Дитя проклятой крови

Ночь пахла водой и мокрыми камнями. Лодки ткнулись в берег глухим деревянным стуком, и десятки ног в новеньких ботинках ступили на мокрую землю. Где-то в темноте квакали лягушки, где-то недалеко от неё взбудораженно перешёптывались первокурсники, а впереди, над чёрными верхушками деревьев, горели окна — словно сотни золотых глаз, вглядывающихся в ночь. Эшлин выбралась на берег последней. Ноги дрожали, но не от холода — от того, что всё это было настоящим. Замок, озеро, звёзды, отражающиеся в воде. Она чувствовала под подошвами каменистую почву Хогвартса, вдыхала воздух, пахнущий хвоей и вековой историей. Тропа, вырубленная в скале, уводила вверх. Фонарь Хагрида прыгал впереди, отбрасывая огромные тени, и Эшлин казалось, что она идёт не по камням, а по нити, сплетённой из чужих судеб. Сколько первокурсников прошло здесь до неё? Сколько смотрело на эти же звёзды, замирало перед этими же воротами, боялось и надеялось? Ворота распахнулись с глухим вздохом, и каменный холл поглотил их. Здесь пахло древностью и праздником, сыростью подземелья и воском факелов. Эшлин перевела дух и улыбнулась. Страх всё ещё сидел внутри, но он был другим — не тем липким и холодным, что преследовал её на вокзале. Теперь он был похож на острую конфету: щипал язык, но её хотелось прожевать. Они поднялись по широкой каменной лестнице, и в конце коридора, перед массивными дубовыми дверьми, их встретила тишина. Хагрид первым заметил фигуру, ожидавшую их у дверей. Он остановился, поправил своё огромное пальто и прочистил горло. — Привёл, профессор, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на гордость. — Всех до одного. Никого не потеряли по дороге, хотя один мальчик чуть не свалился в озеро. — Благодарю вас, Хагрид, — голос женщины был сухим, как старый пергамент, но в нём слышалось уважение. — Я позабочусь о них дальше. Великан кивнул, отсалютовал первокурсникам своей огромной рукой и скрылся в темноте коридора, откуда они только что пришли. Его шаги гулко отдавались в каменных сводах и постепенно затихали. Эшлин подняла глаза. Перед ними стояла высокая женщина в изумрудной мантии. Чёрные волосы были стянуты сзади в тугой пучок, тонкие губы сжаты в строгую линию, а взгляд — острый, цепкий — скользил по лицам первокурсников, считая, оценивая, запоминая. В руке она держала небольшой свиток пергамента. — Добро пожаловать в Хогвартс, — произнесла она, и её голос разнёсся по тихому коридору, не громкий, но такой, что его нельзя было не услышать. — Я профессор Макгонагалл, заместитель директора и декан факультета Гриффиндор. Через несколько минут вы войдёте в Большой зал, где вас ожидает церемония распределения по факультетам. Она сделала паузу, обводя их взглядом, и Эшлин показалось, что на мгновение этот взгляд задержался на ней. — Вы будете жить, учиться и проводить время вместе со своими сокурсниками, — продолжала Макгонагалл. — Ваши достижения будут приносить очки вашему факультету, а нарушение правил — их отнимать. Поэтому я советую вам вести себя благоразумно. Она замолчала, давая время словам осесть. Кто-то сглотнул, кто-то переступил с ноги на ногу. Невилл забормотал что-то себе под нос, а Гермиона, кажется, перестала дышать. — Процедура распределения не займёт много времени, — добавила Макгонагалл уже чуть мягче. Она снова оглядела присутствующих. — За мной, — коротко сказала она, и дубовые двери сами собой отворились. Зал открылся перед ними внезапно — как книга, которую резко распахнули на середине. Свет хлынул навстречу, тёплый и живой, сотни свечей