Подписные издания

Берлин утром не выглядел как город, в котором кто-то должен чувствовать себя лучше. Он выглядел как компромисс. Серое небо давило на крыши Altbau в Prenzlauer Berg, мокрый асфальт отражал редкие машины и витрины ещё закрытых кафе. Где-то внизу гудела U-Bahn — коротко, глухо, как будто под землёй кто-то переворачивался во сне. Ветер тянулся по улицам лениво и холодно, пробирался под пальто, заставляя людей идти быстрее, не поднимая глаз.

Light reflects from your shadow

It is more than I thought could exist

Лавируя между людьми, ускоряя шаг, Вера спешила, не желая выбиваться из немецкой пунктуальности. Руки в карманах, воротник пальто поднят, волосы собраны как попало — небрежно, потому что аккуратность требует сил, которых с утра уже не осталось. В одной руке — телефон. Экран светится сообщением из книжного:

«Ты сегодня в смене до 14:00. Потом разберись с поставкой. И не забудь аптеку.»

Она смотрит на последнее слово чуть дольше, чем нужно. Аптека. Потом просто гасит экран. Внутри книжного тепло. Слишком мягкий свет для такого утра — лампы тёплого оттенка падают на деревянные полки, на стопки книг у входа, на старый кассовый аппарат, который кто-то упорно не меняет. Пахнет бумагой, кофе и чуть-чуть сыростью старого дома. Где-то в глубине играет что-то нейтральное — будто кто-то специально не хочет, чтобы было совсем тихо. Вера снимает пальто, вешает его на крючок за стойкой и на секунду просто стоит, не двигаясь и только потом выдыхает. — Опять не спала? — голос за спиной выдергивает из прострации. Подруга, Саша, проходит мимо с коробкой книг. Не смотрит осуждающе, просто констатирует. — Спала, — отвечает Вера автоматически. — У тебя это новое значение слова? — Саша хмыкает, зарываясь в коробку чуть ли не с головой. Вера чуть улыбается. Криво и не совсем естественно. — Возможно.— она уходит в зал. Расставлять книги — самое безопасное, что есть в её день. Здесь всё понятно: авторы, жанры, полки, порядок. Никто не спрашивает, почему ты вдруг замолчала посреди фразы. Она берёт стопку и поднимается на маленькую стремянку у стены. Пальцы касаются корешков — бумага шершавая, холодная. Беньямин, Кафка, Рильке. Немецкие имена всегда звучат для неё чуть громче, чем должны. Как будто напоминают где она и с кем. — У вас всегда всё по алфавиту или сегодня это художественный протест? — голос рядом звучит спокойно, почти лениво. Как будто человек уже давно стоит здесь и просто выбрал момент вмешаться в её работу. Вера даже не сразу оборачивается, пальцы всё ещё держат книгу. — Сегодня это попытка не сойти с ума до обеда, — отвечает она автоматически, не глядя. — Тогда у вас хороший метод, — говорит незнакомец. Вера усмехается, качая головой, не особо желая отвлекаться.— В какой стороне Манн?

You move through the room

Like breathing was easy

Вера мысленно вспоминает где буква «М» среди их стеллажей. Приходится отложить свое занятие и спуститься. И вот только после этого она замирает. Не резко. Просто движение становится чуть медленнее, чем должно быть. Она выдыхает и наконец поворачивается к мужчине, чтобы найти нужную книгу, в конце концов, клиентоориентированность никто не отменял. И в этот самый момент, когда Вера медленно поворачивается к нему, она вдруг замирает. Он стоит у полки, с чуть ленивым взглядом и стаканчиком кофе из их книжного. — У вас тут неплохой кофе, — он явно думает, что дело в напитке, который он держит, раз уж консультант так явно замерла, глядя на него.

