Eğer bir bulut olsaydım/Если бы я была облаком

Телефон зазвонил, когда они заканчивали завтрак. Фадиме взяла трубку, и Исо сразу увидел, как её лицо меняется. Она положила телефон на стол и уставилась в одну точку, будто пыталась просверлить дыру в скатерти взглядом. — Он знает, — сказала она, и голос её дрожал, хотя она явно пыталась держать себя в руках. — Он приедет через два часа. Исо уже понял это по её лицу, по тому, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола, по тому, как она закусила губу так сильно, что на ней выступила капля крови, и он видел, что паника накрывает её с головой. — Фадиме, — начал он, протягивая руку, но она отшатнулась. — Он убьёт тебя, — выпалила она, и в её голосе была такая уверенность, будто она уже видела это своими глазами, и от этого у неё самой подкашивались колени. — Адиль убьёт тебя, когда узнает, что это ты... когда поймёт, что ты... Я не хотела, чтобы он знал, я не хотела впутывать тебя, я не хотела... — Никто никого не убьёт, — перебил Исо, стараясь говорить спокойно, хотя её паника начинала передаваться и ему, потому что она была слишком заразительной, слишком живой, слишком настоящей. — Фадиме, посмотри на меня. — Ты не понимаешь, — она вскочила со стула и начала ходить по кухне — Он в бешенстве, я знаю его, он не простит себе, что не уберёг меня, он будет искать виноватого, и если узнает, что это ты... что ты убил его... он... — Фадиме, сядь, — сказал Исо, и в его голосе появились жёсткие нотки, потому что он видел, что она на грани, что ещё немного — и она сорвётся в истерику, из которой её будет трудно вытащить. — Он же мой брат, он всегда был рядом, он защищал меня, а теперь... теперь я боюсь не за себя, я боюсь за тебя, понимаешь? — она остановилась, упёрлась руками в столешницу, опустила голову, и её плечи затряслись, и это то, что она ненавидела в себе больше всего. — За тебя, идиот. Исо смотрел на неё и не мог пошевелиться, потому что эти слова — «я боюсь за тебя» — ударили его сильнее, чем любой нож, сильнее, чем пуля, сильнее, чем всё, что он когда-либо чувствовал в своей жизни, потому что она боялась не за себя — она боялась за него, за Фуртуну, за врага, за человека, которого ещё неделю назад ненавидела, даже не зная его по-настоящему. Он встал, подошёл к ней, и она подняла голову, и в её глазах полных отчаяния — он увидел что-то другое, что-то, чему он боялся дать имя, потому что если бы ошибся, если бы ему показалось, это разбило бы его окончательно, разбило бы то хрупкое, что только начало между ними прорастать. — Фадиме, — сказал он, и его голос сорвался, потому что он не умел говорить о таком, не умел признаваться в том, что носил в себе больше десяти лет, прятал за дурацкими шутками и пижонскими улыбками, за лёгкостью, которая была только маской, потому что под ней скрывался мальчишка, который влюбился в девочку с чёрными косами и так и не смог её разлюбить. — Сядь. Пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать. Она смотрела на него непонимающе, но села — на край стула, готовая вскочить в любую секунду, и он опустился перед ней на корточки, как делал уже много раз за последние дни, но сейчас это было иначе, потому что сейчас он не успокаивал её, не защищал, не спасал — сейчас он открывал то, что держал в себе годами, то, что боялся произнести даже в тишине собственной комнаты, потому что слова делали чувства реальными, а реальные чувства было невозможно спрятать. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова прозвучали так просто, так обыденно, будто он говорил о погоде за окном или о том, что на завтрак нужен хлеб. Фадиме замерла, перестав дышать, и её глаза — эти чёрные, глубокие глаза, в которых он тонул каждый раз, когда смотрел в них, — расширились от неожиданности. — Я люблю тебя со школы, с того самого дня, когда ты залезла на стул, стащила мой пенал со шкафа и швырнула его мне в голову, а потом сказала: «Ещё раз тронешь — убью». — Он сделал паузу, как будто собирался с мыслями — Я тогда понял, что пропал. Навсегда. Что бы ни случилось потом, кем бы я ни стал, куда бы меня ни забросила жизнь — я никогда не переставал думать о тебе. — Что ты... — начала она, но он не дал ей договорить, потому