Дитя проклятой крови

Дом тёти Пенелопы стоял на окраине деревни Карнак, среди полей и низких каменных стен, сложенных из серого камня, который веками впитывал влагу и холод. Внутри было тесно. Пахло старым деревом, молоком и мокрой шерстью. По утрам слышались петухи, а по вечерам — мычание коров, которых гнали с пастбищ. Сестра мамы и её муж, дядя Антуан, не были в восторге от гостей. Пенелопа встретила их на пороге с сухим лицом и поджатыми губами, и её «заходите» прозвучало с плохо скрытым недовольством. Антуан, высокий худой мужчина с вечно нахмуренными бровями, молча забрал их сумки и унёс в комнату на втором этаже, даже не взглянув на гостей. У них было пятеро детей. Трое маленьких — вечно орущие и бегающие по дому, и двое постарше, которые смотрели на Эшлин с подозрением. Они плохо знали английский, в отличие от своей матери, но Эшлин всё равно пыталась подружиться с ними. Сначала с мальчишками — они играли с мячом во дворе, и Эшлин решилась попроситься в команду. Они переглянулись, пожали плечами и приняли её, но через десять минут перестали замечать, словно она стала мебелью. Старшая дочь, Жанна, была ровесницей Эшлин. Она хоть и знала английский, но всё равно смотрела на неё с холодной настороженностью, и когда Эшлин попыталась заговорить с ней, та только фыркнула и ушла в дом. — Хватит, — сказал ей Мэт, когда Эшлин в очередной раз подошла к кухне, где сидели старшие. — Они не хотят с тобой дружить. Просто делай своё дело. Мэт был старше Эшлин на два года. Худой, молчаливый, с ярко-зелёными глазами, он смотрел на неё с лёгким любопытством, но без враждебности. Он научил её ухаживать за овцами — как загонять их, как проверять ограду, как подкармливать ягнят. — Ты быстро учишься, — ломано сказал он однажды, когда она без ошибок загнала стадо в загон. — У нас не все так умеют. Эшлин не знала, комплимент это или просто замечание. Каждый день был одинаковым. Она просыпалась затемно, завтракала кашей, которую в огромной кастрюле варила тётя Пенелопа, и выходила во двор. Эшлин чистила курятник, собирала яйца, выгоняла овец на пастбище, а потом помогала с детьми. Самой маленькой, Дженни, было всего два года, и за ней нужен был глаз да глаз. Она везде лезла, падала, плакала. Эшлин укачивала её, кормила, убирала за ней. Но мать Эшлин не работала. Она не искала работу и не предлагала помочь. Она сидела в своей комнате, выходила только к обеду и ужину, иногда гуляла в городе, но никогда не прикасалась к лопате, не подходила к курятнику, не брала в руки метлу. Эшлин понимала почему. Тот мужчина с белыми волосами дал ей деньги. Много денег. Она больше не нуждалась в работе. — Она не собирается помогать, — тихо сказала Пенелопа своему мужу однажды вечером, когда Эшлин мыла посуду. — Я знала, что так будет. Она всегда была высокомерной и бесполезной. Эшлин сделала вид, что ничего не понимает. Хотя тему беседы смогла уловить. Она не знала, сколько ещё продлится это. Месяц? Два? И всё ещё не знала, вернётся ли вообще в Хогвартс. * * * Через день Эшлин проснулась от того, что не могла дышать. Грудь ломило. Не больно — тяжело, будто кто-то сел на неё и не хотел вставать. Она лежала в темноте, слушая, как на соседних кроватях посапывают девочки, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, тошнотворная тревога. Она знала, почему. Первое сентября. Сегодня Хогвартс-экспресс снова отправится в путь. Сегодня её друзья сядут в поезд, займут свои места в купе, будут смеяться, обсуждать каникулы, пировать в Большом зале. А она здесь, в этой маленькой комнате далеко на западе Франции, в доме, где от неё требуется только молчать и работать. Эшлин села на кровати, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Плакать не хотелось от усталости. Но внутри всё сжималось так сильно, что дышать становилось почти невозможно. Она быстро оделась. Натянула старые резиновые сапоги, накинула поверх ночнушки тёплую