парили в воздухе, отражаясь в серебре тарелок и блестящих глазах старшекурсников. Четыре длинных стола тянулись вдоль зала, и над ними, на самом верху, мерцало чёрное бархатное небо, усыпанное парящими под тёмным потолком свечами. Эшлин на мгновение ослепла, не в силах отвести от потолка взгляд. — Не останавливайтесь, — раздался голос Макгонагалл, и они послушно двинулись вперёд, узкой рекой вливаясь в огромное пространство зала. Сотни глаз смотрели на них — одни любопытно, другие равнодушно, третьи с лёгкой насмешкой. Эшлин чувствовала на себе эти взгляды и старалась смотреть прямо перед собой, на возвышение в конце зала, где за отдельным длинным столом, лицом к ученикам, сидели преподаватели. Их было много — разные лица, разные возраста, разные мантии. В центре, на золотом троноподобном кресле, восседал старый волшебник с длинной серебряной бородой, достававшей до самого пояса. На нём были сияющие звёздами мантия и остроконечная шляпа, слегка съехавшая набок. Он смотрел на первокурсников с мягкой, чуть лукавой улыбкой, и его полумесяцевые очки поблёскивали в свете свечей. Это был Альбус Дамблдор, директор — Эшлин узнала его по фотографии в учебнике «Истории Хогвартса». Он не выглядел грозным или неприступным. Наоборот, в нём чувствовалась такая глубокая, спокойная доброта, что Эшлин на секунду стало легче. Рядом с ним, едва возвышаясь над столом, сидел крошечный профессор с седыми всклокоченными волосами и острой бородкой. Чтобы лучше видеть происходящее, он подложил под себя стопку подушек и то и дело поправлял съезжающие очки. В отличие от многих других, он был немного взволнован — его маленькие руки дрожали от нетерпения, а сам он то приподнимался на своём импровизированном сиденье, то снова опускался, словно не мог усидеть на месте. Чуть дальше сидела пышноволосая ведьма в коричневой мантии, залатанной на локтях. Её лицо было красноватым и широким, а руки — крепкими, с коротко остриженными ногтями, в которые, казалось, навсегда въелась земля. Она сидела и улыбалась первокурсникам доброй, приветливой улыбкой. На самом краю стола, ближе к стене, сидел молодой профессор в лиловой чалме, замотанной вокруг головы. Он был тощим и постоянно ёжился, словно замёрз. Его взгляд бегал по залу испуганно и беспокойно, и когда он встречался глазами с первокурсниками, то тут же отводил их, начиная нервно теребить край мантии. Но один из них заставил Эшлин замереть. Он сидел почти в конце стола, ближе к стене, словно пытаясь слиться с собственной тенью, и казалось, что от него исходил холод. Чёрные волосы, едва достающие до плеч, тонкими прядями падали на бледное лицо, длинный крючковатый нос придавал ему сходство с огромной хищной птицей, а глаза — чёрные, пронзительные, неподвижные — смотрели на первокурсников с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем презрение. Он выглядел моложе остальных. Его чёрное одеяние было застегнуто на все пуговицы до самого горла, оставляя лишь тонкую белую полоску воротника рубашки. И казалось, даже воздух вокруг него сгущался, становился тяжелее. Эшлин поёжилась и отвела взгляд, но внутренний холод остался. «Кто это? — подумала она. — И почему он смотрит так, будто мы уже что-то нарушили?» — Это профессор Снейп, — прошептал ей на ухо Невилл, заметив её взгляд. Голос его дрожал. — Он преподаёт зелья. И он декан факультета Слизерин. Мой кузен говорит… что он пугает даже старшекурсников. Эшлин сглотнула. — Сейчас она запоёт, — раздалось от кого-то с другой стороны, и Эшлин перевела взгляд на табурет впереди, где ждала