что если он остановится сейчас, то никогда уже не сможет продолжить, страх сожмёт горло, и все эти годы, все эти десять лет ожидания, которые он прятал за дежурными улыбками и ничего не значащими романами, пропадут зря. — Я ждал, — продолжал он, и его голос дрожал — впервые за этот разговор, впервые за всё время, что они знали друг друга, потому что он всегда был весёлым, беззаботным, ни во что не ставящим Фуртуна и Кочари, а сейчас стоял перед ней на коленях и дрожал, как мальчишка на первом свидании. — Я ждал, когда ты меня заметишь. Потом уехал в армию, думал, что пройдёт, что я забуду, что это была просто подростковая влюблённость, что годы и расстояние сотрут всё. Не прошло. Не забыл. А когда бабушка Ширин предложила этот брак, я согласился не потому, что хотел спасти тебя от Шерифа — хотя и это тоже, конечно, — а потому, что это был мой шанс. Мой единственный шанс быть рядом с тобой. Хоть каким-то образом. — Исо... — прошептала она, и в её голосе не было страха, не было отвращения, не было той колючей защиты, которой она обычно отгораживалась от него, от мира, от всего, что могло причинить ей боль, — только удивление и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но что росло, пульсировало, заполняло собой пустоту, которая была там ещё минуту назад. — Я не требую от тебя ничего, — сказал он быстро, боясь, что она перебьёт его, боясь, что она скажет что-то, что разрушит этот хрупкий момент, который может больше никогда не повториться, потому что такие моменты случаются раз в жизни, и если их упустить, они не возвращаются. — Я не жду, что ты полюбишь меня в ответ. Не сейчас. Может быть, никогда. Я просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы ты понимала, почему я здесь. Почему я не ушёл, когда мог. Почему я убил человека ради тебя, не задумываясь, даже не сомневаясь, потому что для меня не было другого выхода. Фадиме смотрела на него, и её глаза были широко раскрытыми, и в них не было ни слёз, ни паники — только то самое удивление и что-то ещё, что росло, пульсировало, заполняло собой пустоту, и она вдруг протянула руку — дрожащую, забинтованную, неуклюжую — и коснулась его щеки, и это прикосновение было таким лёгким, таким осторожным, будто она боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, если она нажмёт чуть сильнее. Она наклонилась вперёд — медленно, неуверенно, как человек, который делает первый шаг после долгой болезни и не знает, выдержат ли его ноги, — и поцеловала его. Не страстно, не романтично, не так, как целуют в кино, а по-другому — робко, почти детски, будто пробуя, будто проверяя, реально ли это всё, не сон ли, не игра ли её воображения, которая рассыплется, как только она откроет глаза. Исо замер. Не дышал. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть, боялся, что если сделает хоть одно движение, она отпрянет, испугается, спрячется за своей колючей броней, и он снова останется один, смотреть на неё издалека и ждать, ждать, ждать. Но она не отпрянула. Она отстранилась, посмотрела на него, и в её глазах было смущение, которого он никогда в ней не видел, потому что Фадиме Кочари не смущалась никогда, она швырялась пеналами, посылала на три буквы и била в ответ, но сейчас она сидела перед ним, красная как помидор, и не знала, куда деть глаза. — Вот, — сказала она, и её голос сел, потому что она, кажется, сама не ожидала от себя такого. — Чтобы ты не думал, что я неблагодарная. — Я никогда так не думал, — ответил Исо, и его голос был хриплым, потому что внутри у него всё перевернулось, потому что этот поцелуй — робкий, неумелый, почти невинный — значил для него больше, чем все слова, которые можно было сказать за всю жизнь. — Молчи, — сказала она, закрывая ему рот ладонью, и он поцеловал её пальцы — прямо через бинты, невесомо, осторожно, и она не отдёрнула руку, не отшатнулась, не испугалась, а только выдохнула — долго, со свистом, будто выпускала из себя страх, который держал её всё это время. Исо смотрел на нее таким взглядом, как-будто она подарила ему целую вселенную. — А теперь, — сказал он, быстро придя в себя и взяв её за руку, чтобы она встала— иди умойся и переоденься, пока твой брат не приехал и не застал тебя