If someone believed me

August Diehl. Тёмное пальто, шарф, слегка влажные волосы после улицы. Вид человека, который пришёл не «в место», а «в паузу между чем-то». Вера смотрит на него спокойно. Слишком спокойно для того, кто его уже знает. Не впервые. И точно не случайно. — Вы сегодня рано, — говорит она. — А вы сегодня выглядите так, будто книжный Вас лично оскорбил, — отвечает он. Короткая пауза. У неё чуть дёргается уголок губ. Он, как всегда, находчив. — Он иногда старается.— Диль усмехается — почти незаметно. Не как реакция на шутку, скорее как реакция на неё. Саша, проходя мимо с коробкой, бросает быстрый взгляд в их сторону. — Я оставлю это у кассы, ладно? — говорит она, Вера чуть задерживается глазами на мужчине. Она кивает, шумно выдыхая. — Да, давай.— Саша уходит, оборачиваясь на их, с недавних пор, частого гостя. И пространство вокруг них становится тише, чем должно быть в рабочем книжном. — Манн. И Беньямин, — напоминает он, чуть отводя взгляд к полке. — Эссе. — Он сегодня в настроении «верхние полки».— Вера кивает. — И это означает? — он чуть усмехается, отпивая из стаканчика. Вера смотрит на него через плечо, уже идя между стеллажами. — Это означает, что он не хочет, чтобы его нашли легко. — Понимаю, — говорит Диль. И следует за ней не сразу — на полшага позже, как будто даёт ей пространство, но всё равно остаётся рядом. Она берёт стремянку и ставит её у высокого стеллажа, поднимается вверх и только когда оказывается на второй ступени, слышит снизу: — Вам всегда приходится забираться так высоко ради книг, которые не хотят быть прочитанными? Вера произносит, не оборачиваясь: — В Берлине это называется философией. — Или упрямством, — добавляет постоялец. — Иногда это одно и то же. Возникает пауза, из-за которой слышно, как Саша что-то считает на калькуляторе в другом конце зала. Он молчит, а потом уже тише добавляет: — Вы здесь давно работаете? Вера на секунду задерживает руку на полке, стараясь уловить суть сказанного. — Достаточно, чтобы знать, где прячутся хорошие тексты. — И где прячутся плохие дни? — спокойно уточняет Диль. Она замирает чуть дольше, чем нужно для простой реплики. Потом спускает книгу вниз, не глядя на него: — Они обычно не прячутся. Они приходят сами. Он не отвечает сразу, как будто бы они оба в какой-то драматичной сцене не самого хорошего сериала. И в этой паузе впервые появляется что-то другое — не просто интерес, а узнавание. Когда она наконец спускается, он уже стоит ближе. Но это не навязчиво, а просто ближе, чем в начале разговора. — Спасибо, — его голос звучит как будто бы иначе, Вера старается не смотреть на покупателя. — Не за что.— она кивает. Снова пауза, как будто бы кто-то ждет от них действий. Он будто хочет добавить что-то ещё, но останавливается. И это тоже становится частью их разговора — то, что не сказано. — Я вернусь позже, — говорит он наконец. Не вопрос, а факт. Вера смотрит на него спокойно. Слишком спокойно. — Книжный обычно не возражает, — отвечает она. Он кивает и уже уходит между полок. И только когда дверь за ним закрывается, Саша возвращается к кассе и бросает: — Ты хотя бы скажи, что это не очередной странный клиент. Вера медленно ставит книгу на стол. — Не знаю, — отвечает она честно. — Пока он просто человек, который не умеет правильно спрашивать книги. Саша хмыкает: — Это опасный тип. Вера едва заметно улыбается и впервые за утро не поправляет её. И так начинают тянутся дни, когда всё сфокусировано тишь на книгах и работе.

They would be

As in love with you as I am

They would be

As in love with you as I am

Вечер в книжном всегда звучал иначе. Днём это было место, где люди ищут что-то осмысленное: книги, ответы, случайные совпадения. А вечером — просто помещение с тёплым светом, усталым деревянным полом и тишиной, которая наконец переставала притворяться уютной. Вера неподвижно сидела за кассой. Лампочка над стойкой давала мягкий жёлтый круг света. Остальная часть книжного уже почти растворилась в полумраке: полки уходили в тень, корешки книг становились одинаковыми силуэтами. На ноутбуке — открытый документ, несколько строк текста, которые она пыталась редактировать уже третий раз и всё равно не могла сосредоточиться. Саша ушла почти час назад, оставляя подругу в творческом кризисе и тишине. — Закроешь сама? — спросила она, натягивая пальто. — Да, — ответила Вера. И вот теперь она была одна. Дверной звонок прозвучал слишком резко для этого времени суток. Она даже не сразу подняла голову. — Мы закрыты, — звучит автоматически, Вера отзывается, не отрываясь от экрана.— Извините. Шаги становились все громче, кто-то был явно настойчив и не уходил. Она вздыхает, откладывает ноутбук и поднимается. — Я же сказала, мы… — Вера потирает переносицу и не сразу останавливается. А потом её будто парализует. Потому что он уже стоит между полками.