куртку, которая висела на крючке у двери, и бесшумно выскользнула из дома. На улице было холодно. Морской ветер ударил в лицо, трепля волосы, и она на мгновение зажмурилась, чувствуя, как он режет по глазам. Небо было тёмным, но на горизонте уже начинала разгораться светлая полоска зари. Она пошла к берегу. Дорога была знакомой — она ходила здесь уже несколько раз, когда не могла уснуть. Босые ноги в сапогах ступали по мокрой траве, пахло солью и водорослями. Волны тихо шумели где-то внизу. Она спустилась на песок и села, обхватив колени руками. Она смотрела на горизонт и вспоминала. Гермиону. Её звонкий голос, её книги, её улыбку, когда у Эшлин что-то получалось. Гарри. Его глаза, когда он смотрел на неё с пониманием. Рона. Его неуклюжие шутки и смелость. «Я только начала, — думала она. — Я только нашла их. И всё». Слёзы текли по лицу, но она не вытирала их. Они смешивались с солёным ветром, и она позволяла им течь. Вдруг сзади послышался звук — хлопок, будто кто-то расправил крылья, и ветер на мгновение стал сильнее. Она резко обернулась. Прямо над водой, в сером предрассветном небе, пролетела знакомая тень. Большая, с мощными крыльями и длинным хвостом. Она замерла, глядя в небо, и сердце забилось быстрее. Неужели это он? Тот самый? Она смотрела, как птица скрывается за скалой, и чувствовала, как внутри поднимается странная надежда, которая тут же погасла. Гриф из Лондона. Он не мог быть здесь. Она просто представила его — так же, как представляет Хогвартс, как представляет смех друзей в пустом купе. Эшлин снова отвернулась к морю. Может быть, просто тень. Может, птица. Но что-то внутри неё не давало покоя. Она встала, отряхнула песок с колен и пошла в ту сторону, где исчезла тень. Она завернула за скалистый склон и увидела старую заброшенную церковь. Маленькую, каменную, с провалившейся крышей. Она стояла на самом краю обрыва, и казалось, что её давно никто не трогал. Рядом рос кустарник, а у входа валялись камни. Эшлин подошла ближе. Сердце колотилось, но любопытство пересиливало страх. Она обошла церковь и услышала странный звук — мокрое, чавкающее, словно кто-то рвал что-то сырое. Она заглянула за угол и замерла от ужаса. Гриф сидел на земле, склонившись над чем-то белым. Его клюв был окроплён кровью, и он с жадностью отрывал куски плоти от мёртвого ягнёнка. Тот лежал на боку, уже не свежий — его шерсть была слипшейся и грязной. Но гриф всё равно продолжал рвать его на части, издавая те самые мокрые, мерзкие звуки. Эшлин почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она хотела отступить, но гриф поднял голову. Его жёлтые, блестящие глаза уставились прямо на неё. Он замер, перестав рвать, и просто смотрел на неё, будто оценивал, вторая она добыча или нет. — Э-это я… Ты меня ведь помнишь? — промямлила она, продолжая отступать назад. Гриф в недоумении сощурился. — Ну… я не буду мешать… — прошептала Эшлин и бросилась бежать со всех ног. Она знала, что грифы — хищные птицы. Падальщики. Но от увиденного стало не по себе. * * * Наутро Эшлин сидела на большом плоском камне рядом с Мэтом и смотрела на овец. Те медленно передвигались по склону, пощипывая жёсткую траву, которая росла прямо у самого обрыва. Море внизу было спокойным, серым, почти сливающимся с небом. Ветер был холодным, но уже не таким резким, как ночью. Эшлин смотрела на овец, но перед глазами всё ещё стояла та картина — гриф, залитый кровью, отрывающий куски мяса от мёртвого ягнёнка. — А я ему ещё и печенье предлагала… — тихо пробормотала она. — Что? — переспросил Мэт, не глядя на неё. — Ничего. Она отвернулась и снова уставилась на овец. И вдруг заметила на крыше соседнего дома знакомую тень. Гриф сидел на коньке крыши и неподвижно смотрел на пасущихся овец. Эшлин почувствовала, как внутри всё похолодело. Он не собирается от неё улетать. Мэт тоже заметил его. Он резко встал, сжав кулаки, и крикнул на французском что-то, что Эшлин