — Не жалею, что я полюбил тебя. Губы Акутагавы мягко накрывают губы Ацуши, и тот наконец прикрывает глаза в блаженной близости. Пусть солёные дорожки стекают вниз, смазывают кожу, пролезают неприятной болью в крохотные искусанные ранки — Ацуши всё равно, пока он чувствует это тепло на себе. Пока он слышит, как бьётся сердце Рюноске, пока поцелуй своей сладостью перебивает вкус горечи на языке, так неприятно затекающий в горло, ему всё равно. Ведь его желание всегда оставалось неизменным перед лицом богов и всех существующих звёзд: быть кем-то любимым. И наконец-то полюбить в ответ.

***

Искренность — с головы до пят внутри Ацуши разлитая, поцелуями обогретая, на кончиках пальцев дрожащая. Та самая вещь, которую Акутагава искал, о которой скулил, о которой так отчаянно просил — здесь, в его руках. Никуда не ускользает и только ближе жмется, и снова будто сном кажется от невозможности принять. Его губы мягко касаются вновь, горячей дорожкой следуя от смазанного слюной уголка к горящим щекам, к самому краю уха, на которое нежным шёпотом следует мягкое: — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. И Ацуши верит, Ацуши в этих словах растворяется, руками в беспамятстве бродя по разгоряченному телу. Влажным лбом прижимается к чужому, выдавливая обессиленную улыбку, губами ловя его вздохи, и чувствует, как с мокрых волос стекает влага. Опадает куда-то на голые руки, разбивается каплями, и от этого всё тело пробивает дрожью, только бы ближе вжаться в чужую грудь. Ацуши голову откидывает в беспамятстве, когда влажные следы от губ перетекают к скулам, выводят невидимыми поцелуями линию челюсти, а оттуда сползают к подставленной горячей шее. Приятно, приятно, приятно — до покалывания в пальцах, до спёртого, глухого дыхания, и так отчаянно хочется больше, что пальцы сжимаются на чужих плечах с тихим, едва уловимым стоном. — И я... Тоже тебя люблю, Рюноске. Галактикой на бледно-молочной коже расцветают поцелуи-румяна, крохотные следы отчаянной любви, похожие на открытое ночное небо. В руках Акутагавы — его личный Млечный Путь, украшенный сотнями невероятных созвездий. И каждое из них, от большого к самому маленькому, оставлено губами его искренней и огромной любви. Разве можно так сильно любить? Разве можно так мало любить? Ацуши в поцелуях Рюноске хочется раствориться, хочется с собой через хаотичные касания пальцев забрать в забвение, там сплестись одним целым, лишь бы больше никогда не просыпаться с мыслью, что его следы на теле — всё, что на Ацуши останется. Лишь бы не думать о том, что однажды они поредеют, пропадая невидимой дымкой навсегда, оставляя после себя вновь чистое, никем нетронутое полотно. Хочется шептать на ухо о своей любви, пока не сопрёт дыхание, пока не заглушит горло, пока сердце ещё бьётся в немом крике — ещё, ещё, ещё. Пожалуйста, касайся меня ещё. И Акутагава касается, когда Ацуши откидывает голову, прижимаясь в мягкие, спутанные простыни. Его ладони вздрагивают, ползут спутанными линиями по оголённой груди, царапают, оставляя красные полосы — хочется от лёгкой наглости прикусить губу, с изумлённым вздохом рассматривая оставленное собой безобразие. Губы влажные, губы горячие, губы вздутые от обилия поцелуев — и так приятно кружит голову, что думать ни о чём невозможно. Ни о том, как приятно шёпот Акутагавы пускает разряды по телу, оседая где-то на позвонках; ни о том, как его холодные руки следуют вдоль талии, то сжимая, то разжимая кожу. Хочется лишь всхлипывать от бессилия, моля о большем. Моля о том, что это мгновение продлится навечно. Моля о том, что Ацуши никогда больше не полюбит так сильно, как сейчас, отдаваясь в руки своей главной скорби. Рюноске такой холодный-холодный-холодный, но сердце его — крохотная теплица, что тлеет день ото дня. Касается его рёбер, когда он опускается ниже, выводя поцелуями линию от ключиц. Стучит, отбивая знакомый бешеный ритм, от которого в ушах кипит кровь, бурлят все спутанные мысли, прося лишь об одном — о любви. Становится страшно, когда Акутагава вдруг останавливается, смыкая глаза, и щекочущими ресницами следует обратно к изгибу шеи. Там прячется, словно пристыженный, дрожащими пальцами переплетается в замочек со свободной ладонью — и Ацуши выдыхает в забвении, прижимаясь подбородком к тёмной влажной макушке. Ведёт искусанными губами от неё к виску, шепча на ухо: — Что случилось, звезда моя? Что тебя тревожит? — Ты... Уверен, что хочешь? Со мной... И если бы Ацуши только мог словами описать, насколько сильно болит его сердце от мысли, что Рюноске можно не хотеть. Что Рюноске можно не