в таком виде. Он и так будет в бешенстве от того, что его сестра вышла за Фуртуну, не надо давать ему лишних поводов для волнений. — А что не так с моим видом? — спросила она, но послушно направилась к двери. — Всё так, — ответил он ей в спину, и это была чистая правда, потому что для него она была прекрасна всегда — и в школьной форме, и в джинсах, и в этой голубой пижаме, и даже сейчас, с опухшими глазами и бинтами на руках. — Но Адиль может подумать, что я тебя морил голодом и не давал спать. Она фыркнула и скрылась за дверью, а Исо остался на кухне один, смотрел на остывающий чайник и пустые чашки и чувствовал, как внутри него разливается что-то тёплое, огромное, почти болезненное — не любовь, потому что любовь была всегда, с того самого дня в школе, когда в него прилетел пенал, а он понял, что пропал, — а что-то другое, похожее на надежду, на то, что, может быть, не всё потеряно, может быть, она когда-нибудь сможет ответить ему тем же. Ждать пришлось не два часа — Адиль приехал через полтора, видимо, гнал машину по горным серпантинам, рискуя сорваться в пропасть, и Исо, услышав шум мотора за окном, подумал, что этот человек действительно любит свою сестру, если готов ради неё рисковать жизнью даже на дороге, где каждый поворот может стать последним. Фадиме вышла на крыльцо первая — вылетела, почти выбежала, забыв про бинты на руках и про то, что ещё утром боялась смотреть в глаза брату. Исо стоял в дверях и видел, как она бросилась к Адилю, как он поймал её в объятия, прижал к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку хоть на секунду. Они стояли так долго — обнявшись, молча, и Исо не мешал им, потому что понимал: сейчас не его время, сейчас им нужно побыть вдвоём, брату и сестре, которые делили на двоих всё — и кровь, и страх, и эту бесконечную, выматывающую любовь, которую не выразить словами. — Как ты, сестренка? — спросил Адиль, отстраняясь, но не отпуская её плеч, и в его голосе не было той ледяной нотки, которая была в телефоне, — только тепло, такое редкое для этого сурового, замкнутого человека. — Все хорошо, правда, — ответила Фадиме, и её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, потому что не хотела плакать при брате. — По лицу не скажешь, — он провёл пальцами по её скуле, где ещё не сошли синяки — жёлто-зелёные, безобразные, и в его глазах мелькнула такая боль, что Исо на мгновение отвел взгляд, потому что смотреть на это было невыносимо. — Заживёт, — она перехватила его руку и сжала, успокаивая, будто это он нуждался в утешении, а не она. — Главное, что жива. Адиль кивнул, перевёл взгляд на Исо — и в этом взгляде было всё: и благодарность, и ярость, и уважение, и недоверие, и ещё что-то, чему Исо не мог подобрать названия, но что грело, несмотря на холод, который сквозил от Адиля, как от ледника в горах. — Давайте зайдем в дом, — сказала Фадиме, отпуская брата. Они прошли в гостиную. Адиль сел в кресло напротив, Фадиме — на диван, и Исо, помедлив секунду, сел рядом с ней — не касаясь, потому что она ещё не привыкла к его близости, но достаточно близко, чтобы Адиль видел: он не прячется, не отступает, он здесь и будет здесь, сколько понадобится. Исо налил чай — машинально, по привычке, потому что в этом доме было принято подавать чай гостям, даже если гость приехал с пистолетом в кармане. Адиль взял чашку, не поблагодарив, но и не отказавшись — что уже было знаком уважения в их суровом, скупом на слова мире. Фадиме смотрела на свои руки — бинты уже начали пачкаться от утренней стряпни, и это было так по-домашнему, что Адиль на секунду отвлёкся, заметил какой-то жёлтый след на её щеке и удивлённо поднял бровь. — Вы что, готовили что-то? — спросил он, и в его голосе прозвучало такое искреннее недоумение, что Исо чуть не рассмеялся. — А что нам оставалось делать, с голоду умереть? — пожал плечами Исо, решая, что раз уж начали с малого, то можно и продолжить. — Ждали тебя, брат, решили не терять время даром. Фадиме фыркнула — невольно — и Адиль перевёл взгляд с её лица на Исо, и в этом взгляде недоверие смешалось с чем-то похожим на облегчение. Значит, не всё так плохо, значит, она не лежит в углу и не рыдает, а живёт, готовит, улыбается. — Сегодня нашли тело Эюпхана в лесу, — сказал он, сразу помрачнев — А на кровати записка, о том что это месть за то, что он пытался изнасиловать девушку.  