Дитя проклятой крови

Эшлин не знала, сколько проспала. Сквозь сон доносились голоса — чужие, звонкие, смеющиеся. Кто-то ходил по комнате, хлопали дверцы шкафов, шуршали мантии. Потолок, когда она наконец открыла глаза, был чужим — не её комнаты, не белый и не серый, а тёмный, с мерцающими подводными бликами. Она моргнула и села на кровати. Мантия, в которой она заснула, сбилась и мялась, воротник расстегнулся, волосы рассыпались по плечам спутанными прядями. Палочка выпала из руки и лежала на полу, тускло поблёскивая в утреннем свете. Эшлин наклонилась, подняла её и сунула в помятый карман мантии. — О, ты наконец-то проснулась! — раздался голос откуда-то снизу. Эшлин опасливо подошла к небольшим витым перилам и посмотрела вниз. С нижнего яруса, поправляя возле зеркала галстук, на неё смотрела девочка с короткими тёмными волосами и живыми карими глазами. Она улыбалась — открыто и без тени насмешки. — Я Трейси Дэвис. А ты? — Эшлин… Гринголд, — еле слышно произнесла она, нервно разглаживая руками мятую мантию. Но Трейси лишь улыбнулась и кивнула в сторону письменного стола, где сидела бледная светловолосая девочка, которая усердно что-то писала большим пером. — А это Ровена Морвуд. Ровена подняла глаза, окинула Эшлин холодным, оценивающим взглядом и, вернувшись к пергаменту, коротко кивнула. — А это, — Трейси махнула рукой на третью девочку, крупную, с тяжёлой челюстью и тёмными глазами, которая, сидя на кровати, молча натягивала на ноги серые колготки, — Миллисента Булстроуд. Они обе, судя по всему, утром вообще не разговаривают, так что не обижайся. Эшлин неуверенно спустилась с небольшой лестницы, приглаживая растрепанные волосы. Миллисента бросила на неё короткий взгляд, буркнула что-то неразборчивое и отвернулась, продолжая раздражённо пытаться влезть в колготки, которые ей были явно не по размеру. — Не обращай внимания, — шепнула Трейси, подмигнув. — Они нормальные, просто волнуются перед первым днём. Эшлин кивнула, всё ещё чувствуя себя неловко, но уже не так испуганно. «Может быть, не всё потеряно, и у меня будут друзья в Слизерине?» Трейси, закончив сборы, села на край своей кровати, задумчиво посмотрела на Эшлин и сказала: — Я слышала о тебе вчера за столом. Тебя ведь назвали грязнокровкой? Эшлин словно окатило водой. Тепло, которое только начало разгораться в груди, мгновенно погасло. Сердце пропустило удар и резко забилось панически в горле. «Вот оно, — подумала она. — Сейчас она скажет что-то гадкое. И как вчера все станут смеяться и перешёптываться». Она опустила глаза, вцепившись в подол мантии так, что побелели костяшки. Внутри всё сжалось — холодно, больно, привычно. Эшлин приготовилась услышать насмешку. Или тишину. Или то, как Трейси скажет «извини, ты ошиблась комнатой» и выгонит. Но Трейси не засмеялась. Она смотрела на Эшлин без презрения. Без жалости. Просто… как на равную. В её карих глазах не было высокомерия — только любопытство и какая-то спокойная, почти ленивая уверенность. — Ну и что? — спросила она, пожав плечами. — Моя мама — магл. Меня тоже так обзывали. Хотя я полукровка. Ты думаешь, мне есть дело до того, что болтают такие, как Малфой? Им лишь бы повеселиться. Эшлин подняла глаза. Трейси смотрела на неё всё так же — открыто, насмешливо, но без зла. Ровена оторвалась от пергамента и холодно заметила: — Малфой болтает много. Это не значит, что он не прав. Эшлин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ровена говорила тихо, спокойно, но в её голосе было что-то тяжёлое, не терпящее