Дитя проклятой крови

Она проснулась за два часа до рассвета. Не от шума. Не от холода. Просто что-то щёлкнуло внутри — как будто сломался последний позвонок сна, и тело поняло, что дальше лежать бесполезно. В комнате, как всегда, пахло сыростью и старыми обоями. Еле заметная луна застряла в оконном проёме, подсвечивая пыль на подоконнике. За стенкой, через тонкую перегородку из досок, кто-то кашлял. Миссис Кроу? Или тот мужчина, который часто приходит к ней занять деньги и переночевать? Она слышала. Она всегда слышала слишком много для своего возраста. Ей это было необходимо, чтобы выжить, чтобы узнать, когда нужно вовремя уйти из дома, когда нужно сбегать в магазин за сигаретами или спрятаться под кроватью. Девочка привстала с кровати — скрип пружин показался ей, как всегда, оглушительным и пугающим. Ночью она старалась сразу принять удобное положение, чтобы не приходилось ворочаться, издавая скрипучие звуки, ведь они часто будили маму, из-за чего та раздражалась и кричала. Она опустила ноги на пол — холодный воздух неприятно кольнул ступни, но, немного поёжившись, девочка всё-таки скинула с себя нагретое одеяло и на цыпочках добежала до стула, навешанного одеждой. Выбирать не приходилось. Она быстро запрыгнула в огромные, явно на три размера больше спортивные штаны и, натянув старый мамин свитер, медленно вышла в коридор. Она старалась идти как можно медленнее, следя за каждой половицей, чтобы та, не дай бог, пронзительно не скрипнула. Подойдя к ветхой лестнице вниз, она заметила включённый внизу свет. «Мама опять уснула на диване», — подумала она, понимая, что опять получит выговор за то, что снова разбудила её громыханием посуды. Ещё тише прежнего она спустилась с лестницы и обогнула гостиную через задний коридор. Немного собравшись, она всё же налила в чайник воды и поставила на плиту. — Эшлин, ты опять гремишь посудой! — её сонный голос прозвучал так резко, что девочка дёрнулась, чуть не выронив спички. — Прости. Тебе нужно выходить через час, — Эшлин пролепетала полушепотом, продолжая зажигать газовую плиту. — Ещё поуказывай мне тут. — Мать снова уснула. Зажмурившись, Эшлин продолжила начатое и уже намазывала на засохший кусок хлеба джем, как тут послышался нарастающий визг вскипевшего чайника. Уронив обратно на тарелку хлеб, она подбежала к чайнику и постаралась как можно быстрее его снять с плиты, как послышались быстрые шаги в её сторону. Мать подбежала к ней и толкнула в спину, из-за чего ладонь Эшлин влепилась в чайник и обожглась. — Что я тебе говорила?! — она кричала, снова. — Я работаю семнадцать часов в сутки! А ты не можешь тихо приготовить мне завтрак?! — голос уже перестал быть сонным и принял свой обычный хрипящий звон. Из её рта, как всегда, пахло алкоголем и сигаретами. Вечером она работала в баре, где и напивалась, а когда возвращалась домой, заваливалась в одежде на диван и курила дешёвые, вонючие сигареты с ментолом. — Прости… — это слово Эшлин произносила чаще, чем любое другое. Мать раздражённо цокнула и упала на стул возле круглого столика. — Неси, что сделала, я голодная. — Женщина достала скомканную пачку и закурила последнюю сигарету. Девочка поставила на стол тарелку с хлебом и кружку растворимого кофе. — Молоко где? — прошипела мама, втянув сигаретный дым. — Кончилось вчера, прости, я не успела сходить в магазин… — И чем же ты была занята весь день? Опять свои каракули черкала? — женщина принялась жевать кусок хлеба. — Н-нет, я убиралась на чердаке. — Эшлин и правда прибралась там, но только лишь для того, чтобы найти новое место, где можно будет хранить свои рисунки, которые мать так не любила. — Значит, пойдёшь сегодня в магазин и купишь другие сигареты. Эти на вкус как пыль с дороги. «И как сигареты могут быть на вкус лучше, чем пыль с дороги?» — подумала Эшлин и принялась собирать посуду со стола. Хлопнула входная дверь, и мать ушла, как обычно накидав ещё больше дел по дому, ведь «летние каникулы только для тех, кому заняться нечем», и поэтому мать всегда находила, чем занять её, будь то мойка окон или чистка щёткой плитки во дворе дома. Эшлин всегда всё выполняла. Она