Подписные издания

После тех двух дней у него дома Вера действительно оживает. Не так, как это выглядит со стороны — без резкого улучшения, без внезапной «нормальности». Скорее как будто внутри на короткое время перестаёт идти постоянный дождь. Мысли становятся тише, тело легче, и даже Берлин за окном кажется чуть менее серым. Она просыпается в своей квартире и впервые за долгое время не сразу тянется к телефону с тревогой. Но это состояние держится недолго. Два дня. Может, три. А потом снова возвращается привычная пустота — только теперь она становится острее, потому что есть с чем сравнивать. Вера вспоминает то время, когда они были будто бы отрезаны от всего мира.

Halte ich dich fest, merke ich, dass ich dich zerdrücke

Его объятия, тихие разговоры, горячий чай и полное отсутствие таблеток на целых два дня. Вера ощущает, как в собственных мыслях хватается за Диля сильнее, крепче, как она не хочет отпускать его. Ей не хочется в реальность, где его нет. Она всё ещё ходит в книжный, но реже. Слишком много времени уходит на попытки «собраться», слишком много сил — на то, чтобы делать вид, что ничего не происходит. Иногда Вера стоит у полки слишком долго, держа книгу в руках, и не понимает, зачем вообще её взяла. Иногда просто сидит за ноутбуком в подсобке и смотрит в экран, не видя текста. И самое сложное — не рассказать Саше. Аугуст Диль теперь присутствует в её жизни так, что это невозможно объяснить без последствий. Это не история, которую можно аккуратно сформулировать между делом за кофе. Не что-то, что можно упаковать в «мы познакомились и иногда встречаемся». Это слишком личное и слишком перекошенное. И Вера чувствует, что если скажет хоть часть вслух — всё станет реальнее, чем она готова выдержать.

Aber lasse ich dich los, spür ich, wie ich dich vermisse

Саша чувствует изменения быстрее, чем Вера успевает их скрыть. Сначала это просто сообщения:

ты сегодня в магазине?

почему тебя не было вчера?

всё нормально?

Потом звонки. Потом короткое: — Я приеду. Вера пытается возразить, но делает это слишком вяло. Поэтому уже через пару часов Саша стоит у её двери с пакетом еды и тем самым выражением лица, которое означает: «я тебе не верю, но сейчас разберусь». Квартира встречает их тишиной, запахом кофе и слегка неубранным пространством, в котором Вера живёт последние дни — не разрушено, но рассеянно, как будто всё время не до конца здесь. Саша снимает куртку и сразу оглядывается. — Так, — говорит она. — Давай без «у меня много работы». Вера замирает на секунду, а потом устало выдыхает и опускается на стул. — Я не знаю, как это объяснить, — начинает она сразу, слишком быстро, будто боится передумать. Саша садится напротив, не перебивая. Вера смотрит на свои руки. — Это… странно. Он… появился, и потом мы… виделись.— звучит настолько растеряно, что Саша даже не перебивает, опасаясь надавить. Вера сглатывает, закрывая лицо ладонями. — И всё стало как-то… по-другому. Она пытается подобрать слова, но они распадаются раньше, чем складываются в смысл. — Он старше, — добавляет она почти шёпотом. — Очень. Саша прищуривается, но пока молчит. Вера продолжает, ещё более скомкано: — Мы просто… общаемся. И иногда встречаемся. И я не знаю, что это вообще. Пауза становится тяжелее. Саша поджимает губы, боясь спросить не тот вопрос. Тишина становится совсем тяжелой, что совсем не нравится хозяйке книжного магазина. — И ты в него влюбилась? — прямо спрашивает Саша. Вера резко поднимает взгляд и тут же отводит. Это молчание говорит слишком много. Саша откидывается на спинку стула, медленно выдыхает. — Вер… — начинает она уже мягче. — Ты понимаешь, что это звучит как… Она не договаривает, но Соня и так понимает. И в этот момент самое страшное — не реакция подруги. А то, что Вера сама до конца не уверена, где здесь правда, а где уже зависимость, которую она не может остановить. Потому что даже сейчас, говоря это вслух, она ловит себя на одной простой мысли: ей всё ещё хочется обратно в те два дня, где было тихо. Саша сначала просто молчит. Потом это молчание трескается. — Подожди, — она резко выпрямляется на стуле. — То есть ты сейчас мне говоришь, что ты встречаешься… с ним? — Я не знаю, как это назвать. — Это как раз то, что меня пугает, — перебивает Саша уже громче. — Что ты «не знаешь». В небольшой кухне становится тесно, хотя они сидят в маленькой квартире, где и так некуда отступать. Саша начинает ходить по комнате, резко, нервно, задевая взглядом всё подряд — чашки, ноутбук, недопитый чай. — Вера, это безумие, понимаешь? Дело даже не в том, что он актер, а в том… черт возьми! Он Аугуст Диль! Это же… он взрослый мужчина. Он… — она запинается, подбирая слова. — Он известный человек. Это не «летний роман», это вообще не звучит нормально. Вера сидит, сгорбившись, и смотрит в стол. Саша Краузе зарывает её с головой. — Я знаю, — тихо отвечает Вера. — Нет, ты не знаешь, — Саша останавливается. — Потому что если бы знала — ты бы сейчас не сидела так. Они замолкают резко. И когда тишина затягивается, Саша смягчается, добавляя тише: — Ты же сама видишь, как это на тебя влияет.