They would be

In love, love, love

August Diehl. Пальто чуть расстёгнуто, шарф сбился набок, волосы влажные — будто он только что вышел из другого города, где не было времени ни на что, кроме дороги. Он выглядит так, как будто не ожидал увидеть её здесь. И это странно, потому что где ей ещё быть? — Я думал, вы уже ушли, — говорит он, Вера лишь растерянно моргает. — А я думала, что вы умеете читать таблички «закрыто».— тихо отзывается она, всё ещё едва ли веря в то, что он зашёл сюда вновь. Диль слегка усмехается, но быстро гасит улыбку. — Я не за книгами.— голос становится тише, чем вызывает лёгкую дрожь в теле. Он делает шаг ближе. Расстояние всё ещё оставалось между ними, но оно было достаточным, чтобы книжный стал казаться маленьким. — Я только вернулся со съёмок, — говорит он тише. — И… хотел Вас увидеть. Вера замирает. Не так, как в кино, без красивой драматичности. Просто внутри что-то на секунду теряет опору. — Сейчас? — спрашивает она почти автоматически. Он кивает. Как будто бы это было само собой естественной вещью, что он приходил сюда, чтобы её увидеть. — Сейчас.— негромко отзывается он, улавливая на женском лице растерянность и смущение. Тишина между ними становится плотной. Вера опирается рукой о край кассы, будто ей нужно физически удержать равновесие. — Мы закрыты, — повторяет она тише, уже не как правило, а как привычку. Выглядит всё максимально нелепо, она даже ощущает себя, как героиня Кристен Стюарт в саге о вампирах в первой части. А рядом с ней кто-то явно мощнее Эдварда, потому что Вера теряется, поджимая губы. — Я заметил, — спокойно отвечает Аугуст и всё равно не уходит. Она смотрит на него. Слишком долго для случайного клиента. Слишком внимательно для коллеги. И слишком растерянно для человека, который обычно знает, что делать с пространством, книгами, людьми. В голове всплывает их последняя встреча. Вере казалось, что это просто какой-то дурацкий сюжет фанфика, который она бы написала лет в тринадцать, а не реальность. Человек, которого знают миллионы (наверняка больше) и она, вчерашняя эмигрантка, которая на пару с подругой открыла книжный, идут куда-то по вечернему Берлину, а потом сворачивают в очень тихий и укромный паб, владелец которого знает Диля. А потом какое-то безумие, которое невозможно кому-то рассказать и принять. Он очаровал её за полминуты, а она бессовестно поддалась на это. Игра началась задолго, как они вообще начали говорить друг с другом. Безобидные вопросы, глупые шутки и слишком долгое прощание, когда он вызывал её такси. А потом саме страшное: его ладонь у неё на щеке и тишина, которая была теплее любого разговора. И то странное ощущение, что между ними уже что-то есть — но никто не произнёс это вслух. Диль просто поцеловал её руку на прощание, оставляя Веру с кучей немых вопросах во взгляде, прежде чем сам исчез в другой машине. А потом он исчез на какое-то время, чтобы потом новь появиться. Вера делает шаг назад, потом снова вперёд, не замечая этого. Её дурно, потому что она помнит тот вечер и свое состояние, помнит, как она задыхалась от переизбытка эмоций и волнения. — Вы могли написать, — говорит она наконец. Он чуть склоняет голову, будто оглядывая то, что у неё за спиной, а не её саму. — Я написал бы, если бы был уверен, что это нормально. — А прийти — нормально? — Диль смотрит на неё дольше, чем отвечает. — Я не знаю, — честно говорит он. — Поэтому и пришёл. Вера выдыхает. Медленно и шумно. Пальцы всё ещё держатся за край стойки, а внутри растёт желание закурить. — Я не понимаю, что это, — говорит она тише. Он не отвечает сразу, только делает ещё один шаг ближе. Теперь между ними меньше метра. — Я тоже, — говорит он наконец, слабо улыбаясь. И в этом «я тоже» нет лёгкости — только усталость и что-то почти осторожное. Она чувствует, как снова теряет привычную точку опоры. Не потому что он давит, а потому что не давит тоже. И это ещё хуже. — Книжный закрыт, — говорит она снова, но уже слабее. Это вырывается само по себе, как будто бы она боится, что если он не уйдёт повторится то, что уже было. А переживать его внезапное исчезновение — это сомнительное удовольствие. Аугуст понимающе кивает, кивая в сторону двери. — Тогда я уйду.— негромко произносит он. Пауза. Липкая и вязкая, как мёд, на который у неё аллергия. Он говорит, что уходит, но не двигается. Вера смотрит на него, потом на дверь, потом снова на него. И понимает, что не знает, хочет ли она, чтобы он ушёл. И это пугает её сильнее всего.