любить. Что в Рюноске можно сомневаться. Его вздох выходит рвано, почти ошарашенно, когда кончики пальцев спускаются к спрятанному лицу, проводя подушечками по нежным, родным чертам. Во взгляде, утонувшем в ночи, ничего, кроме нежности, для него не уготовлено. — Конечно, я хочу, — Ацуши шепчет, слова уверенности запечатывая россыпью крохотных поцелуев: на лбу, на сокрытых веках и влажных ресницах, на самом кончике носа. — Рюноске, я... Ни в чём так не был уверен, как в тебе. Прошу... И Акутагава поддаётся. Его грудь вздымается с лёгким, неуверенным кивком, а губы вновь касаются чужих, ртом ловя остатки ласкового шёпота. Ацуши невероятный. Ацуши особенный. Ацуши приятно трогать, приятно гладить, приятно любить — от него исходит приятное, правильное тепло. Единственное, способное согреть. То, чего сквозь эти одинокие годы, наполненные страданиями, ему так не хватало. Акутагаве в него головой окунуться хочется, когда руки сползают вниз, осторожными, дразнящими движения очерчивая бёдра. Жар оголённых тел оставляет на них новые, невидимые ожоги, и от головокружения остаётся лишь полагаться на голоса друг друга, поддаваясь ритму движений. Сорванный хрип, скользящая к внутренней стороне ладонь — следом дикая дрожь, от которой кружит голову. Ещё, ещё, ещё. Пожалуйста, сделай это ещё раз. Ресницы порхают, а затем снова смыкаются от влаги, когда Ацуши выгибается дугой. Касания такие нежные, такие медленные и дразнящие — сознание расплывается в сумраке, цепляясь лишь за одно знакомое чувство. А руки Рюноске следуют ниже, шёпот ласково шелестит на ухо, там же закрепляясь ласковыми поцелуями у мочки. Ацуши всхлипывает. Нечестно. Так хочется ответным трепетом прикоснуться, довести до ручки, пока в темноте перед закрытыми веками искры разлетаются, подобно взрывам, и рисуют новые, красочные картинки. Дыхание сбивается, превращаясь в тихий хрип: ритмичные движения сводят к изнеможению, кожа пропитывается мурашками, ощутимыми лёгкими касаниями вдоль кожи. Рядом с Рюноске не чувствуется боли. Он обходителен и нежен, внимателен и заботлив: Ацуши лишь от одного нового выдоха где-то близ губ готов разорваться на части, принимая его тепло. Принимая всё, что у него осталось, до единой капли: только бы он почувствовал себя любимым, больше никогда не сомневаясь ни на миг. Рядом с Рюноске не страшно быть слабым. Быть податливым, быть послушным, быть расслабленным и мягким, ведь лишь так, смаргивая с замыленных глаз новую пелену из слёз, утопающую в подушках, можно позволить себе наконец отпустить себя. Можно, переходя от рваного шёпота, просить быть медленнее. Можно, срываясь на изнеможденный крик, умолять быть быстрее. И получать всё, о чём просишь, пока влажные губы Акутагавы следуют вдоль позвонков, пока его тонкие пальцы оглаживают бёдра и талию, пока его хрупкие руки держат ближе к себе, а удовольствие расползается по дрожащему телу с равнозначным ему чувством стыда и смущения. — Всё хорошо? — сбитое дыхание, расплывчатый голос Рюноске, и сознание возвращается вновь, очерчивая плывущей линией породнившуюся нежность. Ацуши никогда не чувствовал себя таким любимым и принятым. Его грудь вздымается вновь, бёдра опускаются навстречу движениям, руки от отчаяния и всплеска эмоций хватаются: за голые плечи, за горячую шею, лишь бы прижаться ближе. Лишь бы хоть на мгновение единым целым стать, и там навсегда отпечататься, сохраняя тепло его тела. — Да... Мне хорошо, — Ацуши отвечает рвано, рассыпаясь от ласковых слов, щекочущих жаром кожу. Хочется взвыть, когда очередная слеза спадает вдоль щеки, рассекая солёными дорожками опалённую рябь. — Я... Рюноске, я... Хочу, чтобы ты никогда не покидал меня. — Я здесь, — шёпотом ластится Акутагава. — Я с тобой, Ацуши. И они трогают друг друга так долго, распадаясь на части от жара, пока дышать становится невозможным. Пока туго стянутый живот, поддаваясь на дрожь, наконец не расцепляет пут, расплываясь приятным теплом сладкой истомы, и не развязывает оставшиеся узлы. Ацуши в руках Рюноске обмякает, к себе прижимает из последних сил, лишь бы больше не выпускать. Лишь бы сегодня не пришлось прощаться. Лишь бы биение его сердца могло дать Рюноске ещё один крохотный, насквозь наполненный трепетом день, который Ацуши с радостью отдаст. Даже если это будет последним днём на этой проклятой вселенной. А перед глазами искры-звёздочки переплетаются, наконец выводя его прекрасное лицо, подобно созвездиям на небе. И тогда Ацуши улыбается, притираясь кончикам носа к Рюноске, наконец понимая, что значит настоящее счастье. Ведь он — его путеводная звезда.