потрёпанная, морщинистая шляпа. Шляпа шевельнулась. И запела. На её морщинистом «лице» — там, где должны были быть глаза, — разверзлась тёмная складка, и по залу разнёсся голос — старый, скрипучий, но удивительно живой. «Давным-давно, в седом году, Четыре колдуна, Собравшись вместе, не сочли Владыками двора…» Голос Шляпы то взлетал вверх, то опускался, и она раскачивалась на табурете в такт собственной музыке. Эшлин слушала, затаив дыхание. Песня рассказывала о четырёх основателях Хогвартса — Гриффиндоре, Слизерине, Когтевране и Пуффендуе, о том, как они выбирали учеников, и о том, как Шляпа оказалась здесь, чтобы продолжать их дело. «Так наденьте меня, не бойтесь, Меня не мучает злоба, Я не кусаюсь, не кусаюсь И не боюсь сугроба!» Закончив, Шляпа отвесила низкий поклон — насколько позволяла её морщинистая ткань — и замерла, довольная собой. По залу прокатился тихий смешок, а потом раздался гул аплодисментов. Кто-то из старшекурсников смеялся, кто-то хлопал в ладоши. Но больше всего смеялись и хлопали сами первокурсники — те, кто стоял рядом с Эшлин. Девочка с косичками, которую она заметила ещё в лодке, подпрыгивала и восторженно что-то кричала. Мальчик рядом с ней откровенно фыркнул и зашептал что-то своему соседу. Кто-то прыснул в кулак, кто-то закашлялся, чтобы скрыть улыбку. Даже Невилл, который до этого трясся как осиновый лист, улыбнулся краешком губ. Профессор Макгонагалл строго посмотрела на первокурсников, и смех мгновенно стих. Но искорки в глазах остались. — Когда я назову ваше имя, — сказала она, разворачивая длинный свиток пергамента, — вы подойдёте к табурету, наденете шляпу и сядете. И она скажет, на каком факультете начнётся ваша учёба. Она подняла голову и пронзила их своим орлиным взглядом. — Эббот, Ханна. Девочка с круглым румяным лицом отделилась от толпы, пошатываясь, и пошла к табурету. Села, надела Шляпу — та почти полностью накрыла её голову, — и на секунду в зале воцарилась тишина. — ПУФФЕНДУЙ! — крикнула Шляпа. Стол, укутанный в жёлто-чёрные цвета, взорвался аплодисментами. Ханна с облегчённой улыбкой соскочила с табурета и побежала к своим новым сокурсникам. — Бонс, Сьюзен! — прочла Макгонагалл. Эшлин слушала вполуха, пока шли имена. Уже четверть первокурсников прошли, но она стояла в середине толпы, и её имя пока не называли. Вдруг за спиной она услышала приглушённый шёпот. Две девочки — одна с длинной русой косой, другая с каштановыми кудряшками — переговаривались, склонив головы друг к другу. Их голоса дрожали. — Главное — не Слизерин, — прошептала русокосая. — Мои родители говорят, оттуда выходят тёмные волшебники. — А моя тётя работала в Министерстве, — ответила кудрявая, — и рассказывала, что почти все сотрудники с Слизерина — жуткие карьеристы. Они добиваются своего любой ценой. И близко к ним подходить не стоит. — Да, да. Так ещё и презирают не чистокровных! — возмущённо добавила другая. Эшлин нахмурилась. Она слышала название этого факультета — в книге о Хогвартсе мелькало, но без подробностей. А сейчас, когда девочки за её спиной говорили о нём таким тоном, становилось не по себе. Эшлин почувствовала, как холодок пробежал по спине. Слизерин звучал как приговор — факультет, где ценят не честность, а хитрость и жажду власти. Где презирают тех, кто родился в обычных семьях. Как она сама. «А если Шляпа отправит меня туда?» — подумала она, и сердце пропустило удар. Эшлин вспомнила об отце. В последнюю встречу с мамой она сказала, что он учился в Хогвартсе. А если он был на Слизерине? Он точно был там. Значит ли это, что Шляпа может