Eğer bir bulut olsaydım/Если бы я была облаком

Адиль Адиль Кочари не спал эту ночь — не потому, что предчувствовал беду, а потому, что сестра его, единственный оставшийся в живых родственник вышла замуж за врага. За того, чей род убивал её род на протяжении больше ста лет, и с этим ничего нельзя было поделать — только стиснуть зубы и молиться, чтобы у неё всё было хорошо, потому что кровная месть не заканчивается никогда, она передаётся из поколения в поколение, как проклятие, от которого нет спасения. Она сказала, что любит его. Стояла перед ним с этим своим упрямым, колючим взглядом, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и твердила снова и снова, будто заклинала его поверить: «Я люблю его, Адиль. Я знаю, что ты не веришь. Но это правда». Он не поверил тогда — не мог, потому что слишком хорошо знал, как она умеет жертвовать собой ради него, ради семьи, ради того, чтобы он не убил Шерифа и не сел снова, оставив её одну. Он думал, она повторяет ошибку Эсме, которая двадцать лет назад поверила лжи, вышла замуж за Шерифа, думая, что спасает его, а в итоге потеряла лучшие годы жизни. Но Фадиме стояла на своём — упрямая, как их отец, и он сдался. Не потому, что поверил — потому что не мог смотреть на неё с болью в глазах, потому что она для него всё, потому что если она говорит, что любит, кто он такой, чтобы спорить? Даже если внутри у него всё кричит, что это ложь, что Фуртуна не умеют любить, что этот вечно улыбающийся белокурый мальчишка не способен на настоящие чувства, которые требуют жертв и поступков. Адиль сидел в своей комнате, сжимая в руке фотографию, которую хранил в тумбочке двадцать лет — столько, сколько Эсме была замужем за Шерифом, столько, сколько он учился жить без неё, столько, сколько растил Фадиме в одиночку, отказывая себе во всём, только чтобы она ни в чём не нуждалась. На фотографии была Эсме — молодя, смеющейся, каким он запомнил её в тот последний вечер перед тем, как их разлучили. Да сейчас она жила здесь. Но между ними всё равно было расстояние больше, чем между Кочари и Фуртуна. Всё его внимание, вся его любовь, вся его жизнь — всё это досталось Фадиме, маленькой девочке с чёрными косами и глазами матери, которая умерла от разрыва сердца, когда Адиль был ещё слишком молод, чтобы стать отцом. Он вырастил её среди своих парней, среди перестрелок и разборок, среди запаха пороха и крови, и она выросла пацанкой — умела держать удар, не ждать пощады и бить в ответ, если кто-то посмеет её тронуть. Он души в ней не чаял, хотя редко показывал это, боялся, что избалуется, что станет слабой, а в их мире слабость убивает быстрее, чем пуля. И вот она ушла — в дом врага, к мужчине, которого выбрала сама, с которым обменялась клятвами в загсе тайком от всех, а потом устроила эту дурацкую свадьбу. Потому что так нужно. Потому что традиций надо придерживаться. Он уснул только под утро, когда солнце уже начало золотить вершины гор, а петухи затянули свои бесконечные песни — уснул, потому что организм не выдержал, потому что даже железные нервы имеют предел. И проспал бы, наверное, до обеда, если бы не стук в дверь — настойчивый, громкий, почти панический, такой, которым стучат, когда случилось что-то непоправимое. — Адиль! Просыпайся! — Голос Гезепа, его двоюродного брата, который обычно был весёлым и взрывным, но сейчас звучал растерянно и испуганно, разбудил его мгновенно. — Пропал Эюпхан! Не ночевал дома, дядя Амирум не может его дозвониться! Адиль сел на кровати, протирая глаза, и почувствовал, как внутри что-то ёкнуло — нехорошее предчувствие, от которого засосало под ложечкой. Эюпхан, сын дяди Амирума, старого друга отца, человека, который присматривал за Фадиме, пока Адиль сидел в тюрьме двадцать лет назад, был молодым парнем, не глупым, но с характером — иногда слишком горячим, иногда слишком самоуверенным, как многие молодые мужчины в этих горах. Адиль знал о его чувствах к Фадиме — тайных, никем не поощряемых, которые тот носил в себе с подросткового возраста, — но ничего не говорил, потому что Фадиме никогда не воспринимала его всерьёз, а после того, как