возражений. Миллисента, наконец закончив с колготками, буркнула, даже не обернувшись: — Это понимают только чистокровные. Эшлин не знала, что ответить. В горле всё ещё стоял комок. — Да вы что, — отмахнулась Трейси, но в её голосе уже не было прежней лёгкости. — У нас в Слизерине не все чистокровные. Времена поменялись. А вы ведёте себя как пыльные и ворчливые бабки. Ровена медленно поднялась из-за стола. Она была гораздо выше Трейси, и когда она сощурилась, глядя на неё сверху вниз, в комнате повисла напряжённая тишина. — Так что? — переспросила Ровена, и её голос стал тише. — Может, ты теперь ещё предложишь нам ошиваться с отбросами из Гриффиндора и Пуффендуя? Улыбка с лица Трейси исчезла мгновенно. Она смущённо сжала края зелёной мантии и отвела взгляд. — Нет, — пробормотала она. — Я не говорила про них. Я только о том, что раз нас выбрали в Слизерин, значит, мы должны быть вместе — даже если не чистокровные… На тот факультет ведь не выбирают всяких… типа Пуффендуй. — Вот теперь правда, — снова буркнула Миллисента, встав рядом с Ровеной и скрестив пухлые руки на груди. Ровена перевела взгляд на Эшлин. Её глаза — голубые, холодные, почти безжизненные — впились в девочку, как иглы. — А ты, Гринголд? — спросила она. — Ты с кем? С нами — или с гриффиндорской шушерой, с которой приехала? Эшлин почувствовала, как сердце ухнуло вниз, а в памяти всплыли школьные издевательства. — Мы не… — Мы видели, — перебила её Миллисента. — Ты вчера с ними в поезде сидела. С Поттером и другими. — Это ничего не значит, они же просто ехали вместе, — быстро сказала Трейси, но в её голосе не было уверенности. — Значит, — отрезала Ровена. — Если ты будешь шастать с ними, здесь тебе не место. Ты поняла, Гринголд? Она сделала шаг вперёд, и Эшлин невольно отшатнулась. — Слизерин — это семья, — продолжала Ровена, не повышая голоса. — Семья, у которой есть имя. Репутация. Гордость. А Гриффиндор — это сборище выскочек и предателей крови. Ты хотела попасть туда? Чтобы тебя считали одной из них? — Нет, — прошептала Эшлин, не узнавая собственный голос. — Вот и не давай повода, — заключила Миллисента, мерзко улыбнувшись. Трейси вздохнула и подошла к Эшлин, положив руку на плечо. — Слушай, — сказала она тихо. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто мы все тут монстры. Но Ровена права: если ты будешь общаться с гриффиндорцами, тебя здесь не поймут. Не захотят понять. Слизерин — это как… стая. Либо ты с нами, либо ты против нас. Никакой середины нет. Шляпа решила, что твой дом — Слизерин. Значит, ты с нами. Эшлин смотрела на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается. — А как же… дружба? — выдавила она. — Мы же просто познакомились в поезде… — Познакомились, — кивнула Ровена. — И теперь тебе нужно выбрать. С нами — или с ними. Третьего не дано. Она отвернулась, вернулась к своему столу и, взяв сумку, вышла за дверь, давая понять, что разговор окончен. Миллисента бросила на Эшлин последний насмешливый взгляд и тоже вышла из комнаты. Трейси осталась стоять рядом, виновато теребя край мантии. — Извини, — сказала она шёпотом. — Они… они не злые. Просто так здесь заведено. Ты привыкнешь. Только… правда, не общайся с ними при всех. Хотя бы первое время. Ради себя. Она печально улыбнулась — без прежнего огонька — и, пытаясь сменить тему, затараторила: — Точно, завтрак уже начался. Поторопись, иначе не успеешь к уроку по зельям. И Снейп точно разозлится. Трейси торопливо перекинула сумку через плечо и бросила вслед: — Встретимся в зале! Дверь комнаты за ней