определить её туда из-за родства с ним? — Думаю, нам просто повезёт, — вдруг сказала кудрявая, коснувшись её плеча. — Мы же не хотим туда. Шляпа слышит наши желания. Мне мама говорила. Эшлин обернулась и посмотрела на неё. Девочка улыбнулась — искренне, ободряюще, хотя в её глазах тоже плескался страх. — Я не хочу на Слизерин, — твёрдо сказала Эшлин самой себе. — Я не такая. И не стану такой. Она не озвучила полностью то, что было в её голове: она боялась не факультета. Она боялась быть как отец. — Тогда не попадёшь, — кивнула девочка и снова отвернулась. Эшлин повернулась обратно к столу, где очередной первокурсник садился на табурет. Она смотрела, как Шляпа колеблется над его головой, и думала. «Я не хочу туда. Я не хочу быть похожей на него». — Грейнджер, Гермиона! — разнеслось над залом. Гермиона, бледная, но решительная, сделала шаг вперёд. Она шла к табурету с таким видом, будто шла на экзамен, который выучила от корки до корки. Села, надела Шляпу — та съехала ей на глаза, — и на секунду в зале воцарилась тишина. — ГРИФФИНДОР! — выкрикнула Шляпа почти мгновенно. Эшлин радостно удивилась вместе с Гермионой. Та соскочила с табурета, чуть не запутавшись в мантии, и побежала к столу, укутанному в алые и золотые цвета. По пути она обернулась и послала Эшлин короткую, счастливую улыбку. — Браун, Лаванда! — объявила Макгонагалл. Лаванда, хихикая, подбежала к табурету, надела Шляпу, и через секунду та выкрикнула: — ГРИФФИНДОР! Девочка радостно побежала к столу, украшенному алыми и золотыми цветами. Эшлин проводила её взглядом и снова сосредоточилась на происходящем. Имена продолжали звучать одно за другим. Пуффендуй, Когтевран, Гриффиндор, Слизерин — Шляпа раздавала судьбы, не задумываясь. — Поттер, Гарри! — выкрикнула Макгонагалл, и по залу пробежал ропот. Эшлин увидела, как Гарри сделал шаг вперёд — и замер. Кто-то из старшекурсников вытянул шею, чтобы лучше разглядеть его. Кто-то зашептался, указывая пальцем. — Это тот самый Поттер? — прошелестело за спиной Эшлин. — Ну да, шрам видите? Гарри шёл к табурету, не поднимая головы. Он сел, и Шляпа упала на его глаза. Тишина стала такой плотной, что Эшлин слышала, как колотится её собственное сердце. Шляпа молчала. Секунда. Другая. Третья. Зал замер в ожидании. И Эшлин даже показалось, что Гарри разговаривает внутри Шляпы. — ГРИФФИНДОР! — наконец выкрикнула Шляпа, и стол, укутанный в алые цвета, взорвался самыми громкими аплодисментами. Гарри снял Шляпу — его лицо было бледным, но он улыбался. Он соскользнул с табурета и побежал к Гриффиндорскому столу, где его все встречали, хлопая по плечу и что-то крича. — Уизли, Рон! — объявила Макгонагалл. Рон, красный как его волосы, прошёл к табурету, поправляя вылезшую из-под джемпера рубашку, сел, надел Шляпу и тут же сорвал её, услышав: — ГРИФФИНДОР! — Да ладно, я же Уизли! — донеслось до Эшлин, когда он бежал к столу, где его встретили такие же рыжие близнецы громкими свистками. — Лонгботтом, Невилл! — прочла Макгонагалл. Невилл, который до этого стоял, вжав голову в плечи, словно хотел стать незаметнее, вздрогнул. Клетка с Тревором задрожала в его руках. Он сделал шаг — и споткнулся о собственную мантию. Кто-то в зале хихикнул. Эшлин подалась вперёд, чувствуя, как сердце сжимается от жалости. Невилл добрался до табурета, сел. Шляпа накрыла его голову, и зал замер. — ГРИФФИНДОР! — объявила Шляпа после долгой паузы. Невилл снял Шляпу дрожащими руками и, не веря своему счастью, побрёл к Гриффиндорскому столу. Гермиона похлопала его по плечу, и он выдавил робкую