Will ersetzen, was du warst und ich such und ich such

Andere Menschen tun mir weh, aber keiner so wie du

— Это меня убивает изнутри, — говорит Вера почти беззвучно. И в этих словах нет драматизации. Только одна сплошная усталость. Саша садится обратно, уже не такая резкая, но всё ещё напряжённая. — Тогда перестань в этом жить, — говорит она честно. — Я не говорю тебе «забудь». Я говорю… отпусти хоть часть этого в голове. Потому что ты сейчас не отношения проживаешь. Ты в этом тонешь. Вера молчит долго. Слишком долго. И это молчание само по себе ответ. — Я не умею отпускать, — наконец говорит она. Саша закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами. — Тогда учись. Потому что иначе это тебя сожрёт.— озвучивает Краузе крайне серьезно. Они не спорят дальше. Сил уже нет на это. Разговор постепенно распадается на паузы, на усталые взгляды, на тихие «давай просто посидим». Саша остаётся у неё на ночь. Выглядит это как усталая ночевка, на которую вы собрались после экзаменов. Вера выглядит вымотанной, но чуть более живой, когда добивает теплый чай. Они ложатся поздно, почти под утро, не включая свет. Квартира погружается в серую тишину Берлина за окном, где уже начинается ранний рассвет. Вера долго не может уснуть. Она лежит на боку, уткнувшись в подушку, и время от времени тянется к телефону. Экран каждый раз пустой. Никаких новых сообщений. Только тишина переписки с ним, которая теперь ощущается почти физически. Саша уже дышит ровно, почти спит, а Вера снова и снова разблокирует экран — просто чтобы убедиться, что ничего не пришло. И каждый раз возвращается к одному и тому же ощущению: тишина здесь не облегчение, а ожидание.

Andere Menschen tun mir weh, aber keiner so wie du

Сообщение приходит слишком рано. Ещё даже не тот утренний свет, когда Берлин становится серым и привычным — а какой-то промежуточный, холодный, почти больничный. За окном молчаливый двор, только редкие машины режут влажный асфальт. Вера не сразу понимает, что проснулась. Телефон лежит рядом, экран уже погас, но уведомление она успевает увидеть раньше, чем открывает его. August Diehl.

«Съёмки затянулись. Очень долго. Не знаю, когда освобожусь и когда смогу приехать.»

Вера читает один раз. Потом второй. И только на третьем становится ясно, что это не ошибка и не «временное». Она сидит на кровати, не двигаясь. Квартира вокруг — тихая, слишком обычная: скомканное одеяло, чашка воды на тумбочке, одежда на стуле, которая вчера казалась просто одеждой, а сегодня снова выглядит как часть чужой жизни. Берлин за окном продолжает жить своей равнодушной жизнью: кто-то спешит на работу, где-то хлопает дверь подъезда, внизу шумит мусоровоз. И всё это никак не касается её.

Und ich schreibe in mein Tagebuch, hab sogar in mei’m Magen Blut

Die Schmetterlinge kämpfen, und ich spüre jeden Atemzug

Она набирает ответ долго. Слишком долго для одного короткого сообщения. Пальцы зависают над экраном.

всё нормально

не переживай

я понимаю

Выбирает самое безопасное.

«Не проблема. Разберёмся.»