I am learning about you

The things that no one else sees

And the end comes too soon

Он не сразу предлагает ей то, что сводит внутри все внутренности. Сначала просто стоит у выхода из книжного, пока Вера выключает свет в зале и проверяет замок на кассе. Тишина после закрытия кажется слишком громкой — как будто само помещение не понимает, что день закончился. Когда она наконец надевает пальто, он уже ждёт у двери. — Я могу вас проводить? — говорит он так, будто это не предложение, а случайная мысль, которую он решил не удерживать. Вера на секунду замирает. Смотрит на него так внимательно, будто не верит в то, что он сейчас произнес. August Diehl. Пальто тёмное, шарф всё ещё чуть влажный после улицы, лицо усталое — не театрально, а буднично. Как у человека, который слишком много времени провёл между местами, где от него что-то ждут. — Здесь недалеко, — отвечает она автоматически. — Это не ответ, — спокойно говорит он. Снова липкая пауза, как будто касаешься свежей жвачки под партой. Вера выдыхает носом, почти незаметно улыбается. — Ладно.— и сама не понимает, почему это «ладно» звучит так легко. Почему она смущается так, будто ей шестнадцать, а провожает её кто-то очень… значимый. И последнее реальность, а не сюжетный поворот.

Берлин встречает их холодом. Мокрый асфальт блестит под фонарями. После недавнего дождя воздух тяжёлый, сырой. Где-то вдалеке проходит трамвай, звук колёс режет тишину улицы короткими вспышками. Они идут рядом, но не слишком близко. Вера чувствует странное напряжение в теле — не тревогу, не страх. Что-то другое. Почти лёгкое. Почти глупое. Бабочки. Она почти злится на себя за это слово. Руки в карманах пальто, она несколько раз поправляет ремень сумки — просто чтобы чем-то занять пальцы. А Аугуст идёт спокойно. Ровно. Как будто улица сама под него подстраивается. — Вы всегда так поздно закрываетесь? — спрашивает он, когда они отходят от магазина. — Только когда забываем, что у нас есть жизнь вне книг, — отвечает Вера, слабо улыбаясь. — Это опасная работа.— он усмехается, потому что знает о чём говорит. — Книги или забывать про жизнь? — И то, и другое. Тишина заволакивает, хотя вокруг полно звуков, но они будто бы идут мимо. Вера смотрит под ноги — лужи отражают фонари, и кажется, будто город перевёрнут. — Вы сегодня правда только со съёмок? — спрашивает она тише, как будто бы не имеет право такое спрашивать. — Да. — Вы выглядите так, будто съёмки у вас всегда заканчиваются одинаково. — Как? — Диль чуть поворачивает голову. — Как будто вы забываете, какой сейчас день. Он молчит секунду, оценивая ответ. — Иногда это полезно, — отвечает он.