захлопнулась, и Эшлин снова осталась одна, продолжая прижимать к груди мятую рубашку. «Выбирай, — звучало в голове. — С ними — или с теми». Она вспомнила улыбку Гермионы в поезде. Вспомнила, как Невилл протянул ей платок. Как Гарри посмотрел на неё с пониманием, когда она сказала, что жила с магглами. А потом вспомнила взгляды за зелёным столом. Холод. Шёпот. «Грязнокровка». Палочка в кармане молчала. Не грела. Просто лежала, как кусок холодного металла. Эшлин опустилась на ступени и уставилась в пол. * * * Большой зал шумел — сотни учеников завтракали, переговаривались, смеялись, спорили. Эшлин села на свободное место за зелёным столом, подальше от того края, где Малфой что-то втолковывал Крэббу и Гойлу, размахивая перед ними ложкой. Тарелки уже были наполнены едой: каша, тосты, яйца, джем, рисовый пудинг. Живот заурчал, словно напоминая о пропущенном ужине. Эшлин схватила вилку и стала накладывать всё, что видела. Яичница, хоть и была немного остывшей, оказалась невероятно вкусной. Тост приятно хрустел, а рисовый пудинг стал для Эшлин самым лучшим блюдом, которое она когда-либо пробовала. Настроение немного улучшилось. Вдоволь наевшись, она перевела взгляд на другой конец зала — туда, где был Гриффиндорский стол. Гермионы не было видно. Гарри — тоже. Только Невилл сидел с краю и мрачно ковырял ложкой кашу, то и дело оглядываясь на пустующее место рядом. «Может, они проспали», — подумала Эшлин. А может, они просто не хотели с ней встречаться. После вчерашнего. После того, как она села за зелёный стол. Вдруг Трейси села рядом, пододвинула к себе чашку с тыквенным соком и весело спросила: — Ты в порядке? Будто на поминках. Хорошо поела? — Всё нормально, я поела, — прошептала Эшлин, стараясь улыбнуться. Трейси ткнула её пальцем в бок и рассмеялась. — Вот и хорошо. А то я представила, как ты лежишь без сознания на уроке зельеварения. Снейп не любит, когда у него падают в обморок. Говорят, в прошлом году у него чуть не упала одна девчонка с Пуффендуя — он снял с неё десять баллов. За слабохарактерность. Улыбка сразу же пропала с лица Эшлин. — Да ладно тебе, с тебя он снимет максимум три балла. Он ведь наш декан, — Трейси откусила хлеб, снова рассмеявшись. Завтрак тянулся бесконечно долго. Эшлин то и дело косилась на Гриффиндорский стол, но Гермиона так и не появилась. Невилл ушёл раньше всех. Рон прибежал за пять минут до конца, с набитым ртом схватил пару тостов и умчался. А Гарри она не увидела вообще. «Может, они просто заняты, — подумала Эшлин и тут же отогнала эту мысль. — Нет, им всё равно, значит, и мне должно быть. Я больше не с ними». Она посмотрела на свой стол. Слизеринцы переговаривались, смеялись, кто-то тыкал пальцем в сторону Гриффиндора и отпускал колкие замечания. Ровена сдержанно улыбалась. Миллисента молча набивала рот беконом. Трейси болтала с кем-то слева. Эшлин вдруг остро, до боли, почувствовала, как она разрывается. Там — бывшие попутчики, которые уже забыли о её существовании. Здесь — соседки, которые ещё не решили, принимать её или нет. «Нужно быть хоть с кем-то, чтобы не быть одной», — подумала она, снова отгоняя воспоминания о прошлой школе. — Пора, — сказала Трейси, отодвигая пустую тарелку. — Первый урок — зелья. Нам туда. Они вышли из Большого зала вместе. В коридоре было многолюдно — ученики спешили на занятия, кто-то бежал, кто-то шёл не спеша, болтая с друзьями. — Ты знаешь, где кабинет? — спросила Эшлин. — Конечно, — кивнула Трейси. — В подземельях. Это недалеко от нашей гостиной. Я видела на карте. Пойдём, я