улыбку. — Малфой, Драко! — назвала следующее имя профессор Макгонагалл. Эшлин узнала его сразу — того самого мальчика с бледным лицом и каменным выражением, которого она заметила на платформе. Он не шёл — он шествовал к табурету, высоко подняв голову, и на его губах играла лёгкая, надменная улыбка. Шляпа коснулась его головы — и даже не задумалась. — СЛИЗЕРИН! Драко снял Шляпу, гордо улыбнулся и ликующе направился к столу в зелёно-серебряных цветах. Там его встретили аплодисментами — сдержанными, но уважительными. Эшлин почувствовала, как внутри шевельнулось неприятное, липкое чувство. «Слизерин. Тот самый факультет». Она перевела взгляд на преподавательский стол. Профессор Снейп — чёрный, мрачный, с масляными волосами — смотрел на Малфоя с выражением, очень похожим на гордость. Эшлин поёжилась. — Гринголд, Эшлин! — внезапно для девочки прочла Макгонагалл. Сердце пропустило удар. Эшлин сделала шаг вперёд, подталкиваемая теми двумя девочками. Она чувствовала, как ноги стали ватными, а ладони — ледяными. Девочка шла к табурету, и каждый шаг казался ей бесконечным. Сотни глаз смотрели на неё. Она слышала, как шепчутся за спиной старшекурсники, как кто-то зевнул, как звенит тишина в ожидании. Она села на табурет. Дерево было тёплым — нагретым от сотен других первокурсников, сидевших здесь до неё. Шляпа опустилась на её голову — тяжёлая, морщинистая, пахнущая древностью и пылью. На секунду Эшлин показалось, что она ослепла. А потом внутри неё раздался голос — не в ушах, а где-то глубоко, в самом нутре. — «Хм… как необычно», — сказала Шляпа. — «Смелость… да, она есть. И не только смелость. Ум, стремление. И жажда доказать… что-то кому-то. Или себе. Но есть и то, что прячется глубже… То, что внутри тебя с рождения». Эшлин не знала, отвечать или нет. Она просто сидела, вцепившись пальцами в край табурета, и чувствовала, как Шляпа копается в её мыслях, в её страхах, в её надеждах. — «Ты боишься Слизерина», — заметила Шляпа, и это был не вопрос. «Да, — подумала Эшлин. — Боюсь. Я не хочу туда». — «Почему? Потому что другие сказали, что это плохо? Или потому что ты ещё больше боишься своего отца?» Эшлин задумалась. В голове смешались голоса девочек за спиной, воспоминания о матери, кричавшей о её сходстве с отцом-монстром, взгляд профессора Снейпа — холодный, оценивающий, высокомерные взгляды за столом Слизерина. «Я не хочу быть там, где презирают маглорождённых, — твёрдо ответила она. — Я не хочу быть среди тех, кто смотрит свысока. И… я правда боюсь отца, я не хочу быть на него похожей… Пожалуйста». Шляпа замолчала. Тишина внутри головы Эшлин стала тяжёлой, как свинец. Она перестала дышать. — СЛИЗЕРИН! — выкрикнула Шляпа на весь зал. На секунду мир замер. Эшлин не могла поверить. Ей казалось, что ей послышалось, либо Шляпа неправильно её поняла. Она ведь просила… Она продолжала сидеть на табурете, словно надеясь, что Шляпа передумает. Но та больше ничего не говорила. Помогла ей только профессор Макгонагалл — сняла с неё Шляпу и подняла со стула, проводив до негромко аплодирующего зелёного стола. В голове Эшлин словно всё замерло — не было никаких мыслей. Лишь звон и слияние всех звуков воедино. Она поймала взгляды слизеринцев — они осматривали её с недоверием и холодом. Кто-то приподнял бровь, кто-то переглянулся с соседом, кто-то откровенно усмехнулся. Эшлин опустила глаза и побрела к свободному месту. Она села на край скамьи, рядом с мальчиком с бледным лицом и серебристыми волосами — тем самым, кого она заметила на платформе. Драко Малфой. Он взглянул на неё с лёгким любопытством, но