And with words unspokenA silent devotion

I know you know what I mean

Они проходят мимо закрытого späti. За стеклом ещё горит свет, но жалюзи уже наполовину опущены, на двери наклейки, облупившиеся от времени. Дальше — узкая улица, где дома стоят слишком близко друг к другу, балконы с мокрыми растениями, где-то играет тихая музыка из открытого окна — неразборчивая, как чужая жизнь. Вера ловит себя на том, что идёт чуть медленнее, чем обычно. Не хочет ускорять этот момент. — Вы всегда так молчите? — вдруг спрашивает она. — Я молчу? — Аугуст поворачивается к ней. Вера кивает, сверкая в темноте своими глазами. — Иногда слишком хорошо молчите.— добавляет она, а он усмехается. — Это комплимент? — Не уверена. Снова тишина, которая обнимает их за плечи. Аугуст смотрит вперёд, но мысли его всё равно сфокусированы на собеседнице. — С вами по-другому.— Вера замирает на долю секунды от этого признания. — Как? — вырывается машинально, но он не отвечает сразу. ВЫжидает несколько секунд, добавляя потом: — Не нужно искать слова. И это звучит слишком просто, чтобы быть случайной фразой. Улицы становятся тише. Меньше людей, но больше тёмных окон. Запах хлеба из поздней пекарни на углу. Где-то слышно, как открывается дверь подъезда — резкий металлический звук, который быстро тонет в ночи. Вера уже узнаёт повороты автоматически, нро сейчас они выглядят иначе. Потому что он рядом. — Вот здесь, — говорит она, когда они подходят к её дому. Старый Altbau. Высокие окна, тёплый свет в подъезде, который всегда горит чуть тускло. Он останавливается вместе с ней, не делает шаг дальше. — Здесь, — повторяет он тихо, будто запоминает, поднимая глаза к крыше. Вера кивает и опять пауза, в которой ни единого звука. Она не двигается к двери сразу, он тоже стоит неподвижно. Между ними — несколько секунд тишины, в которой слишком много недосказанного. — Спасибо, что проводили, — нарушать тишину первой она не любила, но сейчас будто бы была острая необходимость. — Я не был уверен, что вы дойдёте одна.— он чуть склоняет голову. — Я хожу по Берлину уже два года, — негромко посмеивается она. — И всё ещё возвращаетесь домой? — она смотрит на него слишком долго, перед глазами тот странный вечер, начавшийся примерно также. — Да, — говорит тихо и не добавляет, почему. Диль делает шаг ближе, теперь расстояние почти исчезает. Вера застывает, сердце уходит в пятки. Он точно не сделает как в прошлый раз, такое не повторяется дважды. Такое вообще может быть только в фильмах. Он осторожно поднимает руку — медленно, как будто проверяет, можно ли. Снова касается её щеки. Очень легко, почти невесомо, игнорируя круглые глаза напротив. Его пальцы тёплые и мягкие, будто он специально всё это время грел в карманах. Вера не двигается, только дыхание чуть сбивается. — Спокойной ночи, — он произносит это мягко, с какой-то теплой интонацией, из-за чего начинает кружиться голова. И в следующую минуту Вера готова рухнуть. Потому что он наклоняется. Поцелуй короткий, тихий и не демонстративный, не случайный — ровный, как факт, который уже произошёл. Когда он отстраняется, Вера всё ещё стоит на месте. Не возражает. Не уходит. Только смотрит на него, как будто пытается понять, где в этом моменте заканчивается реальность. — Это… — начинает она, но не заканчивает. — Да, — говорит он тихо, будто понимает её мысль без слов. Диль улыбается и тут же делает шаг назад. Она резко отворачивается, судорожно касаясь своих губ. Дверь в подъезд открывается сразу, но она не спешит подниматься. Внутри цунами, которое готово сбить её с ног прямо на лестнице. Аугуст уже уходит по улице — спокойно, не оглядываясь слишком демонстративно. Вера с неким ужасом выдыхает, как будто бы за ней гнался маньяк. Но ощущение его руки на щеке остаётся дольше, чем должен оставаться обычный вечер. И