не поняла: — T'auras rien, sale bête! Он нагнулся, поднял с земли увесистый камень и, не целясь, швырнул его в птицу. Камень со свистом пролетел и с глухим ударом попал прямо в голову грифа. Тот издал резкий, пронзительный крик, похожий на рёв, и, взмахнув крыльями, стремительно взлетел в небо, скрываясь за скалами. Эшлин вскочила. — Зачем ты это сделал?! — крикнула она. Мэт медленно повернулся к ней. Его лицо было спокойным, почти холодным, но в глазах блеснула усмешка. — Грифы — посланники дьявола, — сказал он. — А ты, Эшлин, его подпевала. Он отвернулся и пошёл к овцам, оставив её стоять на камне с широко открытыми глазами. Эшлин смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри поднимается ледяная дрожь. Она не знала, что он имел в виду. Но слова прозвучали так, будто он знал о ней то, что не должен. * * * Тем же вечером Эшлин сидела у окна и смотрела в тёмное небо. Мысли крутились вокруг одного и того же — гриф. Она не могла понять его природу. Он был диким, опасным, пожирал падаль и наводил страх на всю округу. Но при этом он прилетал к ней по первому зову, как ручная сова, забирал её письма и отдавал адресату. Почему? Что связывало её с этим существом? Эшлин не находила ответа. Она уже несколько дней держала под матрасом письмо для Гермионы. Она написала его в то же утро, когда впервые увидела грифа в церкви, но так и не решилась отправить. Она не знала, как. А вдруг он не вернётся? Вдруг она ошиблась, и птица просто совпадение? Но сегодня она решила рискнуть. Она взяла конверт, сунула его в карман куртки и бесшумно спустилась на кухню. В холодильнике лежал старый кусок мяса, который Пенелопа отложила для собаки. Эшлин взяла его, завернула в тряпицу и, стараясь не скрипнуть дверью, выскользнула на улицу. Ветер был холоднее, чем ночью. Эшлин натянула капюшон и спрятала руки в карманы, чувствуя, как пальцы коченеют от холода. Она шла быстро, стараясь не думать о том, что увидит. Через десять минут она уже стояла у знакомой церкви. Эшлин обошла её и, пригнувшись, заглянула в узкое окно. Сначала ей показалось, что внутри пусто. Но она пригляделась и увидела его. Гриф сидел на полу у алтаря, прикрыв один глаз — как раз тот, в который попал камень Мэта. Он выглядел угрюмым, почти обиженным, и когда Эшлин вошла в дверь, он издал тихое, злое карканье и отвернулся. — Извини его, — тихо сказала Эшлин, делая шаг вперёд. — Он вроде неплохой, просто грубый. Птица только скосила на неё здоровый глаз и снова отвернулась, всем своим видом показывая, что обижена. Эшлин вытащила из-за пазухи свёрток с мясом. Гриф сразу оживился. Он развернул голову, уставился на мясо, и через секунду уже схватил его клювом, жадно проглатывая целиком. Эшлин ждала, пока он доест, и когда гриф поднял голову, она протянула руку и осторожно коснулась кончиком пальца его лба — рядом с глазом. Её палец скользнул по потрёпанным перьям, стирая засохшую кровь. Птица не сопротивлялась. Она просто смотрела на неё жёлтым глазом, и Эшлин показалось, что в нём было что-то похожее на доверие. Она достала письмо. — Пожалуйста… Отнеси это в Хогвартс, — прошептала она. — Ты же сможешь? Гриф наклонил голову, взял конверт клювом и в это же мгновение расправил крылья и взлетел, пробиваясь через разбитое алтарное окно. — Отнеси Гермионе Грейнджер! — крикнула она вслед, но птица уже исчезла в ночи. И Эшлин осталась стоять у алтаря, глядя в чёрное небо. * * * Дни текли медленно, и Эшлин становилось всё хуже. Она надеялась, что привыкнет к новой жизни, но ничего не получалось. Работа была тяжёлой, люди в доме — холодными, а мысли о Хогвартсе — всё более болезненными. Прошло уже четыре дня, а гриф так и не появился. Эшлин искала его в церкви, обходила поля возле овец, смотрела в небо каждую свободную минуту. Но ничего. Но на пятый день, когда они с Мэтом снова пасли овец на прибрежном склоне, она заметила на горизонте знакомую тень. Она летела