ничего не сказал. Эшлин вцепилась пальцами в край скамьи и уставилась в тарелку. Профессор Макгонагалл продолжала называть имена. Шляпа пела свои вердикты — Пуффендуй, Гриффиндор, Когтевран, Слизерин. Эшлин не слышала их. Она сидела, чувствуя, как холод сочится отовсюду — от каменных стен, от взглядов соседей, от пустоты внутри. Наконец последнее имя прозвучало. Шляпа замолчала. Профессор Дамблдор поднялся на ноги. И зал затих. Он широко улыбнулся собравшимся, развёл руками и произнёс: — Добрый вечер, дамы и господа! Привидения и привидения-дамы! И особенно — наши новые ученики! Он обвёл взглядом столы, задержавшись на первокурсниках, которые смотрели на него во все глаза. — Я рад приветствовать вас всех в стенах Хогвартса. Для кого-то этот год станет первым, для кого-то — последним, но для каждого он станет особенным. Потому что каждый год в этой школе — это маленькое чудо. Чудо знаний, дружбы и… неожиданных открытий. Он помолчал, и в зале стало ещё тише. — Я хочу сказать вам всем — и тем, кто сидит здесь впервые, и тем, кто возвращается: вы здесь не случайно. Каждый из вас нашёл дорогу к этому замку, каждый переступил его порог. И это уже подвиг. Не бойтесь ошибаться, не бойтесь спрашивать, не бойтесь быть собой. Потому что именно здесь, в этих стенах, вы найдёте не только ответы на вопросы, но и самих себя. Он улыбнулся, и его глаза за стёклами очков сверкнули. — А теперь — ближе к делу. Зал затаил дыхание. — Никаких запрещённых заклинаний. Никаких прогулок по Запретному лесу. И, кхм, — он сделал паузу, понижая голос, — настоятельно рекомендую воздержаться от попыток проникнуть в коридор на третьем этаже с правой стороны, если вам не нравится мучительная смерть. По залу пробежал тревожный шепоток. Дамблдор, однако, снова улыбнулся — так, будто пошутил. — И последнее. Позвольте представить вам нашего нового профессора Защиты от тёмных искусств — профессора Квиринуса Квиррелла. Квиррелл поднялся из-за преподавательского стола. Он был молод, бледен и сильно заикался. Его лиловая чалма, повязанная вокруг головы, вызвала несколько удивлённых взглядов у учеников. — П-п-приятно п-познакомиться, — пролепетал он, покраснев, и быстро сел обратно. Дамблдор кивнул, обводя зал взглядом, и его голос снова стал торжественным: — А теперь — наслаждайтесь пиром! Он сел на своё место, и золотые тарелки перед учениками мгновенно наполнились едой. Зал взорвался восхищённым говором, звоном вилок и стуком чашек. Эшлин смотрела на пар, поднимающийся от жареной картошки, и не чувствовала голода. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — Что с тобой? — раздался голос рядом. Холодный, насмешливый. Она повернула голову. Драко Малфой смотрел на неё, приподняв одну бровь, и его тон был таким, будто он разговаривал с прислугой. — Чем ты недовольна? Небось хотела к этим уродцам в Гриффиндор? — усмехнулся он. — Думала, будешь дружить со всякими Поттерами и Уизли? Не вышло. Привыкай. Эшлин не ответила. Она перевела взгляд на другой конец зала — туда, где за столом в алых и золотых тонах сидели её недавние попутчики. Гермиона что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками. Невилл смущённо улыбался, слушая Рона, который, кажется, спорил с братьями. Гарри сидел между ними и смеялся — открыто, легко, так, как не смеялся в поезде. Они не смотрели в её сторону. Никто из них не смотрел. Словно забыли. Словно её никогда и не было. Эшлин почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не громко, не больно — скорее, как нить, которая была натянута весь этот долгий