покажу. * * * Они вернулись в темноту подземелья. Трейси быстро петляла между узкими полупустыми коридорами, а Эшлин пыталась поспевать за ней. — Слушай, — сказала Трейси, когда они стали спускаться по очередной лестнице. — Ты не переживай из-за того, что сказали Ровена и Миллисента. Они просто старомодные чистокровки. Им страшно, что Слизерин потеряет лицо и они вместе с ним. Но ты… ты просто не лезь на рожон. — А как же остальные факультеты? — осторожно спросила Эшлин. — Вам ни с кем нельзя общаться? — Можно, но не при всех, — быстро сказала Трейси. — Никто тебе, конечно, не запретит. Но я бы тебе не советовала. Не забывай о том, где твой настоящий дом. Эшлин неуверенно кивнула и замолчала. Воздух в подземельях стал холоднее и влажнее, факелы горели тусклым зелёным светом. За поворотом показался просторный зал с кабинетами. У дверей класса уже толпились ученики — слизеринцы и гриффиндорцы держались отдельно, как два враждующих лагеря. Эшлин заметила Гермиону первой. Та стояла у стены с толстой книгой в руках и что-то быстро перечитывала, шевеля губами. Рядом с ней переминался с ноги на ногу взлохмаченный Гарри, а Рон что-то доказывал Невиллу, размахивая руками. — Эшлин! — окликнул её Гарри, заметив первым. Он улыбнулся и помахал рукой. Эшлин замерла. Трейси толкнула её локтем. — Иди, если хочешь, — шепнула она, пристально всматриваясь янтарными глазами. Эшлин смотрела на улыбающегося Гарри, на машущую рукой Гермиону, и внутри неё всё кричало: «Иди к ним! Это они твои! Они первые, кто по-настоящему были добры к тебе в этом мире!» Но другой голос — тихий, холодный, тот, что проснулся сегодня утром в комнате Слизерина — шептал по-другому: «А что они тебе дали? Несколько часов в поезде. Несколько улыбок. А здесь — твой дом. Сюда тебя отправила шляпа. Здесь ты будешь жить семь лет. Здесь твоя кровать, твои соседки. И если ты сейчас пойдёшь к ним, ты потеряешь всё это. Ровена права — середины нет. Будешь ни там, ни тут. Чужая для всех». Эшлин зажмурилась на секунду. В голове пронеслось: утро в комнате, Трейси, которая не отвернулась, когда узнала, что она маглорождённая. Ровена, которая хотя бы разговаривает с ней не высмеивая. Зелёный свет за окнами, мягкая кровать, отсутствие страха. А там — Гриффиндорский стол, где её уже никто не ждёт и не будет ждать. Гермиона с книгами, Гарри и Рон, которые даже не заметили, что она не села с ними вчера. Невилл, который… Невилл, наверное, заметил. Но он никогда не скажет первым. «Я устала быть одной, — подумала Эшлин. — Я устала быть униженной и непринятой в месте, где мне суждено быть. Может, здесь — не враги. Может, здесь — просто другие. И если я хочу выжить, я должна стать одной из них». Она открыла глаза. Гарри всё ещё смотрел на неё, чуть наклонив голову, улыбаясь. — Отвернись, — прошептала Ровена за спиной. И Эшлин отвернулась. Она не видела, как улыбка сползла с лица Гарри. Не видела, как Гермиона опустила руку. Не видела растерянность в глазах Невилла. Перед ней была стена из зелёных мантий. Её стена. Её тюрьма. Она сама выбрала эту сторону. И теперь пути назад не было. Дверь кабинета громко распахнулась, и на пороге выросла высокая чёрная фигура, еле освещённая дальним светом факела. Профессор Снейп стоял, заложив руки за спину, и молча смотрел на учеников. Тишина опустилась мгновенно. — Заходите, — сказал он тихим тяжёлым голосом, но так, что его услышал каждый. И Эшлин, не оборачиваясь, шагнула со слизеринцами в класс. * * * Кабинет встретил их холодом и сыростью. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом старой пыли, засохших трав и чего-то кисловато-сладкого. Стены из грубого, необработанного камня уходили вверх, теряясь в темноте под потолком, поддерживаемым тонкими колоннами. Факелы горели тусклым светом, но их пламя почти не разгоняло мрак — только делало его гуще. Свет ложился мутными пятнами на пол и стены, отбрасывая длинные, дрожащие тени, которые шевелились в такт сквозняку. Вдоль стен, на массивных дубовых полках, стояли десятки стеклянных банок с заспиртованными тварями. Глаза мёртвых змей, крылья летучих мышей, какие-то скользкие органы в мутной жидкости — всё это плавало, покачиваясь, и скалило зубы на учеников. Эшлин поёжилась, когда одна из банок, та, что стояла ближе всех к её парте, вдруг блеснула стеклянным глазом, отразив свет факела. Она села за свободную парту во втором ряду, рядом с Трейси. Ровена и Миллисента заняли места впереди. Со стороны Гриффиндора шумно ввалились ученики. Парты оказались необычайно тяжёлыми, дубовыми, исцарапанными за многие годы. На их поверхности виднелись чёрные подпалины от перегретых котлов и тёмные пятна от разлитых зелий — некоторые из них, казалось, всё ещё светились в темноте слабым фосфорным блеском. Каждая парта была рассчитана на двоих: два крепления для чугунных котлов, два набора стеклянных флаконов, два медных ножа для резки ингредиентов и две доски для нарезки. Инструменты выглядели старыми, но ухоженными — металл был начищен, дерево отполировано до гладкости. Над каждой партой висела тусклая лампа, но её свет едва доставал до котла, оставляя лица учеников в полумраке. Казалось, сам кабинет был устроен так, чтобы скрывать выражение лиц — и учеников, и преподавателя. В углу комнаты стоял огромный дубовый шкаф с множеством ящиков. На каждом ящике были таблички: «Корень мандрагоры», «Сушёная крапива», «Порошок из жабьих лапок» и ещё десятки необычных названий, которые Эшлин даже не успела прочитать. От шкафа пахло так, будто внутри что-то умерло и продолжает разлагаться уже много лет. — Тишина, — раздался низкий голос откуда-то из темноты. Эшлин подняла глаза и только теперь заметила профессора Снейпа. Он неподвижно стоял у своего стола в самом конце класса, и его чёрная мантия почти сливалась с густой тенью за спиной. Казалось, он материализовался из темноты, как призрак, как сама смерть, принявшая облик учителя. Его тёмная фигура резко развернулась и прошлась между столами, заложив руки за спину. — Вы собрались здесь, чтобы изучать тонкое искусство приготовления зелий, — начал он, и каждое слово повисало в воздухе, как капля яда. — Здесь нет места бессмысленным взмахам палочек и глупым заклинаниям. Я научу вас варить зелья невероятной силы — от исцеляющих до смертельных. Он остановился у стола Гарри и посмотрел на него сверху вниз. — Поттер, — произнёс он, и это имя прозвучало как оскорбление. — Наша новая знаменитость. Эшлин увидела, как Гарри смущённо покраснел. Кинув на него презрительный взгляд, Снейп начал перекличку. Имена слизеринцев он произносил спокойно, почти одобрительно, но когда дошёл до Гриффиндора, его голос становился холоднее. — Грейнджер, Гермиона. — Здесь, — раздался звонкий голос. Снейп посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, но ничего не сказал. — Гринголд, Эшлин. Эшлин вздрогнула, услышав своё имя. — З-здесь, — тихо ответила она. — Громче, — бросил Снейп, не глядя на неё. — Здесь, профессор, — повторила она, чувствуя, как и её щёки заливаются краской. Снейп перевёл на неё взгляд и чуть приподнял бровь. Наконец