никогда не жаловалась и не протестовала, иногда только плакала перед матерью вечером от бессилия, но та лишь толкала её в шкаф и закрывала на замок, чтобы не мешала смотреть телевизор. И даже когда всхлипы затихали, её могли просто забыть там на ночь, а утром выпустить и накричать за то, что та не приготовила матери завтрак перед работой. Сегодня задания были до абсурда бессмысленными: помыть черепицу козырька над крыльцом, постирать и так чистую зимнюю обувь, приготовить ужин и, конечно же, сходить в магазин. Дождавшись, когда стукнет 8 утра, девочка поспешила на улицу, заранее составив список нужных продуктов. Деньги она взяла, как обычно, из общей копилки на тумбе у кухни — просить деньги лично у мамы ей было запрещено. Эшлин ненавидела район, в котором жила. Баркинг — один из самых неблагополучных и грязных районов Лондона, на улицах которого можно было повстречать бездомных и карманников. Неподалёку от её дома был парк у реки, где девочка часто любила проводить время, пока её укромное место под ивой не заняла шайка подростков, любившая покурить после школы. Выйдя из дома, в нос ударил резкий запах мусора. — Миссис Кроу опять забыла выставить мусорные баки, чтобы их забрали… — пробубнила она, задерживая дыхание и морщась. Эшлин натянула ворот свитера на нос и принялась выкатывать мусорные баки соседки. — О боже! Я опять забыла их выставить! — раздался голос пожилой женщины. Миссис Кроу выбежала из дома в запахнутом халате и с взъерошенными после бигуди волосами. — Доброе утро, миссис Кроу. Не волнуйтесь, я уберу их. — Эшлин часто приходилось помогать соседке: её об этом просила мать, ведь эта женщина лет семидесяти была её единственной подругой. Однако, так же как и мать, соседка относилась к девочке как к бесплатной рабочей силе. Но Эшлин нравилось работать дома у миссис Кроу. В доме женщины всегда было на что посмотреть: старые фотографии, коллекция фарфоровых статуэток, которую строго-настрого девочке было запрещено трогать, изобилие ваз и картин, возле которых Эшлин могла стоять часами, изучая каждый мазок. — Ох, милочка, как всегда выручаешь! Жалко, что вчера не напомнила, машина приедет только к вечеру. — Миссис Кроу мило улыбнулась и подошла поближе для продолжения диалога. — Ах, ты как всегда растрёпанная. Не хочешь зайти ко мне на неделе и опять подстричься? Тебе так шла та стрижка! Скоро ведь начало нового учебного года? — старушка принялась прилизывать волнистые волосы Эшлин. Она всё ещё помнила, как год назад миссис Кроу подстригла её под мальчика, после того как девочка пришла домой с подпаленными на концах волосами. Старушка вызвалась её подстричь, говоря, что укротит покороче, чтобы в следующий раз Эшлин уж точно «случайно» не подожгла их. После этого над бедной девочкой стали издеваться не только одноклассники, но и вся школа. И даже учителя в шутку делали вид, что путают её с мальчишкой в юбке. — Нет, нет, спасибо, я решила, что буду собирать волосы в причёску. — Эшлин нервно улыбаясь смотрела на старушку, старательно разглаживающую детские волосы, при этом смачивая кончики пальцев слюной. — Ох, твоя мама мне ведь рассказала о школе, в которую ты будешь теперь ходить! Пансионат для девочек? Ах, как же это прекрасно! Вас наверняка будут содержать в строгости и порядке, как и подобает! Знаешь, я ведь тоже в таком училась, и это было прекрасно. Что может быть лучше дисциплины? Эшлин неделю назад исполнилось одиннадцать лет, и мать записала её в школу для девочек при церкви. Конечно же, саму её никто никогда не спрашивал. Ей даже показалось, что мама выбрала самый отдалённый от дома пансионат, чтобы на выходные ей не приходилось забирать её домой. И это была правда. Девочка до ужаса боялась наступления осени: ведь с началом учёбы в новом месте её наверняка ждут проблемы ещё похуже. Мало того что ей плохо давалась учёба, так ещё и компания одноклассников вечно издевалась над ней. Для Эшлин стало обыденным находить у себя в рюкзаке помои со школьной столовой, быть облитой водой из ведра для тряпок. Иногда её подкарауливали возле кладовой и закрывали там на весь день, а потом мать Эшлин получала