день, вдруг лопнула и повисла бесполезным концом. «Они меня не видят, — подумала она. — Им всё равно. Я больше не с ними». В груди разлилась тяжёлая, пустая горечь. Она долго смотрела, как Гермиона смеётся над чем-то, что сказал Рон, как Невилл постоянно обливается тыквенным соком, как Гарри поправляет очки и кивает своим соседям по столу. И понимала, что между ними и ею уже пролегла невидимая стена. Такая же прочная, как та, в которую она шагнула на вокзале. Такая же, которая стоит между ней и мамой. Она опустила глаза и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Быстро вытерла её рукавом, надеясь, что никто не заметил. Но кто-то заметил. Она подняла голову и наткнулась на взгляд с преподавательского стола. Профессор Снейп сидел неподвижно, как чёрная статуя, и смотрел прямо на неё. Или на Малфоя — Эшлин не могла разобрать. Но в его глазах — чёрных, пронзительных, холодных — было что-то, от чего по спине пробежали мурашки: какая-то странная, тяжёлая внимательность. Будто он изучал её, запоминал, складывал в свою внутреннюю карту. Эшлин быстро отвернулась и уставилась в тарелку. Еда больше не парила. Всё остыло. — Ешь, — бросил Малфой, небрежно пододвигая к ней тарелку с мясом. — Нечего сопли распускать. Ты теперь слизеринка. Учись держать лицо. Эшлин не притронулась к еде. Она сидела среди зелёного и серебряного, среди чужих, среди тех, кто смотрел на неё с недоверием, и чувствовала, как обида сменяется тоской, тоска — пустотой, а пустота — глухим, ровным отчаянием. Палочка в кармане мантии, словно почувствовав её боль, тихо отдала теплом — не ободряюще, как раньше, а утешительно. Эшлин прижала руку к карману, но ответить не могла. Она и сама не знала ответа. — Кстати, какая у тебя фамилия? — вновь спросил с усмешкой Малфой, и его бледные глаза в ожидании впились в Эшлин. — Гринголд, — впервые ответила она, всё ещё смотря безучастным взглядом в тарелку. Малфой расплылся в издевательской улыбке. — Ну да, я так и думал, магловское отродье. Эшлин до скрипа сжала край скамьи. — Нет, Крэбб, ты слышал? — донёсся до неё снова посмеивающийся голос Малфоя. — В последнее время слишком часто на Слизерин перепадают грязнокровки! Все стали поворачиваться на Эшлин, кто-то тыкал пальцем, а кто-то перешёптывался. * * * Банкет закончился, и зал наполнился шумом отодвигаемых скамеек. Старосты начали собирать первокурсников, выкрикивая названия факультетов. — Слизеринцы, за мной! — раздался холодный и громкий голос. Эшлин поднялась на ватных ногах и, не оглядываясь, побрела к выходу. Где-то за спиной, сквозь гул толпы, ей почудилось, что её зовут. «Эшлин! Эшлин!» — но, обернувшись, никого не увидела. А в это время Гермиона, Гарри и Невилл, окружённые толпой гриффиндорцев и пуффендуйцев, пытались протиснуться к ней через толпу. Гермиона махала рукой, Гарри кричал что-то, но слизеринцы уже уводили Эшлин в другую сторону — вниз, в подземелья. Она не видела их. Не слышала. Дверь в подземелья закрылась за ней, отрезая от света, от тепла, от тех, кто хотел её окликнуть. Ребята остались стоять в Большом зале, глядя, как исчезают в толпе зелёные мантии. Гермиона опустила руку. * * * Староста — рослый парень с серебряным значком на мантии — повёл их не к лестницам, как остальных, а в противоположную сторону. Вниз. Всё ниже и ниже. Каменные ступени уходили в темноту, факелы на стенах горели тусклым зелёным светом, отбрасывая причудливые тени. Влажный холодный воздух обдавал лицо, и где-то далеко внизу Эшлин слышала плеск воды. — Не отставайте, — бросил староста, не оборачиваясь. Кто-то