низко, быстро, и в её лапах что-то белело. Письмо. Эшлин резко обернулась на Мэта. Тот сидел на камне, уткнувшись в старую книгу, и, казалось, ничего не замечал. — Я в туалет, — выпалила она, не дожидаясь ответа, и побежала в сторону, где скрылся гриф. Она бежала, постоянно оглядываясь через плечо. Мэт не поднимал головы. Она обогнула скалистый выступ и остановилась. Гриф уже ждал её, сидя на плоском камне, и в его клюве был конверт. Эшлин подошла к нему, и птица протянула письмо. Она заметила, что глаз у неё уже почти зажил — красное пятно стало меньше, и птица смотрела на неё ясным жёлтым взглядом. — Спасибо, — прошептала Эшлин, погладив его пальцем по шее. Гриф зажмурился, словно кот, и издал тихое, довольно воркование. Она взяла письмо и сразу же разорвала конверт. Девочка сразу узнала почерк Гермионы — аккуратный, чуть наклонённый, с длинными хвостиками у букв. «Дорогая Эшлин! Я получила твоё письмо! Я так рада, что ты написала! Мы все ужасно волновались, когда узнали, что ты не приехала на поезд. Гарри и Рон спрашивали о тебе, а Невилл несколько раз подходил к слизеринскому столу, чтобы узнать, не появилась ли ты. Новый учебный год начался странно. Мальчишки такое учудили! Они на летающем фордике прибыли в Хогвартс! И в первый же день у нас сняли по пятьдесят баллов. Такое безрассудство! Мы все скучаем по тебе. Без тебя всё кажется не таким, как раньше. Я пыталась узнать у профессора Макгонагалл, что происходит, но она сказала лишь, что «ситуация сложная» и что они делают всё возможное. Я не знаю, что происходит, но, пожалуйста, держись. Если сможешь, напиши мне ещё. Я буду ждать. Твоя Гермиона» Эшлин перечитала письмо дважды, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Она прижала его к груди и посмотрела на грифа, который всё ещё сидел на камне и смотрел на неё. — Спасибо, — повторила она. — Ты даже не представляешь, как это много для меня значит. Гриф каркнул, взмахнул крыльями и взлетел в небо, оставляя её наедине с письмом. Утерев слёзы, Эшлин обернулась, чтобы вернуться в поле, но вдруг заметила Мэта. Он стоял, сжимая в руке книгу, и пристально на неё смотрел. — Грифы носят тебе письма? — тихо спросил он, при этом не меняя холодного выражения лица. Эшлин поёжилась. — Нет… я просто смотрела на— — Врёшь, — перебил он её. — Я думал, у вас этим занимаются только совы. Эшлин молчала. — Пошли, мама обед приготовила, — сказал он и как ни в чём не бывало ушёл в сторону дома. — Что это было? — прошептала Эшлин, не понимая такой реакции. * * * С тех пор Эшлин стала быть внимательнее. Она следила за Мэтом и понимала, что он знает о ней. О волшебстве. О школе. И возможно, он помнит о том, что должен был забыть. В один из дней Эшлин сидела на полу в гостиной рядом с Дженни. Маленькая девочка, вся в муке и слюнях, сосредоточенно перекладывала деревянные кубики из одной кучки в другую, иногда громко лепеча что-то на своём детском языке. Эшлин пододвигала ей новые игрушки, пытаясь отвлечься от собственных мыслей. Все остальные уехали на ярмарку в город — Пенелопа, Антуан, другие дети и даже её мать. В доме остались только она, Мэт и Дженни. Вдруг дверь в комнату открылась, и на пороге появился Мэт. Его лицо было серьёзным, почти напряжённым. — Эшлин, — сказал он. — Иди за мной. Сейчас. Эшлин почувствовала, как внутри шевельнулся страх. Она подняла на него глаза, пытаясь понять, что происходит. Но Мэт не смотрел на неё — он уже разворачивался и шёл к выходу. — Куда? — спросила она, не двигаясь с места. — Иди. Она помедлила, но в голосе Мэта было что-то, что не терпело возражений. Эшлин встала, подошла к манежу и посадила Дженни внутрь, дав ей погремушку. — Посиди здесь, маленькая, — сказала она ей, погладив по пшеничным волосам. — Я скоро вернусь. Она вышла из дома следом за Мэтом. Он шёл быстро, не оборачиваясь, и она почти бежала за ним по узкой каменистой тропинке, ведущей за дом. Ветки цеплялись