Дыхание на двоих

Лечение оказалось тяжёлым. Химиотерапия выматывала Женю так, что она спала по шестнадцать часов в сутки. Аппетит пропал, Адель уговаривала её съесть хотя бы ложку супа, и это было труднее, чем любой танец. Волосы, которые Женя так любила – тёмные, густые, с лёгкой волной – начали выпадать сначала понемногу, а потом клоками. Она не плакала. Просто смотрела на пряди на подушке и говорила: – Ну вот, теперь я похожа на лысого котёнка. – На очень красивого лысого котёнка, – поправляла Адель. Она приносила Жене разноцветные банданы, вязаные шапки от Насти, подруга-дизайнер старалась, и однажды – парик с длинными розовыми волосами. – Это что? – спросила Женя, приподнимая бровь. – Это твоя новая жизнь, – Адель надела парик на себя и принялась изображать панка. – Смотри, как сексуально. Женя засмеялась – впервые за неделю, и смех её был хриплым, но настоящим. – Ты идиотка, Шайбакова. – Твоя идиотка. Но Адель думала не только о Жене. Она думала о себе. О том, как смотрит на отражение в зеркале и видит ту же девушку, что и год назад – тёмные волосы, яркие кофты, голубая линза на людях. Всё это было масками. И после того поцелуя в больнице, после клятвы, которую она дала себе и Жене, маски стали не нужны. – Я хочу перекраситься, – объявила она однажды вечером, сидя у Жениной кровати. – В какой цвет? – лениво спросила Женя, листая что-то в планшете. – В платиновый блонд. Женя отложила планшет и посмотрела на неё внимательно. – Ты серьёзно? – Абсолютно. А потом – каждую неделю буду менять тоникой. Розовый, синий, зелёный. Хочу, чтобы жизнь была яркой. Очень яркой. Пока мы здесь, в этой белой палате, пока всё серое – я хочу быть цветным пятном. – Ты и так цветное пятно, – усмехнулась Женя. – Недостаточно. Адель записалась в салон на завтра. Женя не спала до полуночи – представляла, как это будет выглядеть. И улыбалась в темноту. Новый цвет оказался шокирующим даже для Адель. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя: тёмные корни, платиновая длина, волосы стали жёстче и непослушнее. Маллет теперь выглядел иначе – белый, торчащий во все стороны, как одуванчик. – Ну как? – спросила она, открывая дверь палаты. Женя сидела на кровати, поджав ноги. Увидела Адель и замерла. Потом медленно улыбнулась – той улыбкой, которая делала её лицо неземным. – Ты похожа на ангела, которого перекрасили в рок-звезду. – Это комплимент? – Лучший из возможных. Адель подошла к зеркалу, висевшему на двери шкафа, и покрутилась. – Мне нравится. Чувствую себя... новой. Как будто старая Адель осталась где-то там, с тёмными волосами и голубой линзой. А эта – может всё. – Что, например? – спросила Женя. – Например, – Адель повернулась к ней, – поцеловать тебя, даже если медсестра сейчас войдёт. И она поцеловала. Коротко, дерзко, с привкусом лака для волос. Медсестра, к счастью, не вошла. На следующей неделе Адель пришла с розовыми кончиками. Ещё через неделю – с синими. Потом – с фиолетовыми и зелёными одновременно, что выглядело как психоделический кошмар, но Женя сказала: – Это моя любимая версия. – У тебя их уже много, – засмеялась Адель. – Каждая лучше предыдущей. Женя смотрела на неё и думала о своём. О том, что волосы – это всего лишь волосы. Что жизнь – это не то, как ты выглядишь, а то, как ты чувствуешь. И что Адель права: нужно делать жизнь яркой. Прямо сейчас. Не откладывая. Она начала планировать. В больнице было скучно. Очень скучно. Женя пересмотрела все сериалы, перечитала все книги, которые принесла Адель, и даже начала решать судоку – что было признаком полного отчаяния. Ей хотелось сделать что-то радикальное. Что-то, что напомнит ей: она жива. Она может выбирать. Она может болеть, но она не труп. Она вспомнила про пирсинг. У неё уже были проколоты язык, губа, мочки. Но хотелось ещё. Бровь. Давно хотела, но всё откладывала – то денег жалко, то времени, то мать сказала бы, что это «неприлично для девушки из приличной семьи». Теперь мать сидела в коридоре и не смела ничего говорить. Теперь было время. Проблема была в том, что в больницу нельзя было пригласить мастера. Но Женю это не остановило. Она нашла иглу. Не новую, не стерильную из упаковки – а старую, которая валялась в шкафчике для рукоделия, предыдущая пациентка, видимо, вышивала. Игла была толстая, кривая, с пятнышками коррозии. – Это безумие, – сказала Адель, когда Женя продемонстрировала ей находку. – Это гениально, – возразила Женя. – Ты подхватишь заражение. – Я уже подхватила рак. Что мне сделается? Адель хотела возразить, но закрыла рот. В этой логике был свой, жутковатый смысл. – Ты хотя бы обработай её, – сдалась Адель. – Спиртом. И над огнём подержи. – Ты будешь ассистировать? – Я буду держать тебя за руку, чтобы ты не выколола себе глаз. Они подготовились как могли. Женя прокалила иглу зажигалкой, протёрла спиртом. Зеркало поставила на тумбочку. Села на кровать, глубоко вздохнула. – Ты