из первокурсников позади испуганно перешёптывался. Кто-то споткнулся о ступеньку и выругался. Эшлин шла молча, сжав пальцы в кулак, стараясь не думать о том, как далеко они уходят от света. Наконец они остановились у голой каменной стены. — Чистая кровь, — сказал староста, и в стене бесшумно выползло что-то, напоминающее огромную змею, и, выгнувшись дугой, она открыла проход. Эшлин шагнула внутрь — и замерла. Гостиная Слизерина оказалась совсем не такой, как она представляла. Не мрачной, не пугающей. Она была прекрасна. Зеленоватый подводный свет струился сквозь высокие, от пола до потолка, окна, за которыми медленно колыхалась тёмная вода озера. Сквозь неё едва угадывались силуэты рыб и длинные стебли водорослей, тянущихся к стеклу, словно пальцы утопленников. Казалось, вся эта огромная гостевая комната словно дышала холодным, жидким светом. Мебель была из тёмного полированного дерева с серебряной инкрустацией. Мягкие диваны цвета речной волны стояли вокруг разных столиков, на которых мерцали хрустальные вазы с живыми водными растениями. Все стены были увешаны различными картинами и портретами. Пламя в камине было зелёным и почти не грело, но смотрелось завораживающе. Эшлин смотрела в окна — на глубину, на воду, на свет, который просачивался откуда-то сверху, и не могла отвести взгляд. «Мы под озером, — поняла она. — Мы под дном озера». Страх, который давил на плечи весь вечер, на мгновение отступил, сменившись тихим, почти болезненным изумлением. — Девочки — направо, мальчики — налево, — раздался голос старосты. — Комнаты подписаны. Завтрак в семь, занятия начинаются в девять. Опоздавшие останутся без завтрака. Эшлин на всё ещё ватных ногах повернула направо и пошла со всеми по узкому коридору, освещённому теми же подводными бликами. Двери были деревянными, с бронзовыми табличками. «Гринголд, Э.» — прочитала она на двери, расположенной почти в самом конце огромного коридора. Она толкнула дверь. Комната оказалась большой, двухэтажной и на удивление уютной. Две кровати внизу были с пологами из тёмно-зелёного бархата и огромными балдахинами, тяжёлые шторы свисали с потолка четырьмя дугами, стараясь приглушить подводный свет, льющийся из окна в потолке. Помимо него была ещё пара тонких створок возле письменных столов. Эшлин поднялась по небольшой лестнице на второй ярус комнаты, походивший больше на балкон. Там стояли ещё две кровати, разделённые огромными шкафами и нагруженные сверху ещё большими балдахинами. Чемодан стоял у одной из кроватей на верхнем ярусе — его уже доставили из поезда. Эшлин села на край кровати, запрокинув голову на огромное окно в потолке. Рыбы медленно проплывали над ней, иногда касаясь стекла белыми брюхами. Она была одна. В подземельях. Под озером. Среди чужих, которые называют её грязнокровкой. Она не знала, что конкретно это слово значит, но чувствовала, что оно очень ужасное. Палочка в кармане мантии снова отдала теплом. Эшлин наконец достала её из чёрной коробки и взяла в руки, в очередной раз рассматривая блики на ней, похожие на ртуть. Она легла на кровать, не раздеваясь, и, пытаясь согреться, свернулась калачиком, прижимая к себе палочку. Эшлин услышала, как в комнату входят другие девочки, громко смеясь и о чём-то переговариваясь. Девочка сжалась на кровати ещё сильнее. «Сегодня началась моя новая жизнь. Но будет ли она лучше той, что осталась в Лондоне с мамой?» — думала она, не замечая, как засыпает. Мысли путались, голоса девочек затихали. Палочка стала излучать ещё больше тепла, и Эшлин окончательно провалилась в сон.