за её одежду, земля под ногами была влажной и неровной. Они прошли мимо старого сарая, мимо заросшего колодца и остановились у невысокой каменной плиты, почти полностью скрытой плющом. Мэт остановился. Он повернулся к ней, и его лицо было мрачным. — Это Колетт, — сказал он, кивая на плиту. — Она когда-то спасла мне жизнь. Когда мне было пять, я чуть не утонул в заливе… а она… вытащила меня. Эшлин похолодела. Она сразу догадалась, что это было за место. — Я… — Колетт была хорошей собакой, — перебил он. — Никогда не лаяла на людей, не кидалась. Она всегда была воспитанной. Но когда она первый раз увидела тебя… сразу залаяла, словно на волка. Я знаю, что ты не помнишь, Эшлин. Никто не помнит. Но я помню. Эшлин попыталась придумать оправдание. Она должна была сказать хоть что-то. Но не могла. Она правда ничего не помнила. И всё ещё не верила, что могла быть способной на такое. — Я виню тебя, — продолжил Мэт. — Я знаю, почему твоя мать тебя ненавидит, потому что знаю, что ты такое. — Откуда тебе знать? — шёпотом спросила она, не в силах смотреть ни на него, ни на могилу. — Вы, волшебники, все такие. Высокомерные. Вы можете натворить что угодно, а потом, если вдруг кто-то из простых смертных вроде нас заметит это, жестоко сотрёте воспоминания. Как тот мужчина. — Ты видел его? — Да. Весь такой красивый, с белыми волосами, — Мэт раздражённо плюнул в сторону. — Но почему ты запомнил? Он не стёр тебе память? — Стер. Как и все, я долгое время думал, что Колетт просто загрызли волки, — сказал Мэт и обернулся на надгробие. — Но в тринадцать лет я всё снова вспомнил. — Но откуда ты знаешь о… магии? — У меня был друг, — начал он, и Эшлин сразу заметила, как ему становится тяжело говорить. — Он жил по соседству. Его звали Клод Бернар. Мы дружили с детства, а потом он вдруг стал вытворять необычные штуки. То камни в воздух поднимет, то переместится куда-нибудь… Потом он уехал. В школу. Специальную школу для таких, как он. Клод очень гордился этим, а я завидовал. Мне было не понять, почему я так не могу. Почему ему Господь дал другую жизнь, а мне нет. Мэт с силой пнул камень и повернулся к Эшлин. В его зелёных глазах блестели слёзы обиды. — В прошлом году он вернулся меня навестить. Я рассказывал ему про Колетт, и он, видимо, что-то заподозрил и попытался восстановить мне воспоминания… — Мэт вдруг замолчал. — Ему было нельзя, но он всё равно решил мне помочь. — И… у него получилось? — Нет. Я не знаю, что это было, но… мой разум. Он превратился в кашу. По рассказам мамы, я стал невменяемым. Ничего не помнил, не соображал. Просто существовал. — И что было дальше? Как тебе починили сознание? — Я не помню. Но после этого случая Клода исключили из школы за применение магии. И потом… — Щёки Мэта окропились слезами. — Он умер. — Что…? — Клод покончил с собой. Он даже не попрощался… просто извинился и всё. Ему было тяжело пережить отчисление. Он хотел другой жизни. Не в этой деревне… а из-за меня… Мэт подавил всхлип и, зажмурившись, стал уходить прочь. — Ты не виноват! — Эшлин бросилась за ним. — Да! Это ты виновата! Во всём этом! И такие, как ты. Вы все виноваты! — крикнул он, вцепившись в ворот её куртки. — Тебя ведь тоже исключили? И хорошо! Может, станешь нормальным человеком! — Я не хочу становиться нормальной! — крикнула она в ответ. — Тебе не понять! Ты обычный! Мэт толкнул её с такой силой, что Эшлин отлетела на пару метров, больно ударившись спиной об надгробие. — О чём я и говорю… créatures infernales, — прошептал он и плюнул ей в ноги, перед тем как уйти. — Сам такой! — крикнула Эшлин ему вслед. Она не поняла, что он сказал, но всё же догадывалась о смысле фразы. * * * Весь день Мэт не появлялся дома. Даже когда вечером вернулись родители с ярмарки, он так и не пришёл. Пенелопа несколько раз выходила на крыльцо, вглядываясь в темнеющую дорогу, и хмурилась. Антуан просто пожал плечами и ушёл в сарай. А Эшлин сидела