уверена? – в последний раз спросила Адель. – Да похуй, – ответила Женя. Она приставила иглу к брови – чуть выше внешнего края, туда, где кожа тоньше. Посмотрела на себя в зеркало. Улыбнулась. – За жизнь, – сказала она. И нажала. Игла вошла в кожу с противным хрустом. Женя охнула, но не отстранилась. Она прокрутила иглу, расширяя отверстие, и слёзы выступили на глазах – от боли, от адреналина, от какой-то дикой, первобытной радости. – Ты идиотка, – прошептала Адель, сжимая её руку. – Господи, ты идиотка. – Знаю, – выдохнула Женя. Она протолкнула иглу до конца – так, что остриё показалось с другой стороны. Потом осторожно вставила сережку – маленький серебряный шарик, который Адель купила ей на прошлый день рождения и который Женя носила в ухе, а сейчас сняла и простерилизовала. Всё. Пирсинг был на месте. Кровь тонкой струйкой потекла по брови, смешиваясь со слезами. Женя вытерла её салфеткой и посмотрела в зеркало. Бровь покраснела, опухла, вокруг сережки запеклась кровь. Это было страшно, нелепо, нестерильно – и прекрасно. – Я сделала это, – сказала Женя. – Я жива. Адель смотрела на неё – на окровавленную, заплаканную, безумную, и чувствовала, как сердце разрывается от любви. – Ты безумная, – сказала она. – Но я тебя обожаю. Она поцеловала Женю в щёку, потом в лоб, потом в кончик носа, стараясь не задеть свежий прокол. – Теперь ты, – сказала Женя, когда успокоилась. – Что – я? – Ты тоже должна. Для симметрии. – Я не хочу пирсинг иглой из шкафчика. – Тогда губу. Или бровь. Выберешь сама. Но мы должны быть командой. Ты – с разноцветными волосами, я – с новой дыркой в лице. Мы – восстание. Адель колебалась ровно три секунды. – Ладно. Но только если достанем нормальную иглу. Они достали. На этот раз Женя проследила за стерильностью – попросила у медсестры одноразовый скарификатор из процедурной, сказала, что для поделки. Медсестра удивилась, но дала. Адель выбрала бровь – левую, чтобы было не симметрично, а как-то по-своему. Села перед зеркалом, взяла иглу. Руки дрожали. – Я боюсь, – призналась она. – Я тоже боялась, – сказала Женя. – Но это того стоит. Давай, я буду держать тебя. Она взяла Адель за руку, и Адель сделала первый прокол. Больно – чёрт, как больно, – но она не вскрикнула. Только закусила губу и протолкнула иглу дальше. Сережка вошла на удивление легко. Адель посмотрела в зеркало – и улыбнулась сквозь слёзы. Адель засмеялась – не веря, что это происходит. И они сделали это вместе. Адель проколола губу о – чуть ниже, чем у Жени, слева. Снова боль, снова кровь, снова слёзы. Но когда сережка встала на место, она почувствовала странное облегчение. Как будто вместе с проколом вышло что-то, что долго сидело внутри. Страх? Сомнение? Жалость к себе? – Смотри, – сказала Женя, поворачивая её лицо к зеркалу. Адель увидела их отражения: две девушки с разноцветными волосами, розово-сине-зелёными у Адель, лысыми в бандане у Жени, с пирсингом, опухшими бровями и губами, запёкшейся кровью. Они выглядели как участницы панк-группы после драки. – Мы красивые, – сказала Адель. – Мы – восстание, – повторила Женя. – Против чего? – Против всего. Против болезни. Против серости. Против правил. Против того, что говорят «нельзя». Они стояли обнявшись у зеркала, двери палаты были закрыты, за окнами опускался вечер. Медсестра заглянула через час – и охнула. – Что вы с собой сделали?! – Сделали себя собой, – ответила Женя. Медсестра покачала головой, но промолчала. Она уже привыкла к этим двоим - странным, громким, невозможным. Они нарушали все правила больницы, но при этом Женя начала поправляться. Немного, но начала. И кто знает – может быть, разноцветные волосы и пирсинг были лучшим лекарством. Ночью, когда больница затихла, Адель лежала на раскладушке рядом с Жениной кроватью. Светила луна, и в её свете металлические шарики в бровях и губах блестели как звёзды. – Спишь? – шёпотом спросила Женя. – Нет. Слишком больно. – У меня тоже болит. Но знаешь что? – Что? – Я чувствую себя живой. По-настоящему. Адель повернулась на бок, глядя на Женю. Та улыбалась в темноте. – Я тоже, – сказала Адель. – Спасибо тебе. – За что? – За то что ты есть. За то что ты безумная. За то что ты решила проколоть бровь ржавой иглой. За то что я теперь хожу с пирсингом и разноцветной головой. За то что жизнь... стала яркой. – Это ты сделала её яркой, – ответила Женя. – Ты и твои кофты. И твои волосы. И твоя дурацкая голубая линза, которую ты больше не носишь. – Потому что ты видишь меня и без неё. – Вижу. Они замолчали. Луна плыла по потолку. Где-то за стеной тихо работала аппаратура, капали капельницы, спали другие пациенты. А в этой палате двое перекрашенных, проколотых, поломанных, но несломленных девушек держались за руки и не боялись утра. – Как думаешь, – сказала Женя, – что скажет твоя мама про пирсинг? – Скажет, что я сошла с ума. – А ты? – Скажу, что я счастлива. И это была правда..