Отправляет. И почти сразу откладывает телефон, как будто он горячий. Проблема в том, что внутри всё кричит совсем другое. Но это «другое» она не пишет никому. С этого дня что-то начинает смещаться. Незаметно, без резких решений. Вера всё реже готовит себе нормальную еду. Сначала это просто «не успела», потом «не хочется», потом — привычка открывать холодильник и закрывать его обратно. Кофе становится заменой завтрака, потом — обеда, а иногда и ужина. Теперь появляется новое движение. Тонкое, почти незаметное. Электронная сигарета. Сначала просто в кармане — «на всякий случай», потом в руке на улице, потом в квартире, у окна, когда она стоит и смотрит на внутренний двор, где одинаковые окна одинаково ничего не рассказывают о людях внутри. Тёплый пар растворяется в холодном воздухе комнаты. И это даёт иллюзию контроля — хотя бы над дыханием.

Man fragt mich: «Was ist los?»,

ich sag: «Gar nichts»

Книжный становится фоном. Она приходит, включает ноутбук, отвечает на сообщения по работе, переставляет книги на полках, иногда разговаривает с клиентами, иногда просто кивает. Саша всё чаще смотрит на неё так, будто уже знает ответ, но ждёт подтверждения. Вера это чувствует и избегает лишних вопросов. — Все хорошо? — иногда спрашивает Краузе. — Все в порядке, — автоматически отвечает Вера. Берлин в эти дни кажется особенно длинным. Трамваи идут медленнее. Ночи растягиваются. Люди проходят мимо, разговаривают, смеются — как будто у всех есть куда возвращаться. Вера возвращается в пустую квартиру и автоматически тянется к телефону. Новых сообщений нет. Только старое, утреннее. И каждый раз это ощущается одинаково: не как отсутствие связи, а как пауза, которая затягивается слишком надолго. Она стоит у окна, выпускает очередное облако пара из электронной сигареты и смотрит вниз. И впервые замечает простую вещь: её жизнь снова начала сужаться. Не резко, а почти незаметно. Как будто всё, что не связано с ним, постепенно становится менее реальным.

Ich bin wach, aber weiß nicht, welcher Tag ist

Сон становится совсем крошечным. Она спит беспокойно, постоянно смотрит на экран, ожидая, что сменится день или придет сообщение. Это сжирает изнутри, заставляя корчится от той боли, которую никак не объяснить и едва ли возможно вылечить. Из-за этого она устает быстрее, проваливается в сон днем и все реже выходит из дома. Просто нет необходимости в том, чтобы выйти. Она улавливает строчку из песни и слабо усмехается, случайная песня из случайного плей-листа буквально описывает ее состояние:

Ich scanne jede Nachricht, die du schriebst

Jeden Satz und jeden Punkt, jeden Anker, der mir blieb.

Отвлечься у Веры получается почти случайно. Не через усилие, не через «взять себя в руки» — а через рутину: книжный, коробки с новыми поставками, короткие разговоры с клиентами, списки задач в ноутбуке, где слова хотя бы на время складываются в понятные строки. В эти часы Берлин снова становится просто городом, а не фоном ожидания. Она даже ловит себя на мысли, что может дышать ровнее. И ровно в тот момент, когда это ощущение становится устойчивым — он появляется. Сообщение приходит днём, как гром среди ясного гета, когда она стоит на стремянке и расставляет книги на верхней полке. Телефон вибрирует в кармане. Она спускается медленно, будто уже знает, что увидит. August Diehl.

«Я в Берлине. Есть немного времени. Увидимся?»

Вера перечитывает один раз. Потом ещё и только после этого делает вид, что ей всё равно. — Саша, я отойду, — говорит она, снимая рабочую футболку, которую надевала поверх лонгслива. И сама не замечает, как быстро выходит из магазина, не выслушав ответ от подруги.

Hab geschworen, ich werd heilen, doch ich bin noch nicht so weit

Они встречаются без лишнего театра. Просто он стоит у здания театра — тёмное пальто, усталый вид, спокойный взгляд человека, который только что вышел из другого мира, где всё было громче и требовательнее. Берлин в этот момент мягкий: светлый дневной холод, редкие облака, трамваи, которые скользят по улицам почти бесшумно, машины скользящие по дорогам. — Ты не должен был приезжать, если устал, — говорит Вера вместо приветствия. — Я не обязан быть постоянно уставшим.— Диль чуть улыбается. И это звучит настолько просто, что она на секунду теряется. Они идут без маршрута, как и всегда. Просто по улицам Mitte, мимо витрин, кофеен, велосипедов, мимо людей, которые живут свои будничные жизни, не зная, что для кого-то этот день сейчас меняет ритм. Нет никакой тяжести, разговор лёгкий. Не глубокий — и в этом его странная ценность. Он спрашивает про книжный — Вера рассказывает про Сашу, про новые поставки, про странного клиента, который искал одну и ту же книгу третий раз за месяц. Он смеётся, не сдержанно, а по-настоящему. И Вера ловит себя на том, что это редкость. Не его известность, а именно это состояние. Когда он не «наблюдаемый», не «закрытый», не «недосягаемый», а просто человек, которому смешно.