это пугает её больше, чем сам поцелуй. Она судорожно крутит мысли в голове и пытается понять, как ей всё это объяснить хотя бы самой себе, не говоря уже о близкой подруге. Размышления начинают грызть изнутри. День, два, три. А потом он находит её не специально — в этом потом будет почти смешная попытка оправдания, будто это важно. Поздний вечер в Берлине уже не имеет чётких границ: город за его окном отеля превращается в размазанное пятно огней, мокрых дорог и редких машин. Воздух в комнате сухой и чужой, как всегда в гостиницах — слишком чистый, чтобы быть живым. Диль сидит на краю кровати в рубашке, которую не стал менять после съёмок, и держит телефон так, будто это не совсем действие, а скорее пауза между мыслями. Сначала он просто открывает страницу книжного. «Подписные издания» — тот самый книжный, который пришёл из России. Он не ищет ничего конкретного, скорее смотрит, потому что это место осталось в памяти странным образом устойчиво. Свет, запах старых книг, её голос между полок. Он помнит это слишком отчётливо для случайного визита. Аккаунт оказывается живым: не рекламным, не вылизанным, а тёплым, немного неровным, как рукописный текст, который не редактировали до стерильности. Фотографии полок, афиши, короткие объявления о чтениях, чашки кофе на деревянной стойке, чьи-то руки, перелистывающие страницы. Всё выглядит так, будто книжный существует не как бизнес, а как привычка людей, которые не умеют жить иначе. Он припоминает, что слышал о том, что открыть книжный хотела вторая из владелиц, которая жить без книг не может, поэтому контент такой… живой. Он листает медленно, почти рассеянно, пока не начинает замечать закономерность: стиль один и тот же, будто за всем стоит один взгляд. И тогда он переходит в личный профиль, который найти не составляет труда. И тут уже значительно тише. Вера Лифшиц. Копирайтер и контент-менеджер. Он не произносит её имя вслух, но оно как будто уже существует в пространстве комнаты. Её профиль не пытается быть красивым — и в этом его странная точность. Берлин там не выглядит как открытка: только сырой асфальт после дождя, отражения витрин, лестницы старых домов, трамвайные окна с размытыми лицами людей, серое небо, которое никогда не становится полностью светлым. Иногда — книги, снятые так близко, что видна текстура бумаги и заломы страниц. Иногда — тихие и не пафосные места, о которых знают единицы. Он замечает, что она почти не улыбается на фотографиях. Не потому что позирует, а потому что её лицо там вообще не про позирование — оно про внимание. Как будто она всё время смотрит куда-то чуть в сторону от камеры, и это «в сторону» важнее самого кадра. Он прокручивает дальше и начинает видеть повторяющиеся места: независимые книжные пространства, маленькие залы, культурные площадки Берлина, названия районов, которые он узнаёт уже на уровне ощущения — Prenzlauer Berg, Kreuzberg, иногда Mitte. Это не туристическая карта города, а карта привычек. Он открывает аккаунт книжного снова. Там она уже более «собранная»: тексты, анонсы, аккуратные фотографии полок и мероприятий. Но и там всё равно чувствуется то же самое — не маркетинг, а жизнь, которую кто-то пытается удержать в форме. И всё же что-то в этом цепляет, поскольку у аккаунта помимо подписчиков есть продажи. Диль откладывает телефон на матрас, но экран всё равно остаётся включённым, как будто не завершённый жест. Несколько секунд он просто сидит, не двигаясь, слышит только шум вентиляции и далёкий город за стеклом. Потом снова берёт телефон, листает уже медленнее, чем раньше. Не потому что ищет что-то новое, а потому что внезапно понимает: он смотрит на человека, у которого есть целый мир, существующий отдельно от него — и этот мир не обязан его впускать. И именно это ощущение почему-то задерживается дольше всего.