Он сделал паузу. — И я предполагаю, что это история напрямую касается вас, — сказал он, слегла дрожащим голосом и оставляя чашку. — А теперь я жду вашей версии. Кратко. Я уже понял, в общих чертах. Фадиме вздохнула, собираясь с мыслями, и начала — не с самого начала, как Исо, не с подробностей, а с того момента, когда поняла, что всё пошло не так. — Он был влюблён в меня, — сказала она, и это прозвучало не как оправдание, а как факт, который она, возможно, слишком долго игнорировала. — Я знала, но не думала, что он когда-нибудь что-то предпримет. Он перекрыл мне дорогу утром в день свадьбы. Говорил какую-то чушь, я послала его. А потом вырубил меня какой-то тряпкой, когда я повернулась и собралась уходить. Адиль сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей, но промолчал — дал ей говорить. — Очнулась в сарае. Он нёс бред про то, что я должна быть только его, что он меня спасёт. — Она усмехнулась — горько, криво. — Когда я пыталась уйти, он понял, что я не шучу, и бросился на меня. Она замолчала на секунду, и Исо увидел, как дрожат её пальцы — даже сейчас, даже после того, как она уже всё рассказала ему, после того, как прошла ночь, воспоминание било по ней с новой силой. — Но я вырвалась, — продолжила она, и в её голосе появилась та самая сталь, которую Исо так любил в ней. — У меня был нож. Я ударила его, убежала, проколола шины, позвонила Исо и сказала, что попала в аварию. А дальше ты сам уже знаешь.  Адиль смотрел на неё, и в его глазах не было жалости — он знал, что она этого не выносила. Там была гордость. Такая огромная, что Исо показалось, будто этот человек сейчас разорвётся от неё. — Я не уследил, — сказал Адиль, и голос его был тихим, но в этой тишине слышалось такое напряжение, будто внутри него вот-вот что-то взорвётся, будто он держит в руках гранату, из которой уже выдернута чека, и не знает, куда её бросить. — Я знал, что он к ней подкатывает, знал, что он ходит вокруг нее, но думал, что он не решится что то сделать. Исо видел, как его пальцы, лежащие на коленях, начинают дрожать мелко и нервно, будто по ним пропускали электрический ток, а потом Адиль резко встал, отшвырнув кресло назад так, что оно с глухим стуком ударилось о стену, и начал ходить по комнате — взад-вперёд, как зверь в клетке, который не может найти выход, как загнанный волк, который готов разорвать всех вокруг, но врага нет, враг уже мёртв, и этой огромной, всепоглощающей ярости некуда деться, кроме как на самого себя. — Адиль, — позвала Фадиме, но он не слышал, он вообще, кажется, ничего не слышал, кроме гула собственной крови в ушах и бешеного стука сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Я должен был быть рядом, заметить, что он становится опасным. Господи надо было приставить к тебе охрану и вообще... — бормотал он, сжимая и разжимая кулаки, и его дыхание становилось всё тяжелее и чаще, и Исо вдруг понял, что этот человек сейчас взорвётся, не потому что он злой или жестокий, а потому что он не знает, куда деть эту ярость, которая разрывает его изнутри, — виновник уже наказан, мстить некому, остаётся только ненавидеть себя за то, что не уберёг самого дорогого человека в своей жизни. Исо встал и подошёл к Адилю, смотря ему прямо в глаза, и Адиль замер, тяжело дышащий, с расширенными зрачками и желваками, которые ходили под кожей как живые. — Брат, брат — сказал Исо, хватая его за плечи — Успокойся, посмотри на меня. Адиль смотрел на него, и в его глазах всё ещё кипела ярость — тёмная, тяжёлая, почти осязаемая, — но постепенно, очень медленно, будто сквозь густую патоку, в ней начало проступать что-то ещё. — Он уже мёртв, — продолжал Исо, не отводя взгляда, и его голос был спокойным и твёрдым, таким, каким он учился говорить в самых страшных переделках, когда паника убивает быстрее пули и когда единственный способ удержать человека на плаву — это самому оставаться непоколебимым, как скала. — Ты не опоздал, твоя сестра жива, она здесь, она в порядке, и её больше никто не тронет, потому что я не позволю — ни этому ублюдку, ни Шерифу, ни