Hab geschworen, ich werd heilen, doch ich bin noch nicht so weit

К вечеру они оказываются у него почти естественно. Без обсуждений и решений. Как будто город сам мягко подталкивает их в эту точку. Его квартира встречает их тем же спокойствием: тёплый свет, книги, тихий порядок, запах кофе и дерева. Но сегодня всё ощущается иначе. Не как чужое пространство, а как место, где можно просто быть. Он снимает пальто, проходит на кухню, ставит чайник, а Вера остаётся у входа на секунду дольше, чем нужно, просто наблюдая. Он выглядит расслабленным. Не как обычно собранным и закрытым. И это почему-то сильнее всего выбивает её из равновесия. — Ты сегодня другой, — говорит она тихо. Аугуст оборачивается, ослепляв своей улыбкой. — Хорошо или плохо? — отзывается он. Вера задумывается и честно отвечает: — Хорошо. Он кивает, будто этого достаточно. Они сидят на кухне, не торопясь никуда. Чай остывает быстрее, чем разговор. За окном снова начинает темнеть Берлин — медленно, мягко, без резких переходов. Фонари загораются один за другим, отражаясь в мокром стекле. Вера чувствует странное спокойствие. Не эйфорию и не зависимость в привычном смысле, а именно тишину внутри. И самое непривычное — он тоже в этом состоянии. Аугуст больше не держит дистанцию так явно. Он не уходит в себя каждые несколько минут, не «исчезает» в мыслях, не проверяет невидимые границы. Он здесь. С ней. И это не напряжение, а редкое, почти хрупкое равновесие.

Will ersetzen, was du warst und ich such und ich such

Вера ловит себя на мысли, что боится его нарушить даже дыханием. Потому что впервые за долгое время рядом с ним не больно. И именно это ощущение оказывается самым опасным эпизодом из всех. Рядом с ним спокойно, тихо, настолько хорошо, что хочется раствориться в этом моменте, в этом человеке. Хочется спрятать этот момент ото всех и быть только здесь и только сейчас. Вера мысленно прикрывает глаза и ощущает невероятное спокойствие, которого ей так не хватало. Они долго сидят почти в тишине. Чай уже остыл, свет на кухне стал мягче, за окном Берлин окончательно перешёл в вечер — с редкими машинами, мокрыми отражениями и окнами, в которых живут чужие, не касающиеся их истории. Но между ними эта тишина не спокойная до конца. В ней слишком много внимания друг к другу. Слишком много того, что не проговаривается. Аугуст первым нарушает это молчание не словами — движением. Он встаёт, медленно обходит стол и останавливается рядом с ней. Не вплотную сразу, но достаточно близко, чтобы Вера почувствовала изменение воздуха между ними. Она поднимает взгляд и почти сразу понимает: то спокойствие, которое было днём, осталось там же — в дневном Берлине. Здесь оно уже не работает. — Ты снова думаешь, — говорит он тихо, Вера чуть усмехается, но без радости. — Я всегда думаю.— отвечает она — Это видно.— чуть тише добавляет он.

Andere Menschen tun mir weh, aber keiner so wie du

Он смотрит на неё внимательно, без давления, но слишком прямо. — Не надо сейчас всё разбирать, — добавляет он. — Ты это делаешь постоянно. — А ты нет? — она опускает взгляд в чашку. Ощущает его присутствие каждой мышцей, каждым миллиметром своей кожи и буквально задыхается от того, как её переполняют эмоции. Диль не отвечает сразу и это молчание честнее любого ответа. Она чувствует это ещё до того, как он касается её. Влечение — не резкое, не внезапное, а накопленное за день, за прошлую встречу, за все те моменты, когда они останавливались на границе и не переходили её до конца. Сейчас эта граница выглядит хрупкой до смешного. Он делает ещё шаг ближе и теперь между ними почти нет пространства. — Не думай, — повторяет он тише. И на этот раз это звучит не как просьба, а как попытка остановить её внутренний анализ, который он явно считывает.