And the end is unknown

But I think I'm ready

Он заходит в книжный без какого-то решения. Просто оказывается рядом — как это иногда бывает в Берлине, когда ты идёшь по городу после съёмок и ноги сами сворачивают туда, где уже однажды было чуть тише, чем обычно. На улице сырой вечер, воздух тяжёлый, после дождя асфальт липко отражает фонари. Внутри книжного тепло, но не уютное — скорее рабочее, усталое тепло ламп, которое не согревает до конца. Пахнет бумагой, кофе из термокружки где-то за стойкой, и старым деревом, которое впитало в себя слишком много разговоров. За стойкой кто-то другой. Аугуст останавливается на секунду дольше, чем нужно. Это не разочарование в прямом смысле — скорее сбивка ожидания, когда мозг уже заранее собрал картинку, а она не совпала. Вместо Веры — Саша. Та самая, которая руководит процессом и мелькает в ленте, как основатель. Она поднимает глаза от ноутбука и смотрит на него ровно так, как смотрят на любого позднего клиента. Почти без интереса. Почти правильно. И делает вид, что не узнала. — Мы закрываемся через пятнадцать минут, — говорит она спокойно, но глаза её выдают. Диль кивает. — Мне нужна одна книга. Беньямин. Эссе. Серый переплёт.— машинально озвучивает он, Саша не меняется в лице. — У нас их слишком много, чтобы это было полезным описанием. Он чуть выдыхает через нос — не смех, но что-то рядом. Эта дама остра на язык. — Тогда покажите мне не полезную. Возникает пауза. Вроде бы она и не неловкая, но какая-то тяжелая. Саша смотрит на него чуть дольше. — Хорошо.— отзывается она и выходит из-за стойки. Они идут между полками. Книжный сейчас выглядит меньше, чем днём, потому что полумрак съедает расстояния. Стеллажи становятся плотнее, проходы уже, и каждый шаг звучит громче, чем должен. Саша двигается уверенно, без суеты, сразу ясно кто в этом доме хозяин. Он идёт за ней на полшага позади, не приближаясь слишком близко, но и не отставая. — Вы часто сюда заходите? — спрашивает она, не оборачиваясь. Ответ она уже знает, но зачем-то спрашивает. — Иногда.—сухо отвечает Диль. — «Иногда» — это когда? Он думает секунду. Нужно ответить так, чтобы не было ещё вопросов. — Когда не надо быть где-то ещё. Саша кивает, как будто это не ответ, а рабочая информация. Они резко останавливаются у стеллажа, она тянется вверх, проверяет корешки, чуть сдвигает книги, будто ищет не конкретный экземпляр, а правильное ощущение. — Её сейчас нет, — говорит она наконец. Он смотрит на хозяйку книжного с непониманием. — Её? — переспрашивает Аугуст, поднимая глаза на книги. Саша коротко кивает, не уточняя. — Веры нет. Она уехала.— он не задаёт следующий вопрос сразу. Это видно — он его не проговаривает, но он уже внутри. Саша бросает красноречивый взгляд, добавляя: — Вы ведь из-за неё сюда заходите так часто. Пазл складывается, Диль выдыхает. Женщины. Вера ведь наверняка делилась с подругой о том, что он мелькает в её жизни чаще, чем общественный транспорт. Чуть помедлив он вдруг переводит взгляд на девушку. — Куда? — наконец говорит он. — Не говорила. У неё интервью, публикации. Что-то такое. К ней проявили интерес.— Саша пожимает плечами. — Кто? — Какой-то публицист. Или издание. Я не вникала. Она уехала на несколько дней.— слово «несколько» звучит неопределённо, и в этом нет ничего драматичного — просто бытовая размытость, как всегда в жизни. Он берёт книгу, которую она всё-таки находит, но не открывает её. — Она не говорила когда вернётся? — Нет, — отвечает Саша. — Она не любит такие вопросы. Тишина между ними становится рабочей. Не напряжённой — просто пустой. Саша возвращается к стойке первой, он идёт за ней медленнее. Книжный уже почти пустой, только лампы продолжают гореть с одинаковым равнодушием. У кассы она вдруг говорит, не поднимая глаз: — Она мне ничего не говорила про Вас. Я сама всё поняла. — Да? — Диль едва не смеется, но сдерживает свои эмоции. Саша предельно серьезна и даже как-то строга, когда оказывается по другую сторону от него. — Да, нам тут не по десять лет, чтобы не замечать очевидного, — повторяет Саша. — В Instagram нельзя скрыть просмотр stories, а Вы их все пересмотрели. Если смотрите, то блокируйте аккаунт. Он смотрит на неё несколько секунд, как будто это лишняя информация, которая почему-то оказалась важной. — Спасибо, — говорит он наконец. Без эмоции. Просто фиксирует. Краем глаза замечает, как Саша еле сдерживается, поэтому вместо липкой тишины они вдруг смеются. Диль сам этого не ожидает, наблюдая за тем, как ему пробивают книгу и протягивают чек. Они хохочут, пока не успокаиваются, и уже почти в конце, когда он собирается уходить, она вдруг добавляет: — Можно автограф? Он поднимает взгляд, будто не понимая что происходит. — Зачем? — вопрос вырывается сам, Саша вновь борется с желанием рассмеяться, но она пожимает плечами. — Потому что это странный день.— отзывается она. — Хорошо.— он кивает. Пишет быстро, почти механически. Не делает из этого жеста ничего лишнего. Отдаёт чек обратно. Саша берёт его так, будто потом не будет смотреть. — Она бы не поверила, — говорит она тихо, почти себе. Он не уточняет, в что именно. Просто уходит.