кому-либо ещё, кто посмеет даже посмотреть в её сторону. Адиль смотрел на него долго, очень долго, и в его глазах постепенно — капля за каплей, удар за ударом — та ярость, которая держала его в тисках, начала утихать, не исчезать совсем, потому что она никуда не денется, она останется с ним надолго, может быть, навсегда, но он переставал задыхаться от неё, переставал чувствовать, как она разрывает его изнутри. — Ты прав, — сказал он наконец, и его голос был хриплым и чужим, будто он не разговаривал несколько дней, а только кричал. — Ты прав, брат. Он выдохнул — длинно, со свистом, будто выпускал из себя всё, что накопилось за эти минуты, — и опустился на диван рядом с Фадиме, но не касался её, не решался, потому что боялся, что его прикосновение причинит ей боль, хотя она уже давно не была той хрупкой девочкой, которую он когда-то учил держать удар. — Фадиме, — сказал он, и его голос дрогнул. — Прости меня за то, что не уследил, за то, что позволил этому ублюдку подойти к тебе так близко, за то, что думал, что он безобидный, за то, что... — Хватит, — перебила она, и это было сказано так твёрдо, так по-родному, с той самой колючей интонацией, которую он знал с тех пор, как ей исполнилось три года и она впервые закатила истерику из-за того, что он не купил ей розовое платье. — Ты не виноват, никто не виноват, кроме него, и он уже получил своё, так что давай просто будем жить дальше, хорошо? Адиль смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и Исо видел, как в его глазах борются разные чувства — и благодарность, и стыд, и любовь, и облегчение, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но что явно было важным, потому что Адиль Кочари редко показывал свои эмоции так открыто, почти беспомощно. — Хорошо, — сказал он наконец, и протянул руку, и Фадиме вложила в неё свою, забинтованную, и они сидели так молча. Исо чувствовал, что самое страшное осталось позади и что теперь они могут начать говорить о том, как жить дальше — не как враги, не как вынужденные союзники, а как семья, пусть странная и собранная из обломков вековой ненависти, но всё-таки семья. — Ты убил его? — спросил Адиль, поворачиваясь к Исо, и в его голосе не было вопроса — только подтверждение того, что он уже знал ответ. — Да, — сказал Исо, не отводя взгляда. — Прошлой ночью. Вывел в лес и сделал так, чтобы он почувствовал всё, что чувствовала она. Он умер только под утро. Хотя ты и сам наверное все видел. Адиль молчал долго — смотрел на Исо, на его светлые волосы, на его уставшее, но спокойное лицо, на руки, которые спокойно лежали на коленях, будто он не убивал человека меньше двенадцати часов назад, а просто пришёл на чашку чая. — Ты оставил записку, на его кровати — сказал он. — Без подписи. — Чтобы Кочари не искали виноватых среди Фуртуна, — кивнул Исо. — Война никому не нужна. — И тебе тоже? — спросил Адиль. — Тебе война не нужна? — Мне нужна живая жена, — ответил Исо так просто, будто говорил о том, что на завтрак нужен хлеб или что без соли еда пресная. — Всё остальное — вторично. Фадиме, которая сидела молча, вцепившись в подлокотник дивана, вдруг повернулась к брату и сказала — не попросила, не потребовала, а именно сказала, как говорят вещи, в которых не сомневаются: — Он не должен пострадать из-за меня. — Он и не пострадает, — ответил Адиль, и в его голосе не было сомнения. — Я не убийца, Фадиме. Я не убил даже Шерифа, который украл у меня двадцать лет жизни. Не стану убивать человека, который спас мою сестру. — Тогда зачем ты приехал? — спросила она, и в её голосе прозвучала усталость — не от разговора, а от всего сразу, от дней и ночей, которые она провела в страхе и боли. — Чтобы убедиться, что ты жива, — сказал Адиль, вставая. — И чтобы сказать ему спасибо. Он подошёл к Исо, протянул руку, и Исо встал — чуть выше его, но не это было важно, а то, что они смотрели друг на друга как равные, как мужчины, которые понимают друг друга без лишних слов. — Спасибо, — сказал Адиль, и это слово прозвучало так, будто он нёс его на себе много лет и наконец сбросил груз. — За то что избавился от него, и за то что был рядом, когда я не смог. — Она моя жена, — ответил Исо. — Я не мог поступить иначе. — Знаю, — Адиль кивнул. — Поэтому и говорю спасибо. Он повернулся к сестре, поцеловал её в лоб — долго, так же, как когда она была маленькой и он укладывал её спать.  