Ich schreibe hundert Texte, die du sicher niemals liest

Вера медленно выдыхает. «Не думай». Как же это смешно звучит, даже глупо. Как о нем можно не думать? Как можно игнорировать то, что происходит? Вера вспоминает себя буквально неделю назад, когда она писала ему огромные полотна в заметках и никогда не отправляла, а просто глядела на его статус в сети. Это жутко, потому что она обещала не доводить себя до подобного, но сама прыгнула в эту яму, да ещё и с разбега. — Я просто… — она запинается. — Я не хочу снова всё усложнить. Аугуст смотрит на нее с теплом, практически с тем, которое уместно назвать отцовским, но она гонит это от себя. А он лишь качает головой и мягко добавляет: — Уже поздно усложнять. Пауза становится плотной, Вера поднимает взгляд — и видит в нём то же напряжение, которое чувствует сама. Без театральности или случайности. Только ясное, взрослое притяжение, которое уже не удаётся списать ни на усталость, ни на эмоции, ни на обстоятельства.

Vielleicht brauche ich wen anders, vielleicht brauch ich Therapie

Он касается её лица осторожно — пальцами, не сразу всей ладонью. Проверяя, не отстраняется ли она. Он так уже делал в их первую прогулку, когда на него вдруг накатило, когда внезапно захотелось того самого тепла, которое он перестал ощущать. Вера не отстраняется. И это решение принимается не головой, а быстро бьющимся сердцем. Поцелуй начинается медленно. Слишком осознанно для того, чтобы назвать это порывом, и слишком неизбежно для того, чтобы остановить.

Glaube, was uns noch verbindet, ist ein bisschen Nostalgie

Он не торопит её, даёт секунду выбора, и именно в этой секунде Вера понимает, что выбора на самом деле нет уже давно. Она отвечает. И напряжение, которое висело между ними весь вечер, наконец-то получает движение. Дальше всё становится только ближе. Он притягивает её к себе за талию, и Вера чувствует, как резко исчезает расстояние между их телами. Не хаотично — уверенно, как будто они уже знают этот язык прикосновений. Она цепляется за его плечо, ощущая под пальцами ткань рубашки и тепло тела под ней. Он выдыхает ей в губы, на секунду отстраняется, смотрит так, будто пытается запомнить её в этом состоянии — не контролирующую, не анализирующую, а просто спокойную и находящуюся здесь. И всё равно в Вере остаётся последняя ясность. Трезвая, неприятная мысль: это происходит не из-за алкоголя. и не из-за случайности. Она чувствует это слишком отчётливо. И, возможно, он тоже таит в себе точно такую же мысль. Потому что в какой-то момент он почти шёпотом говорит: — Ты опять пытаешься всё объяснить. Вера закрывает глаза, кусая собственные губы. — Я не умею по-другому.— очень тихо отзывается она, чтобы не испортить момент. — Научишься, — отвечает он спокойно. И в этом нет обещания будущего. Только настоящее, которое уже слишком близко.

Wir teilen keine Liebe mehr, kein Lachen und kein Bett

Он целует её уже совсем иначе. Не так, как тогда — в полумраке гостиной, среди музыки, алкоголя и ощущения, что всё происходит слишком быстро, чтобы успеть осознать. Тогда Вера почти позволила себе поверить, что между ними случилась ошибка, случайность, вспышка, которую можно объяснить вином, ночью, одиночеством. Сейчас объяснений не остаётся. Они трезвые и от этого всё становится опасно настоящим. Аугуст целует её медленно, будто давая возможность остановить это в любую секунду. Но Вера не останавливает, наоборот — отвечает всё увереннее, чувствуя, как внутри снова начинает рушиться привычный контроль. Его ладонь лежит у неё на шее, пальцы скользят под волосы, и от этого простого жеста по коже проходит дрожь. — Не думай сейчас, — тихо повторяет он ей в губы, она нервно усмехается. — Это невозможно.— Лифшиц на секунду прикрывает глаза. — Для тебя — да.— он говорит это почти ласково, как будто уже изучил её и знал какие-то тонкости. Они долго остаются на кухне — слишком близко друг к другу, чтобы разговор оставался обычным. Поцелуи, объятия, а потом он медленно проводит ладонью по её спине и просто говорит: — Пойдём. Без давления, но Вера сразу понимает куда, и сердце начинает биться тяжелее.