жалобные письма от учителей за прогулы, за что всегда наказывала девочку. Наконец закончив разговор с миссис Кроу договорённостью о том, что девочка придёт к ней завтра утром и приберётся, Эшлин продолжила путь до магазина. Этим утром на улицах Баркинга было удивительно тихо и умиротворённо. Ветра не было, птицы не щебетали, и Эшлин слышала своё собственное дыхание. От этого ей стало не по себе. Появилось странное ощущение перемен, словно в её никчёмной жизни что-то должно поменяться, но с чего бы? Девочка и раньше задумывалась о том, что живёт не так, как остальные. Мать её ненавидела, одноклассники издевались, да и друзей у неё вовсе не было. В то время как её одногодки всегда проводили время с друзьями, ходили в игровые центры и развлекались. Однако их семьи ничем не были лучше семьи Эшлин. Большая часть детей в её школе — из неблагополучных семей. Из-за этого они были куда более жестоки, чем обычные дети, и, как правило, выплёскивали свою злость на таких слабых и зажатых людей, как Эшлин. Она не жаловалась своей матери, но всё же, когда та замечала уже явные синяки на худощавых ногах и руках, женщина лишь корчила гримасу отвращения на своём лице и кидала девочке просроченную мазь от синяков, прося не нарываться на проблемы. Конечно же, Эшлин никогда не нарывалась на проблемы — ей это было ни к чему. Она знала, что с ней могут сделать за слово, сказанное в собственную защиту, и даже за случайный зрительный контакт. Но однажды девочка нечаянно всё-таки защитила себя, сама того не понимая. В четвёртом классе, когда ученики постарше снова решили на ней отыграться, её подкараулили по дороге домой и затащили в переулок, где, придавливая ногами к грязному асфальту, обмазывали её чернилами, взятыми из разорванного рюкзака девочки. Эшлин, как обычно, закрыла глаза и плакала от унижения, пока не увидела, как группа обидчиков, прижав её посильнее к асфальту, принялась поджигать ей волосы зажигалкой. Всегда взъерошенные с рыжим отливом волосы девочки почти полностью вспыхнули огнём. Эшлин истошно закричала от страха быть заживо сожжённой, в панике она пыталась высвободиться от плотно придавливающих её к земле ног. Как вдруг над ухом что-то громко хрустнуло один раз, потом второй и третий. Она наконец-то смогла соскочить на колени и смахнуть огонь с волос голыми руками, и только потом услышала крики шести голосов. Это кричали её обидчики. Двое из них лежали на асфальте с вывернутыми в неестественном положении ногами. После этого её стали обходить стороной, но Эшлин не понимала почему: ведь это не она сломала им ноги? Конечно нет — девочка была прижата к земле, да и сил на такое у неё не было. Люди вокруг неё часто калечились. Может, из-за того, что были неуклюжие, или может, потому что с Эшлин было что-то не так? Об этом часто говорила её мама, ежедневно обвиняя во всех бедах, даже в самых абсурдных. «Вот зачем ты сегодня стояла возле меня у метро?! Из-за тебя у меня украли в толпе кошелёк!» «Кто тебя просил сегодня выходить из дома? На перекрёстке случилась авария! Погибли два человека! Ты вообще соображаешь, что делаешь?» «Что ты приперлась ко мне на работу сегодня? Из-за тебя мне задержали зарплату! Дьявольское отродье!» Сначала Эшлин не верила словам мамы — как она может одним своим присутствием приносить неудачу? Это же невозможно! Пока однажды мать, вернувшись с работы в очень плохом расположении духа, не стала избивать её. И когда девочка уже сидела, зажавшись в угол кухни, разъярённая мать начала бросать в неё разные предметы со стола. Стакан разбился на пол, порезав ступни. Тарелка влетела в стену рядом с ней, оставив порез на плече. А крышка от сковородки попала ей прямо в затылок. Но вдруг мать схватила что-то длинное и острое. Не раздумывая ни секунды, метнула прямо в Эшлин. Это был кухонный нож. Девочка зажмурилась — и раздался душераздирающий крик. Кричала мама. Она держалась за свой левый глаз и каталась по полу, истошно вопя. Нож, предназначавшийся Эшлин, глубоко влетел женщине в глаз. Кровь стекала по её рукам и одежде, капая на пол. Было непонятно, как такое могло произойти. Нож отразился от чего-то? Девочка