перекличка закончилась. Снейп вернулся к своему столу и резко развернулся к классу. — Начнём с теории, — сказал он. — Кто скажет, как правильно добавлять корень асфоделя в кипящий котёл, чтобы зелье не потеряло своих свойств? Гермиона вытянула руку так быстро, что чуть не сбила чернильницу. Снейп проигнорировал её. Его взгляд скользнул по рядам и остановился на Гарри. — Поттер? — Я не знаю, — всё ещё смущённо выдавил Гарри. — Правда? — Снейп изобразил удивление. — Наша знаменитость ничего не знает. Любопытно. Он перевёл взгляд на Рона. — Уизли? — Не знаю, — буркнул Рон, сверля взглядом крышку парты. — Ещё одна бесполезная пустая голова. — Снейп вздохнул, как будто ему надоело разговаривать с идиотами. — Грейнджер? Гермиона выпалила ответ, не дожидаясь разрешения. Её голос звенел от напряжения. — Корень асфоделя нужно добавлять только после того, как зелье перестанет кипеть, помешивая по часовой стрелке ровно три раза, иначе… — Достаточно, — оборвал её Снейп. — Вы, кажется, считаете, что вызубренные наизусть страницы заменяют живую магию? Не обольщайтесь. Гермиона покраснела и опустила глаза. Снейп прошёлся между столами и остановился прямо перед Эшлин. Та почувствовала, как по спине пробежал холод. Она смотрела прямо перед собой, боясь поднять глаза и встретиться с ним взглядом. — Мисс Гринголд, — произнёс он, и её имя прозвучало как приговор. — Поскольку вы, как я полагаю, знакомы с магическим миром лишь понаслышке, удивите меня: что такое безоар? Эшлин открыла рот, но из него не вылетело ни звука. Сердце колотилось где-то в горле. Она знала, что Гермиона наверняка знает ответ, но у неё — у неё в голове была пустота. — Я… я не знаю, — прошептала она. — Не слышу, — тихо, но вкрадчиво повторил Снейп. — Я-я не знаю, профессор, — всё так же тихо, уже со слезами в голосе, ответила Эшлин. — Громче! — его голос словно гром отразился по кабинету. — И-извините… я н-не знаю, — Эшлин дрожала, стараясь проглотить подступающий всхлип. Послышался ядовитый смешок со стола Малфоя. Снейп наклонился к ней так близко, что она чувствовала его холодное дыхание и едва уловимый запах одеколона вперемешку с горькими травами. — Запомните, мисс Гринголд, — прошептал он, — в этой школе не любят тех, кто не умеет учиться. И тем более не любят тех, кто забирает место у более достойных. Эшлин почувствовала, как внутри всё оборвалось. Слова Снейпа ударили больнее, чем любое обзывательство Малфоя. Он выпрямился и обвёл класс взглядом. — Безоар — это камень из желудка козла, — сказал он, не обращая внимания на снова тянущую руку Гермиону. — Он спасает от большинства ядов. Запомните это. Возможно, когда-нибудь спасёт вашу никчёмную жизнь. Он развернулся и пошёл обратно к своему столу. — А теперь — практика. Варите зелье от фурункулов. Все необходимые ингредиенты — на полках. Приступайте. Эшлин сидела, не в силах пошевелиться. Слёзы застилали глаза, но она изо всех сил сдерживала их. — Эй, — шепнула Трейси, толкнув её локтем. — Не позорься. Он со всеми так. Давай, помогай резать корни. Эшлин кивнула и дрожащими руками взяла нож. Урок тянулся бесконечно долго. У Невилла взорвался котёл, и Снейп снял баллы с Гриффиндора, хотя виноват был сам Невилл. Эшлин показалось очень странным такая система: если это вина только одного, зачем наказывать всех? — Поттер, — рявкнул Снейп, когда зелёный дым начал клубиться по классу. — Почему вы не сказали ему, что корни дрянных грибов нельзя добавлять перед корнем мандрагоры? — Я не знал, — растерянно ответил Гарри. — Десять баллов