Doch wir schlafen unterm selben Himmel jetzt und bis zuletzt

Она замечает это ещё в коридоре. Диль становится чуть тише, будто бы собраннее. Как будто сам чувствует значимость происходящего. Его квартира всегда казалась закрытой — аккуратной, спокойной, почти непроницаемой. Здесь не было ничего случайного, ничего выставленного напоказ. Даже следы прошлой жизни — фотографии детей, старые вещи, какие-то пластинки — существовали очень деликатно, будто он не позволял никому подходить к ним слишком близко. И поэтому спальня ощущается совсем иначе. Когда он открывает дверь, Вера почти физически чувствует собственное напряжение. Комната тёмная, только свет из коридора мягко ложится на стены. Большая кровать, книги на тумбочке, сложенная одежда на кресле, чуть приоткрытое окно, через которое тянет прохладным берлинским воздухом. Ничего показательного. Именно поэтому всё кажется таким личным. Она вдруг понимает: такой человек, как он, не приводит сюда «случайных». Он не приводит сюда никого. И эта мысль ударяет неожиданно сильно. Она останавливается у двери на секунду дольше, когда случайно отпускает его руку. И это трудно не заметить. — Что? — спрашивает он тихо. Вера застывает в проходе и качает головой, но всё же признаётся: — Ты не похож на человека, который пускает кого попало в спальню. Он смотрит на неё внимательно, даже в полумраке видно то, как он цепляется за нее взглядом. — Не пускаю.— он отвечает не сразу.— Ты не случайная. Эти два предложения окончательно выбивают у неё воздух из лёгких. Потом он подходит ближе, опасно близко. И снова целует — уже без прежней осторожной дистанции, но всё ещё невероятно внимательно к ней. Как будто ему важно чувствовать каждую её реакцию. Вера отвечает почти сразу, притягивая его к себе за шею. В голове всё ещё мелькают обрывки мыслей, но тело уже давно перестало слушаться и подчиняться логике. Потому что сейчас это ощущается не как импульс, а как выбор.

Halte ich dich fest, merk ich, dass ich dich zerdrücke

Они медленно оказываются на кровати, не разрывая поцелуй надолго. За окном шумит ночной Берлин, редкие машины проходят где-то внизу, но здесь всё становится удивительно тихим. Он касается её бережно, но без той внутренней борьбы, которую она чувствовала в первый раз. Тогда в нём было слишком много сдержанности, слишком много попыток остановить самого себя. Сейчас он будто перестал отрицать собственное желание и это ощущается в каждом движении. Вера проводит пальцами по его лицу, по седине у висков, и он прикрывает глаза от её прикосновения, выдыхая медленно, тяжело. Она смотрит на него и вдруг понимает, насколько он красив именно здесь — уставший, взрослый, настоящий, без чужих взглядов и ролей. Не актёр, а просто мужчина рядом с ней. Мужчина, в которого она влюбляется всё глубже с каждым неправильным днём, опускаясь на дно своего сердца. Он целует её шею, ключицы, медленно, будто никуда не торопится. Вера чувствует его ладони на своей коже и впервые за долгое время перестаёт анализировать себя каждую секунду. Остаётся только странное, болезненное ощущение близости. Слишком интимной и настоящей. И именно поэтому страшной. Все происходит неспешно, но достаточно ярко, чтобы это забыть через сутки. В спальне привычный полумрак, Лифшиц лежит рядом, слушая его дыхание, в голове остаётся только одна мысль: тогда, в гостиной, это ещё можно было назвать ошибкой. Сейчас — уже нет. Это был выбор, как её, так и его. И это не списать уже ни на что. Когда всё наконец затихает, в спальне остаётся только их дыхание и приглушённый шум ночного Берлина за приоткрытым окном. Вера лежит рядом, завернувшись в одеяло почти до подбородка. Волосы рассыпались по подушке, взгляд уже полусонный, расслабленный — редкое состояние для неё. Она выглядит моложе сейчас. Намного моложе, чем есть, совсем не той девушкой, которая часами сидит в своей холодной квартире с электронной сигаретой у окна и пытается не развалиться изнутри, а просто юной девушкой, уснувшей рядом с мужчиной, который ей нравится. Эта мысль почему-то бьёт особенно неприятно. Аугуст осторожно выбирается из постели, стараясь не разбудить её. Вера машинально тянется рукой туда, где секунду назад было его тепло. Он замирает. Смотрит на неё пару секунд дольше, чем стоило бы, а потом всё-таки уходит на кухню.