Встав он посмотрел на них — на Фадиме, которая сидела на диване, обхватив себя руками, и на Исо, который стоял рядом, не касаясь, но так близко, что между ними почти не было расстояния. И вдруг его лицо изменилось. Он начал как то странно смотреть на них. Сначала на Исо, а потом перевал взгляд на Фадиме и замер. — Ладно, мне уже надо идти — сказал он, и в его голосе появилась та самая нотка, которую Исо никогда не слышал — смущение, почти неловкость. — Не буду вам мешать. У вас, как никак, медовый месяц. Фадиме поперхнулась воздухом, и на её щеках, которые ещё минуту назад были бледными, как бумага, вдруг проступил румянец — такой яркий, что Исо невольно уставился на неё, забыв про брата. — Что? — переспросила она, будто не расслышала. — Какой... какой медовый месяц? — Ну, вы поженились, — Адиль пожал плечами, и Исо вдруг понял, что великий Адиль Кочари сейчас краснеет — краснеет, потому что сказал вслух про медовый месяц своей младшей сестры. — У молодожёнов... ну, в общем, я поехал. — Адиль! — крикнула Фадиме, вскакивая с дивана, и бросая в него, первую попавшуюся подушку, но брат уже выскочил за дверь, и через секунду завелся мотор, и машина, взревев, сорвалась с места, будто он спасался от погони. Исо смотрел на дверь, потом на Фадиме, потом снова на дверь — и не выдержал, рассмеялся. Громко, свободно, так, что эхо разнеслось по пустому дому. — Твой брат только что сказал «медовый месяц», — произнёс он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — И покраснел. Ты видела? Он покраснел. — Заткнись, — сказала Фадиме, ужасно покраснев, прямо как брат, и от этого Исо стало ещё смешнее. — Нет, серьёзно, — он подошёл к ней, взял за плечи, разворачивая к себе, и она не сопротивлялась — только опустила глаза, чтобы он не видел её лица, но он и так видел: уши горели, щёки горели, даже шея покраснела. — Он приехал с пистолетом в кармане, готовый, наверное, убить меня на месте, а потом сказал «медовый месяц» и сбежал. Это самое нелепое, что я видел в своей жизни. — Это самое нелепое, что ты слышал в своей жизни, — поправила она, поднимая глаза, и в них уже не было страха — только тепло, которое она пыталась спрятать, но уже не могла. — Потому что видел ты, наверное, и не такое. — И не такое, — согласился он. — Но чтобы глава Кочари краснел из-за слова «медовый месяц» — это впервые. — Что ж, моя дорогая жена — сказал он, отступая на шаг. — Раз у нас медовый месяц, может, займёмся чем-то соответствующим? — Чем, например? — она подозрительно прищурилась. — Ну, не знаю, — он развёл руками, изображая невинность. — Приготовим сарму? Ты знала что я ее обожаю? Или посмотрим телевизор? Или, может, убьём ещё кого-нибудь для разнообразия? В конце концов, это наш первый семейный вечер. Хотя я об этом еще утром говорил. Она закатила глаза, но улыбнулась — настоящей, тёплой улыбкой, от которой у Исо перехватило дыхание. — Сарма, — сказала она. — Сначала сарма. Я опять проголодалась. А убивать будем потом, если ты плохо их будешь заварачивать. — Договорились, — он поклонился, как актёр на сцене, и направился на кухню, чувствуя её взгляд на своей спине — тёплый, живой, почти счастливый. — Сегодня у нас медовый месяц, моя дорогая жена. Не каждый день такое случается. — Не каждый день я соглашаюсь есть твою сарму, — ответила она, идя за ним. — Ты не просто соглашаешься, — он обернулся и подмигнул. — Ты наслаждаешься. — Наслаждаюсь тем, что ты стоишь у плиты, — парировала она. — Это называется феминизм. — Это называется лень, — поправил он. — Но я тебя не виню. Отдыхай, пока я молодой и полный сил. Она села за стол, положила подбородок на руки и смотрела, как он достаёт все ингредиенты. И думала о том, что, наверное, это и есть счастье — просто сидеть на кухне, смотреть на мужчину, который готовит тебе сарму, и не бояться. За окном вставало солнце — яркое, тёплое, обещающее новый день. И где-то в глубине дома, в пустых комнатах, где ещё хранился запах вчерашней свадьбы, поселилось что-то новое, что не имело названия, но было похоже на надежду.