не заметила, что поймала его и кинула в ответ? Бред. После того случая мать уехала в больницу и не возвращалась домой ещё месяц. Но когда появилась с перевязанным наполовину лицом, обходила Эшлин стороной и не смотрела. Вечерами девочка слышала, как она плачет и молится Богу. Она просила, чтобы он убил её дьявольское чадо, чтобы избавил её от мук. Значит, всё-таки она и правда дьявольское отродье, никому не нужное, приносящее лишь боль. Значит, ей всё же стоит умереть, раз уж её жизнь не приносит радость никому, даже самой себе. Это ведь справедливо? Дьявол даровал ей жизнь, но почему тогда бог не заберёт её? Она же делает зло и копит его в себе. Жалкая жизнь не даёт надежд на перемены, лишь скорбное отчаяние, вечно стоящее за спиной. Но сегодня что-то изменилось. Эшлин шла по улице медленно, вдыхая холодный, колючий воздух. Это лето выдалось и так холоднее обычного. Но сегодня было холоднее, чем в ноябре, туман гуще, чем в лесу, а утреннее небо темнее ночного. Однако, несмотря на это, девочке было тепло в одном лишь свитере. Руки приятно обдавало теплом, а на щеках был здоровый румянец — словно кровь стала циркулировать быстрее, чем обычно. А в сердце трепетало странное, неведомое ранее чувство, будто что-то вот-вот случится и вся её жизнь изменится. Будто бы кто-то приедет и заберёт её от ужаса жизни с матерью в нищете, от жестоких одноклассников и кричащих учителей. Только вот она никому не нужна. Отца она никогда не видела, только слышала о нём из уст матери. «Ты даже не представляешь, каким чудовищем был твой отец, и ты вся в него». Эшлин не представляла, что такое сотворил её отец, что поселил столько ненависти в сердце мамы. И, к несчастью, по словам матери, девочка сильно на него походила внешне, из-за чего Эшлин ни разу в жизни не чувствовала, чтобы во взгляде, которым мать смотрела на неё, промелькнула хоть капелька любви матери к родному ребёнку. В их семье была ещё двоюродная сестра матери Хельга Бретхэм, которую она видела лишь один раз в жизни. Но ей она тем более не нужна — у Хельги было около шести детей и ещё где-то столько же кошек. И как она только находит время, чтобы следить за всеми? Наконец Эшлин стояла около маленького магазина, увешанного большим количеством старых вывесок и рекламы. Скрипнув старой дверью, она зашла внутрь. Там, как всегда, пахло индийскими специями и пылью. За кассой сегодня сидел мистер Барнс, старик с мрачным видом, на носу которого всегда были кривые тоненькие очки с медной оправой. «Значит, выпросить сигареты для мамы будет не так просто», — разочарованно подумала Эшлин, ведь он никогда не продавал ей сигареты для матери, хотя знал её. Мистер Барнс знал, что девочке влетит, если она придёт домой без нужных матери сигарет, и её отправят обратно. Но старик всегда стоял на своём. Непонятно было зачем, ведь другой кассир всегда ей продаёт. Эшлин прошлась по залу, собрав все нужные продукты. — Здравствуйте, мистер Барнс. — Девочка поставила продукты на кассу. — Даже не пытайся снова выпрашивать, я не продам. — Покосился на неё старик. — Пожалуйста, мама очень просила, вы ведь знаете. — Упрямая мелочь, я же тебе на прошлой неделе сказал, что не продам. — Старик прошипел ей в лицо, почти вплотную приблизившись. Девочку обдало ужасным запахом начищенных зубов и алкоголя. Эшлин открыла рот, чтобы начать просить ещё, но мистер Барнс уже пробил все продукты и ждал, когда она заплатит. — Восемьдесят пять пенсов, плати. — Старик снова прошипел, и девочка вывалила горсть монет из кармана штанов. — Не хватает. — Пересчитав, он поднял на неё взгляд. — Запишите, пожалуйста, на счёт миссис Гринголд. — Смущённо протараторила она. Время близилось к вечеру, и Эшлин, переделав все заданные дела, сидела на кухне, допивая стакан молока, которое опять взяла в магазине в долг. «Надеюсь, мама не сильно будет ругать, когда узнает о счёте в магазине мистера Барнса…» — подумала она и принялась набирать в ведро воды, чтобы приняться за уборку. Ей предстояло помыть окна на чердаке. Собрав всё необходимое, она вытянула складную лестницу и вскарабкалась наверх, чуть не уронив ведро с водой