с Гриффиндора. Гермиона сварила идеальное зелье, но Снейп даже не похвалил её — только бросил: «Хотя бы одна не гнилая голова в этом классе». Эшлин под руководством Трейси кое-как справилась. Зелье получилось мутноватым и с неприятным запахом, но жидким. Снейп подошёл к их столу, заглянул в котёл и бросил: — Проходной балл. Дэвис — неплохо. Гринголд — ниже слабого. В следующий раз постарайтесь не опозорить свой факультет и сделать хоть что-то самостоятельно. Он ушёл, даже не взглянув на неё. Когда урок закончился, Эшлин собрала вещи так быстро, как только могла. Она хотела выскочить из класса первой, но на выходе наткнулась на Гермиону. Та стояла возле двери, вопросительно смотря на неё. Эшлин отвела взгляд, уходя вглубь толпы в зелёных мантиях. * * * Остальные уроки прошли гораздо лучше, чем зельеварение. На трансфигурации профессор Макгонагалл оказалась строгой, но справедливой. Она не унижала учеников, не выкрикивала обидных прозвищ и даже похвалила Эшлин за то, что та правильно держала палочку. Правда, превратить спичку в иголку у неё не получилось — как и у большинства первокурсников, — но Макгонагалл лишь сухо заметила: «Практика, мисс Гринголд. Только практика». На истории магии профессор Бинс, который был привидением, нудным голосом рассказывал о восстании гоблинов, и Эшлин, поначалу удивлённая его полупрозрачностью, к концу всё же стала засыпать. На чарах профессор Флитвик оказался крошечным, восторженным и таким добрым, что Эшлин впервые за день почувствовала себя почти спокойно. Но ей так и не удалось заставить перо парить в воздухе. На травологии в теплицах пахло землёй и сыростью. Профессор Стебль, коренастая ведьма в залатанной мантии, показывала им пульсирующие луковицы мандрагор, и Эшлин с удивлением обнаружила, что ей это интересно. Даже запах грязи показался приятным после мрака подземелий. Совместных уроков с Гриффиндором больше не было. Эшлин видела Гермиону лишь мельком — в коридоре, когда та бежала в библиотеку с огромной стопкой книг, и в Большом зале, где гриффиндорцы сидели далеко, за алым столом. Они больше не обменивались быстрыми взглядами. Рядом с Гермионой всегда были Гарри, Рон или Невилл, а рядом с Эшлин — Трейси, Ровена или Миллисента. И каждый раз, расходясь в разные стороны, Эшлин чувствовала, как между ними всё больше вырастает невидимая стена. Которую она сама и воздвигнула. * * * После ужина Эшлин с соседками вернулись в подземелья. Гостиная Слизерина встретила их тем же подводным светом, что и в первый раз. Зелёные блики скользили по стенам, по лицам, по тёмной полированной мебели. Рыбы медленно проплывали за окнами, иногда касаясь стёкол белыми брюхами. Камин горел тусклым пламенем, приятно прогревая ноги. Эшлин опустилась в мягкое кресло у окна, поджав ноги под себя. Трейси устроилась рядом на диване, развалившись так, будто ждала этого всю жизнь. Ровена села за стол, раскрыла пергамент и принялась аккуратно выполнять домашнее задание. Миллисента молча уткнулась в учебник по зельям и нахмурила свои тяжёлые брови. — У кого есть записи по трансфигурации? — спросила Трейси, потягиваясь. — Я половину прослушала, пока на потолок пялилась. — Всегда надо смотреть на профессора, — сухо заметила Ровена, не поднимая глаз. — Макгонагалл этого не прощает. Не позорь факультет. — Я не просила лекцию, я спросила про записи, — парировала Трейси. Ровена, сверкнув ледяным взглядом, молча протянула ей свой пергамент. Трейси пробежалась глазами по строчкам и удивлённо вскинула брови. — Ты всю лекцию