на кухне, сжимая в руках остывшую кружку чая, и чувствовала, как внутри разрастается тягучее чувство вины. За собаку. За крик. За то, что она сказала ему. И за то, что он, возможно, теперь чувствует себя хуже. На следующий день она проснулась позже обычного. В доме было тихо. Пенелопа и Антуан уже ушли по своим делам, старшие дети тоже куда-то разбежались, а младшие ещё спали. Эшлин спустилась на кухню и села за стол. Она налила себе чай, откусила кусок хлеба и уставилась в одну точку на стене. Она сказала, что заболела, чтобы не идти пасти овец, и решила поспать хотя бы на час дольше. Но сон не шёл. Только пустота и тишина. Вдруг в дверь постучали. Эшлин вздрогнула и подняла голову. Стук был негромким, но настойчивым. Она медленно встала и направилась к входной двери. Открыв, Эшлин увидела, что на пороге стоит незнакомая женщина. Худая, седоволосая, с ярко-жёлтым зонтом в руке, хотя на улице не было ни капли дождя. Она была одета слишком странно для этих мест — голубое пончо, расшитое серебряными нитями, ярко-красные сапоги и невероятное количество брошей. Они покрывали её одежду, словно чешуя: круглые и овальные, стеклянные и металлические, с камнями и без. Они переливались в утреннем свете, отбрасывая цветные блики на стены и лицо Эшлин. Женщина смотрела на неё внимательно, чуть прищурившись. — Добрый день, — сказала она, и голос оказался слишком сухим. — Мне нужна Эшлин Гринголд. Эшлин сглотнула. Сердце забилось быстрее. Она не знала эту женщину. Но что-то в ней — в её взгляде, в её одежде, в том, как она держала зонт, словно он был волшебной палочкой, — подсказывало ей, что она из другого мира. Из её мира. — Я… это я, — тихо ответила она. — Отлично, — сказала женщина, бесцеремонно переступая порог дома. — Меня зовут Ортанс-Анжелик де ла Ренодьер-Вердон. Я профессор из школы Шармбатон. И пришла к вам по просьбе профессора Альбуса Дамблдора. Сердце Эшлин сделало кульбит. И она не смогла скрыть улыбки. — Вы меня забираете? Я поеду в Хогвартс? — Нет, ma petite. Я здесь, чтобы учить вас, — всё так же сухо сказала женщина с красивым французским акцентом. — Вы же взяли с собой школьные принадлежности? — Да… Но я думала, что— — Замечательно, вам нужно будет догнать пропущенное. Я вам обещаю, что вы станете лучшей. Школьная программа Хогвартса не самая лучшая, поэтому вы будете учиться по системе Шармбатона, — перебила её женщина и стала вальяжно обходить гостиную дома с нескрываемым омерзением осматривая интерьер. — Но, мадам… Ор… Ортанс Анжелик… де… де — Мадам де Ренодьер, — выдохнула она, не выдерживая жалкие попытки Эшлин выговорить. — Я, конечно, предпочитаю полное имя… Но так уж и быть, вам простительно. — Извините… Мадам де Ренольер, вы не знаете, когда я смогу вернуться в Хогвартс? — смущённо пробормотала Эшлин. — Мне это не известно. Профессор Дамблдор попросил меня лишь о частных занятиях с вами, поэтому, давайте не будем задерживаться. Берите волшебную палочку и отправляйтесь за мной, — сухо сказала она и вышла во двор. Эшлин, решив не терять ни минуты, побежала наверх и, достав из чемодана Трикупольную Иглу, последовала за женщиной, которая просто двинулась вперёд, высоко подняв голову и держа жёлтый зонт так, будто он был королевским скипетром. Эшлин семенила за ней, чувствуя себя неуклюжей и грязной в своих резиновых сапогах и старой куртке. Она смотрела, как изящно мадам де Ренодьер обходит лужи, как её красные сапоги бесшумно ступают по сухой траве, и чувствовала себя рядом с ней деревенской курицей. Они вышли на поле. Вдалеке паслись овцы, и ветер приносил их запах. Мадам де Ренодьер остановилась, сморщила нос и с явным отвращением отошла в сторону, обходя стадо по широкой дуге. — Mon Dieu, — пробормотала она себе под нос. — Как можно жить среди этого… Она обогнула кучу навоза, стараясь не смотреть на неё, но всем своим видом показывая, что она здесь не для того, чтобы дышать этим