закончила школу, и вовсе держала на расстоянии вытянутой руки. Да и Эюпхан до этого дня не позволял себе ничего лишнего, вёл себя тихо, не навязывался, не переходил границ, так что Адиль не видел причин для беспокойства. — Искали? — спросил он, уже натягивая рубашку и застёгивая пуговицы дрожащими пальцами, хотя сам не понимал, почему они дрожат. — Весь дом обыскали, в округе спрашивали — никто не видел. — Гезеп стоял на пороге, бледный, взбудораженный, с красными глазами — видимо, тоже не спал всю ночь. — Дядин сын, скажу кое-что, но ты не бесись. На его кровати записку нашли. Там координаты и что-то про изнасилование. Адиль замер, и время для него остановилось — он слышал только стук собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. Изнасилование. Девушка. Месть. В голове всплыло одно имя — единственное, которое имело смысл в этом контексте, единственное, ради которого он готов был уничтожить любого, кто посмеет её тронуть. Фадиме. Его бросило в дрожь — холодную, колючую, которая не имела ничего общего с погодой за окном, и он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, потому что мысль о том, что его сестра могла пережить такое, была невыносимее любой пули, любого ножа, любой пытки, которую он когда-либо испытывал. — Координаты давай, — сказал он, и голос прозвучал чужим — спокойным, ледяным, каким он говорил только когда принимал решения, от которых у других подкашивались колени. — Быстро. — Вот, — Гезеп протянул ему клочок бумаги, и Адиль увидел координаты, записанные торопливым, неровным почерком. — Это в лесу, за нашим пастбищем, в старом овраге. — Зови Чакыра, — приказал Адиль, уже натягивая ботинки, шнурки которых никак не хотели завязываться, потому что руки тряслись. — И дядю Амирума. Пусть не лезет туда сам, но он должен пойти с нами. — А остальных? — Пока никому. Разберёмся сами. Они шли молча, всей четвёркой, через лес, который встретил их напряжённой, выжидающей тишиной — будто даже ветер боялся нарушить покой этого места, будто деревья расступались перед ними, пропуская к чему-то страшному, что ждало в глубине оврага. Адиль шёл впереди, сжимая в руке пистолет, который всегда носил с собой, потому что в их мире нельзя было расслабляться ни на секунду, и думал о том, что скажет Фадиме, если его догадки подтвердятся, если окажется, что этот ублюдок действительно посмел тронуть её. В овраг спустились вчетвером, и Адиль увидел тело — оно лежало на дне, среди мокрых листьев и грязи, и было настолько изуродовано, что он с трудом узнал в этом куске мяса того самого парня, который ещё позавчера здоровался с ним на улице и улыбался своей обычной, немного нагловатой улыбкой. Раны были профессиональными — холодными, безжалостными, нанесёнными с таким знанием анатомии, что сомнений не оставалось: это сделал кто-то, кто умеет убивать и не оставляет следов. Адиль не содрогнулся — он видел смерть много раз, она перестала пугать его ещё в пятнадцать, когда отец упал замертво от пули Фуртуна, — но сейчас что-то сжалось у него внутри, и это было не от жалости к Эюпхану, которого он не жалел ни секунды, а от мысли, что этот ублюдок мог сделать то же самое с Фадиме. И от другой мысли, которая пришла сразу следом: кто-то уже позаботился о том, чтобы этого не случилось, и этот кто-то — Фуртунчик, вечно улыбающийся белокурый мальчишка, который несколько дней назад встал перед ним на колени на мосту и сказал: «Стреляй в меня. Но знай, что кроме слов о любви к Фадиме ты от меня ничего не услышишь, брат». — Господи, — прошептал Гезеп, и его лицо, обычно весёлое и взрывное, побледнело так, что Адиль испугался, что его сейчас вырвет. — Кто же так... — Записка, — сказал Адиль, не глядя на дядю Амирума, который стоял наверху и смотрел на тело своего сына. — Ты читал? — Читал, — голос старика был сухим, как прошлогодняя трава, и Адиль услышал в нём то, что старик пытался скрыть — горечь, стыд, что-то ещё, чего он не мог определить, потому что никогда не был отцом. — «Ваш бесчестный сын пытался изнасиловать ни в чём не повинную девушку. Это месть». Всё. — Там не было подписи? — Не