записала. Дословно! — Умение слушать — важная часть обучения, — отрезала Ровена. — Или занудства, — шепнула Трейси, подмигнув Эшлин. Эшлин невольно улыбнулась. Миллисента, до этого молчавшая, вдруг подняла голову и уставилась на неё. — А ты как записывала? — спросила она без обиняков. — Нормально, — осторожно ответила Эшлин. — Не всё, конечно. Но основные моменты. — Дай посмотреть. Миллисента выхватила из рук Эшлин записи, пролистала их, хмыкнула и вернула. — Неразборчиво. У тебя почерк хуже, чем у домовика. Трейси хихикнула. — Она всегда такая. Это такие комплименты. — Заткнись, Трейси, — бросила Миллисента, и уголок её рта дёрнулся вверх. Ровена отложила пергамент и повернулась к ним. — По чарам задали выучить движение палочки для заклинания Вингардиум Левиоса. Вы пробовали? — Я, — сказала Трейси. — Пробовала один раз, сразу после урока. Ничего не вышло. — Ты наверняка неправильно держала палочку, — заметила Ровена. — Я держала как на рисунке в учебнике. — Значит, ты делала что-то не так. Либо полукровкам не дано, — Ровена ухмыльнулась. — Ты сегодня прямо кладезь мудрости, — фыркнула Трейси. Эшлин слушала их перепалку и чувствовала, как внутри, там, где ещё утром было пусто и холодно, начинает разгораться что-то тёплое. Что-то, что было похоже на надежду. Её принимают? Она вдруг поймала себя на мысли, что смеётся — тихо, почти неслышно, но искренне. И Трейси смеётся вместе с ней. Даже Ровена, кажется, чуть заметно смягчила взгляд. — Завтра что первое? — спросила Трейси, вытягивая ноги к камину. — История магии, — ответила Ровена. — Потом травология. — Фу-у-у, опять там будет тот мужик Бинс? Он же нудный. Они ещё долго разговаривали — о профессорах, о домашних заданиях, о том, где лучше сидеть в Большом зале, чтобы тебя было видно, и где лучше прятаться, чтобы быть незаметным. Трейси рассказала, что Флитвик награждает баллами за любую попытку, даже неудачную. Ровена предупредила, что на трансфигурации лучше не лезть без подготовки — Макгонагалл этого не прощает. А Миллисента, когда уже собирались расходиться по комнатам, вдруг буркнула: — Если кто не знает, как делать зелье, лучше спросите у меня, чем варить неизвестно что. Оценки общие, мне не нужны чужие ошибки и совместный позор. И это прозвучало почти по-доброму. Эшлин поднялась в свою комнату, переоделась в привычную старую пижаму и легла на кровать. За окном-потолком проплывала рыба, медленно шевеля плавниками. Внизу Трейси что-то рассказывала Ровене, и та иногда отвечала короткими фразами. Миллисента уже храпела на соседней кровати — громко и ритмично. «Может, здесь не так уж и плохо», — подумала Эшлин. Она снова осмотрела комнату. Теперь без чувства страха и унижения всё стало казаться куда приятнее. Кровать мягкая, без выпирающих пружин и совсем не скрипучая. Мягкие ковры, по которым можно ходить босиком, не боясь заболеть. Письменные столы, красивые серебряные зеркала. Мягкие кресла. Эшлин вспомнила о доме. Теперь всё, что было всего два дня назад, казалось чем-то нереальным. Теперь ей не приходится постоянно выполнять грязную работу, получать побои от матери и бояться её разбудить. «Мама», — болезненно отозвалось в её сердце. Печаль подступила откуда-то сзади, накрывая холодом руки и ноги. Эшлин не знала, вернулась ли она домой, скучает ли по ней, хотя скорее всего всё ещё злится. И от этого осознания не становилось легче. Она прижала к груди палочку, которая отозвалась едва заметным теплом, и закрыла глаза. Впервые за долгое время она засыпала без страха. Лишь с отдалённо ноющей тоской.