воздухом. Эшлин шла за ней, опустив глаза. Мадам де Ренодьер наконец остановилась на небольшом пригорке, откуда открывался вид на море. Она развернулась к Эшлин и окинула её быстрым взглядом с головы до ног. — Ну, — сказала она, — покажите, что вы умеете. Эшлин сжала палочку и почувствовала прилив холодящего страха. Она не знала, что показывать. Она вообще ничего не умела. — Ну… — начала она, когда увидела неподалёку маленькое утиное перо. Эшлин взяла его в руки, вытягивая на ладони, и наставила палочку. — Вингардиум Левиоса, — сказала она, взмахивая палочкой, и перо лишь слегка прокрутилось у неё в руке, упав через секунду. — Вингардиум Левиоса! — попробовала она снова, но перо лишь снесло ветром куда-то на другой холм. — Достаточно, — сухо отрезала мадам де Ренодьер, фыркнув что-то на французском. — Vous êtes une page blanche. — Что? — спросила Эшлин, покрываясь стыдливым румянцем. — Вы — чистый лист, мисс Гринголд. Теперь понятно, чему учат в Хогвартсе. — Школа не виновата… я просто не способна учиться, — промямлила девочка. Женщина покачала головой. — Значит, готовьтесь. Я сделаю из вас нормальную волшебницу, и когда вы вернётесь в Хогвартс, все будут умолять меня о частных уроках. — Мадам де Ренодьер ухмыльнулась сама себе и элегантно достала из ручки зонта оранжевую палочку, покрытую разноцветными камнями. И Эшлин показалось, что она похожа на завернутую в жгут карамельную конфету, усыпанную мармеладной крошкой. — Вы сжимаете палочку, как нож. Магия не терпит грубой силы. Держите так, словно в ваших руках кисть для рисования. — Мадам де Ренодьер изящно взмахнула палочкой, которая мягко лежала у неё в руке. И из далека показалось то самое перо. Женщина выставила вторую руку, и оно мягко опустилось ей на ладонь. — Вот так. Попробуйте. Эшлин постаралась повторить то, как мадам де Ренодьер держит палочку, но ничего не выходило. Руки были слишком малы для неё. — Где вы её взяли? — вдруг спросила женщина, указывая глазами на Трикупольную Иглу. — В лавке Олливандера… В Лондоне. — Занятно, она совершенно вам не подходит. Красивая, это правда, но не ваша. Эшлин кивнула, делая вид, что соглашается. — Ладно, потом свожу вас в нормальную лавку. Там-то вам точно подберут нужную палочку. А теперь повторяйте за мной. — Мадам де Ренодьер стала растягивать слово: — Вантилево. Ван-Ти-Лево. — Вати… лево… Ватилево. — Ван-Ти-Лево, мисс Гринголд. Ударение на «Ван». — Вантеливо… — Mon Dieu… — выдохнула она. — Говорите мягче. В Шармбатоне мы не выкрикиваем слова, а произносим с нежностью. Словно колыбельная, мисс Гринголд. Ван-Ти-лево. — Вателево, — попыталась снова Эшлин, понимая, что не может выговорить так же, как мадам де Ренодьер. — Я, конечно, знала, что будет не просто, но не думала, что настолько… Эшлин смущённо опустила взгляд, принимаясь теребить подол старого платья. — К счастью, мы обе преследуем благородные цели. Мотивация — самое главное, поэтому, мисс Гринголд, начинайте стараться усерднее. — Я обещаю, я буду стараться, — решительно сказала Эшлин, сжимая разгорячённую, как прежде, палочку. — Превосходно. А теперь продолжаем. Ван-Ти-лево. — Ван-ти-лево! — Вот видите, уже лучше, — сказала мадам де Ренодьер и сдержанно улыбнулась. * * * Через два часа занятия Эшлин стояла на пригорке, глядя вслед удаляющейся фигуре мадам де Ренодьер. Та шла легко, её разноцветные броши сверкали на солнце, а жёлтый зонт, снова превратившийся в обычный, покачивался в её руке, словно дирижёрская палочка. — Завтра в это же время, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Не опаздывайте. И оденьтесь приличнее. Эти сапоги оскорбляют мои глаза. Эшлин посмотрела на свои резиновые сапоги, испачканные в грязи, и впервые за долгое время почувствовала, как внутри поднимается лёгкая надежда. Она сжала в руке Трикупольную Иглу и пошла обратно к дому. Так начались её заочные занятия с профессором магии из французской школы Шармбатон.