на себя. На чердаке было очень мало места, но благодаря своему невысокому росту, свойственному ребёнку одиннадцати лет, она стояла прямо, не пригибаясь. Единственное на чердаке окно всё было в разводах от дождя и уличной пыли, с огромным количеством паутины. Пауки в принципе вечно крутились вокруг неё. За день она могла вытащить двоих из волос, ещё три оказывались у неё в карманах куртки. И окна. Окна их дома были всегда устелены шторами из паутины. Миссис Кроу говорила, что это из-за подземного паучьего гнезда, спрятанного возле дома. Но мама всегда говорила, что это Эшлин призывает их ей назло. Открыв окно, девочка принялась наматывать лоскуты грязной паутины на старое полотенце. Она кривилась, замечая в паутине дохлых мух и куски уличного мусора. Но самих пауков она не боялась. Иногда они казались ей мерзкими, но только если начинали ползать у неё по постели. Как и сейчас: один из хозяев паутины выбежал к Эшлин на руку и стал забираться по рукаву выше. Девочка смахнула его и продолжила уборку. Как вдруг на её руке показался ещё один, и ещё один… И тут она поняла, что пауки выползают с наружной части стены. Отряхнувшись, Эшлин попыталась выглянуть наружу, чтобы рассмотреть. Она ожидала увидеть то самое гнездо, о котором говорила миссис Кроу. Но его там не оказалось. Она увидела целую дорожку из пауков, уходящую куда-то за дом. — Откуда вы все ползёте? — прошептала она. Выбежав из дома, она проследила путь пауков и поняла, что они идут с заднего двора, а конкретно с дерева. Это был большой старый дуб, накрывающий своими ветвями сразу три соседских дома. Эшлин подошла к нему вплотную и заметила, как большое количество пауков спускается с дерева маленькой чёрной струйкой. Принеся большую строительную лестницу, девочка залезла под ветви дерева, и там она услышала слабые хлопки крыльев. Подняв голову в поисках звука, Эшлин увидела большую белую сову, которая пыталась выбраться из крепко сковавшей её крылья паутины. Увиденное шокировало девочку так сильно, что она ещё минуту смотрела с открытым ртом на происходящее. Собравшись с мыслями, Эшлин перелезла с лестницы на толстую ветку дуба и, ухватившись рукой за другую, стала приближаться к сове. — Тише, тише, я сейчас… И как ты только умудрилась залезть в такую огромную паутину? — шептала девочка, протягивая руку сове. Она медленно стянула паутину с одного крыла совы и удивилась тому, что сова её совсем не боится, словно и правда понимает, что ей пытаются помочь. Эшлин стянула ещё одну горсть паутины и почти освободила бедную птицу, как вдруг нога дрогнула, и девочка потеряла опору. Схватившись за тонкую ветку, она отломила её и полетела вниз. Удар пришёлся не сильным, но нос был разбит, а на руках содрана кожа. Эшлин быстро соскочила, чтобы посмотреть, не упала ли сова. Но она её не увидела. На том месте виднелась лишь покачивавшаяся на ветру разорванная паутина. Девочка разочарованно осела на траву. — Эх, я надеялась тебя погладить… Никогда не гладила сов. Может, их перья на ощупь такие же, как и кошачья шерсть? Эшлин улыбнулась, как вдруг послышался знакомый хлопок крыльев, и ей на голову села та самая сова. Под её весом девочка немного прогнулась и ошарашенно попыталась снять птицу с головы, но внезапно ей на колени упал потрёпанный конверт. Девочка ошарашенно закатила глаза, чтобы рассмотреть сову. Почтовая сова? Для неё? Нет, это какая-то ошибка… Птица соскочила с рыжеватой головы и села прямо напротив девочки, уставившись ярко-жёлтыми глазами. — Ты носишь письма? Разве так ещё бывает? — Эшлин подняла письмо с земли, намереваясь узнать, кому оно предназначается. Может, соседям? Конверт из тяжёлого желтоватого пергамента был немного помятым и в земле, но всё же прочитать написанное было можно. «Мисс Э. М. Гринголд, дом 191, Фаншейф–авеню, Баркинг.» Нет, письмо и правда предназначалось ей. «Как такое может быть? Это же не какая-то рекламная рассылка?» — подумала Эшлин и перевернула конверт. На обратной стороне конверта красовалась красивая пурпурная восковая печать, на которой был изображён герб, состоящий из четырёх животных, а в середине красовалась буква «H».