было. — Дядя Амирум покачал головой, и его плечи сгорбились так, будто на них обрушилась невидимая тяжесть. — Только эти слова. Гезеп и Чакыр переглянулись, но ничего не сказали — они не знали, о ком речь, не догадывались, что за девушка имеется в виду, и Адиль не собирался им объяснять. Они видели только изуродованное тело и зловещую записку, а он видел больше — отпечатки пальцев, которых не было, профессионализм, который не оставляет следов, почерк человека, который умеет убивать и не попадаться. И он почти восхитился этим почерком, потому что сам бы не смог так чисто — он бы оставил следы, он бы не смог сдержать ярость. — Если это правда — он получил то, что заслужил, — сказал дядя Амирум, и в его голосе не было ни сомнения, ни жалости, только горечь, глубокая, как этот овраг. — Я вырастил бесчестного. И мне теперь стыдно перед людьми. — Мы не знаем наверняка, — тихо сказал Адиль, хотя внутри уже всё знал — с того самого момента, как услышал слово «изнасилование». — А что нам мешает узнать? — старик посмотрел на него в упор. — Кто-то написал, что он пытался изнасиловать девушку. Зачем кому-то врать? И кто бы это ни сделал — он поступил по справедливости. Бесчестный получает по заслугам. Адиль не ответил. Он знал, что старик не догадывается, о ком речь. И слава богу. — Я разберусь, — сказал он твёрдо. — Поговорю с нужными людьми. А вы пока молчите. — О чём молчать? — Гезеп взорвался. — О том, что... — Помолчи, — тихо сказал Адиль, и Гезеп замолчал. — Никто не узнает. Пока. Я сам решу. — Тело? — спросил Чакыр. — Спрячьте здесь, в лесу. Времени у нас есть. Если Эюпхана не будет пару дней, никто не хватится. Адиль поднял голову, посмотрел на небо — серое, низкое, готовое разразиться дождём. Потом перевёл взгляд на дядю Амирума. — Если это правда, — сказал старик, — то я не хочу его хоронить по обычаю. Бесчестного не хоронят со святыми. — Дядя... — Не утешай меня, Адиль. — Амирум отвернулся. — Я не ребёнок. Я понимаю, что такое честь. И что такое её отсутствие. Разбирайся. А мы подождём. Они засыпали тело ветками и листьями, чтобы никто случайно не нашёл. Гезеп всё ещё кипел, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Чакыр молчал. Дядя Амирум стоял в стороне и смотрел в одну точку. Адиль, отойдя в сторону, достал телефон, нашёл номер Фадиме. Нажал вызов. Долгие гудки. Потом — её голос, тихий, насторожённый. — Брат? — Фадиме, сестрёнка, — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело от ярости и страха. — Я через два часа буду у вас. Нам нужно срочно поговорить. Надеюсь, вы принимаете гостей? — Что случилось? О чём надо поговорить? — спросила она, и он услышал то, что она пыталась скрыть — напряжение, страх, что-то ещё, чего он не мог определить. — Расскажу всё, когда приеду, — сказал он. — Ждите. Он нажал отбой, не дожидаясь ответа. Посмотрел на лес, на небо, на вершины гор, которые уже начинали темнеть. Потом перевёл взгляд на своих. — Сейчас возвращаемся в деревню, — сказал Адиль. — Потом я поеду дальше сам, — Адиль посмотрел на брата. — Ты остаёшься со всеми. Присмотришь за дядей. И чтобы никто не узнал. — А если узнают? — Тогда ты сделаешь так, чтобы они пожалели, — тихо сказал Адиль. — Ты умеешь. Гезеп кивнул, и на его лице наконец появилось что-то похожее на его родную, сумасшедшую улыбку. Он любил бомбы. Он любил, когда можно было сделать больно тем, кто заслужил. Но сейчас — не время. Сначала Адиль должен понять, что произошло на самом деле. Они пошли обратно — молча, каждый думал о своём. Адиль шёл впереди, сжимая в кармане пистолет, и думал о ней. Если Эюпхан действительно тронул какую-то девушку, эта девушка могла быть только его сестрой. Он ненавидел Фуртуна. Ненавидел их всех — за убитого отца, за украденную любовь, за столетия вражды. Но он умел ценить поступки. И если этот мальчишка действительно спас его сестру, если он действительно рисковал собой, чтобы защитить её. И тогда он сам скажет ему спасибо. Потому что справедливость — это то, во что Адиль Кочари верил больше всего на свете. Даже больше, чем в кровную месть. Даже больше, чем в верность роду.