Aber lasse ich dich los, spür ich, wie ich dich vermisse

Квартира ночью ощущается иначе. Как будто бы тише и умиротворение. Старый паркет холодит босые ноги, из окна тянет прохладным воздухом, где-то далеко слышится поздний U-Bahn. Берлин никогда не засыпает полностью — просто становится менее громким. Аугуст открывает окно шире и закуривает. Первая затяжка обжигает лёгкие почти приятно. Он редко позволяет людям заходить так далеко в свою жизнь. Даже не физически — эмоционально. Особенно после развода. Особенно после лет, когда его жизнь слишком часто принадлежала чужим взглядам, интервью, съёмочным площадкам, постоянному ощущению, что кто-то всегда чего-то от него ждёт. Со временем он научился выстраивать вокруг себя очень точную дистанцию: закрытая квартира, минимум публичности вне работы, редкие связи, ещё более редкие привязанности. Ему нравилось одиночество. По крайней мере, он долго убеждал себя в этом. Одиночество было проще контролировать, а потом появилась Вера Лифшиц. Сначала — просто девушка в книжном с усталым взглядом и яркими чертами лица. Потом — переписки ночами, её нелепые подборки музыки, рассказы о книгах, нервные привычки, вечное желание анализировать каждую эмоцию до последнего винтика. И почему-то рядом с ней становилось легче дышать. Это раздражало почти так же сильно, как нравилось. Он делает ещё одну затяжку и смотрит вниз, на пустой берлинский двор. В окнах напротив горит редкий свет. Кто-то моет посуду. Кто-то курит у балкона. Обычная чужая жизнь. А у него внутри впервые за долгое время — беспокойство. Потому что всё происходит слишком быстро. Совсем не в его стиле. Он не тот человек, который приводит девушку в спальню через несколько встреч. Не тот, кто начинает ждать сообщений. Не тот, кто ловит себя на мысли, что ему хочется вернуться в Берлин быстрее просто потому, что там кто-то есть. Тем более — кто-то настолько молодой. Вера ещё не прожила и половины того, что прожил он. У неё впереди всё: нормальные отношения, люди её возраста, карьера, ошибки, переезды, кризисы, какая-то другая жизнь, в которой не должно быть пятидесятилетнего актёра с хронической усталостью в глазах и багажом из прошлого. Аугуст слишком хорошо понимает, чем обычно заканчиваются подобные истории. Один человек неизбежно идёт дальше, другой остаётся в роли временного периода чужой молодости. И всё же проблема в том, что рядом с ней ему хорошо. Не «интересно», не «приятно». Именно хорошо. Он может молчать рядом с ней, смеяться, слушать её бесконечные мысли о книгах, о городах, о людях. Может просто сидеть на кухне ночью и не чувствовать привычной внутренней усталости от чужого присутствия. Это пугает сильнее всего. Он стряхивает пепел в старую пепельницу и закрывает глаза на секунду. Потому что уже понимает: дистанцию, которую он так старательно держал всю жизнь, Вера разрушает почти без усилий. И хуже всего то, что часть него совсем не хочет её восстанавливать. Когда он возвращается в спальню, там уже почти темно. Только свет с улицы — размытый, берлинский, холодноватый — ложится полосами на пол и край кровати. За окном где-то проезжает поздний трамвай, коротко отражаясь бликами на стекле. Вера спит не до конца спокойно. Она лежит на боку, подтянув к себе одеяло, и даже во сне в её позе остаётся какая-то внутренняя настороженность, будто тело не умеет расслабляться полностью. Аугуст останавливается у двери и смотрит на неё дольше, чем собирался. Она маленькая рядом с его кроватью, с его квартирой, с ним самим. Невысокая, тонкая, с острыми плечами и хрупкими руками, которые днём всегда заняты чем-то — сигаретой, книгой, телефоном, чашкой кофе. В Вере есть та самая красота, которая бросается в глаза на вечеринках или фотографиях, даже если она устала. Её внешность цепляет, но лишь постепенно понимаешь — она прекрасна в своих деталях. Светлая кожа, почти прозрачная в таком освещении. Тёмное каре, чуть растрёпанное после сна, с прядями, которые постоянно падают ей на лицо и которые она нервно убирает за ухо во время разговоров. И глаза — слишком светлые для её усталого выражения лица. Голубые, холодные на первый взгляд, но вблизи почти болезненно живые. Он вспоминает, как впервые заметил этот взгляд ещё в книжном. Тогда она стояла на стремянке между полками, в огромном свитере, с карандашом за ухом, и даже не сразу посмотрела на него. А когда посмотрела — не начала суетиться, не превратилась в восторженную поклонницу, как бывало раньше с другими. Просто слегка растерялась. И это почему-то зацепило сильнее всего. Сейчас, во сне, она выглядит моложе. Почти девчонкой. И от этого внутри снова неприятно сжимается то самое чувство, от которого он пытается отмахнуться последние недели. Слишком молодая. Слишком живая для человека, который давно привык существовать осторожно и отдельно от всех. Вера едва заметно морщится во сне и снова тянется рукой в его сторону, будто даже сквозь сон чувствует отсутствие тепла рядом. Это движение получается таким бессознательным и доверчивым, что Аугуст невольно выдыхает через нос с короткой усталой усмешкой. Потом подходит ближе, садится на край кровати и осторожно убирает тёмную прядь с её лица. Вера чуть вздрагивает, не просыпаясь до конца, и её ресницы едва дрожат. Он смотрит на неё ещё несколько секунд. И думает о том, что именно это — не секс, не поцелуи, не ночи вместе — становится для него по-настоящему опасным.