Being

As in love, love, love

На улице снова мокро. Дождь не сильный, но постоянный — тот, который не идёт, а просто остаётся в воздухе. Такси внутри пахнет тканью сидений, старым освежителем и чем-то усталым. Город за окном расплывается: свет фар, мокрые тротуары, люди под капюшонами, которые выглядят одинаково независимо от возраста. Он смотрит наружу, но ничего не фиксирует. Она уехала.“Несколько дней». Это не даёт никакой формы. Он ловит себя на том, что мысленно пытается вписать её отсутствие в график — как будто это задача, которую можно решить переносом съёмок или сменой дня. Но график остаётся тем же. И в нём нет её. Такси останавливается на светофоре. Он откидывается на спинку сиденья и наконец понимает не мысль, а факт: следующая точка пересечения — не сейчас, не завтра и не «скоро». И это ощущается не как драма, скорее как пустое место в расписании, которое никто не собирается заполнять. Вечер встряхивает всего один звонок, когда Вера уже почти не держится за день — не в смысле драматично, а в смысле очень по-обычному: сидит на кровати, в квартире слишком тихо, батарея шумит ровно и раздражающе, за окном Берлин размыт в чёрно-жёлтую кашу фонарей и мокрого стекла. Поездка заняла всего-то сутки. Телефон вибрирует на одеяле, когда Лифшиц уже готова заснуть. — Ты сейчас сядешь, — сразу говорит Саша вместо приветствия, Вера устало моргает. — Я уже сижу. — Нет, ты сейчас нормально сядешь. — Саша… — Он приходил. Пауза. Вера поднимается с кровати, моментально отмахиваясь от сонного состояния. Не сразу приходит понимание о ком речь. Это странно, потому что в её голове на самом деле есть только один вариант, но мозг делает вид, что не понял. — Кто? — тихо отзывается Вера. Саша почти кричит в трубку: — Тот самый. Диль! Он снова приходил в книжный! Аугуст Диль, слышишь?! И вот тут становится слишком тихо по ту сторону телефонного провода, пусть и формального. Даже батарея как будто замолкает на секунду. — Зачем? — спрашивает Вера, и голос у неё выходит ровнее, чем она чувствует себя внутри. — Я откуда знаю? — Саша ходит по комнате, это слышно. — Он стоял у полки, искал тебя глазами, потом делал вид, что просто ищет «книгу». Это вообще не выглядело как просто книга, понимаешь? Вера нервно сглатывает и прижимает телефон чуть сильнее к уху. — Он ничего не спрашивал про меня.— звучит тихо, как будто бы она боится ответа. — Спрашивал. Косвенно. Очень странно. И он… — Саша делает паузу, как будто выбирает слова, — он выглядел так, будто он вообще не понимает, зачем сюда пришёл, но всё равно пришёл. Вера молчит. И внутри у неё это неприятное, знакомое движение — не радость даже, а что-то физиологическое, почти глупое: лёгкое тепло в животе, которое она ненавидит за его неконтролируемость. — Он не мог прийти из-за меня, — говорит она тихо. Она отрицает то, что уже случилось, как будто бы поменяет что-то. — Почему? — Саша фыркает. — Потому что это… странно. — Вер, ты работаешь в книжном. К тебе заходят странные люди. Это буквально твоя жизнь. — Ты понимаешь, о чём я. Саша замолкает на секунду, потом добавляет уже мягче: — Понимаю. Но он не выглядел как случайный прохожий… да и сколько раз уже заходил? Вера закрывает глаза. И вдруг в голове всплывает всё сразу: его голос между полками, вечер у двери, такси, его рука у её щеки, короткий поцелуй, от которого она потом пол вечера не могла нормально говорить. И от этого становится хуже. — Ты слишком драматизируешь, — говорит она, но без уверенности. — А ты слишком не веришь, что кто-то может прийти просто потому что хочет тебя увидеть.— эта фраза остаётся висеть в трубке. Вера не отвечает. После звонка она долго сидит, не двигаясь. Потом открывает телефон, листает аккаунт книжного, потом — чуть ниже, потом — личные контакты, переписки, старые уведомления. Саша когда-то добавляла людей в подписки, в том числе сотрудников, партнёров, какие-то культурные страницы, писатели. И там он. August Diehl. Аккаунт. Подписки.

Being

As in love, love, love

Она смотрит на него слишком долго, как будто это может дать ответ на вопрос, который никто не задавал вслух. Потом просто нажимает «подписаться». Пальцы чуть дрожат, но она делает вид, что нет. Сообщение она пишет не сразу. Сначала удаляет, потом снова набирает, потом просто пишет коротко, как будто это деловая переписка:

«Я вернусь к концу недели.»

Смотрит на экран и нажимает отправить до того, как успевает передумать. Ответ приходит не сразу. Она уже успевает встать, налить воды, снова сесть, открыть ноутбук и ничего не сделать. Только когда телефон наконец вибрирует, она замирает.

«Меня уже не будет в Берлине в эти дни.»

Тишина. Пауза в диалоге. Она читает ещё раз. И ещё. Следующее сообщение приходит почти сразу после этого:

«Давай тогда попробуем выбрать день заранее.»

Вера смотрит на экран.И впервые за весь разговор у неё нет ощущения, что это случайность. Только тихое, неприятное понимание, что это уже стало чем-то, что нужно будет продолжать. Не как начало чего-то, а как побочный эффект его жизни: короткие сообщения между съёмками, редкие паузы, в которых он вдруг вспоминает, что в Берлине есть книжный, и в нём — она. Но очень быстро у этого появляется ритм. Не регулярный, не стабильный — именно поэтому зависимый.