Aber lasse ich dich los, spür ich, wie ich dich vermisse

Утро в Берлине оказывается неожиданно солнечным. Не тем ярким, южным солнцем, к которому невозможно привыкнуть, а мягким, бледным светом, который осторожно пробирается сквозь облака и ложится на стены золотистыми полосами. Вера просыпается не сразу. Сначала она просто чувствует тепло рядом, потом — запах. Его квартира пахнет деревом, кофе, старой бумагой и его парфюмом, который уже въелся в подушки, в плед на диване, в её собственную кожу. Что-то тёплое, древесное, немного табачное — запах человека, привыкшего к шерстяным пальто, поздним съёмкам и холодным европейским городам. Она медленно открывает глаза. И на секунду зависает. Потому что Аугуст всё ещё рядом. Это кажется почти странным. Не потому что она ждала побега или исчезновения — просто за последние месяцы она настолько привыкла к эмоциональной нестабильности, к резким паузам, к внутреннему ожиданию потери, что спокойное совместное утро ощущается чем-то почти нереальным. Спальня днём выглядит совсем иначе. Ночью она казалась закрытой и почти тёмной, а сейчас в ней видно детали, которые Вера не успела рассмотреть раньше. Свет падает на книжные стопки у стены, на старое кресло с небрежно брошенным свитером, на деревянный комод, где лежат часы, очки и несколько сценариев с загнутыми углами. На подоконнике — пластинки и пепельница, возле кровати — стакан воды и книга с множеством закладок. Всё здесь выглядит обжитым, но не выставленным напоказ. Как и он сам. Аугуст лежит рядом на спине, щурясь от света. Волосы чуть растрёпаны после сна, на лице — следы усталости, которые он обычно скрывает своей собранностью. Без привычного пальто, сигареты и внешней сдержанности он кажется старше — и одновременно спокойнее. Вера молча смотрит на него, не пряча этот взгляд. И он замечает почти сразу. — Что? — хрипло спрашивает он после сна, поворачивая голову в её сторону. — Ничего.— Вера слабо улыбается, но продолжает смотреть. И этот взгляд слишком честный, чтобы его неправильно понять. Не восторженный, не «фанатский» — женский, живой. Она смотрит на него как на мужчину, который ей по-настоящему интересен — со всеми его возрастом, усталостью, привычками, молчанием, сигаретами по ночам и закрытостью. И Аугуст слишком хорошо знает этот взгляд. Он отворачивается на секунду к окну, медленно выдыхая. Потому что понимает то, о чём старается не думать последние недели: для Веры всё это уже куда серьёзнее. Серьёзнее, чем редкие встречи. Серьёзнее, чем просто влечение. Серьёзнее, чем должно быть. Но одновременно он замечает и другое. Она впервые по-настоящему спокойна. Впервые за всё время её лицо не напряжено внутренней борьбой. Нет этой привычной тревоги в глазах, нервных движений, постоянного ощущения, что она вот-вот снова начнёт разрушать себя мыслями. Сейчас Вера выглядит умиротворённой. Почти счастливой. И именно это ломает его окончательно. Он протягивает руку и медленно проводит пальцами по её волосам, убирая короткую тёмную прядь от лица. — Ты опять слишком много думаешь? — спрашивает он тихо, она качает головой. — Нет. Сейчас нет.— и это звучит настолько искренне, что он невольно улыбается краем губ. За окном шумит утренний Берлин. Кто-то едет на велосипеде по мокрой улице, где-то хлопает дверь подъезда, внизу открывается маленькая пекарня. Город живёт своей обычной жизнью. А они лежат в залитом солнцем полумраке спальни и впервые не пытаются определить, кто они друг другу. Хотя бы эти несколько минут.