Дитя проклятой крови

Эшлин лежала на своей старой кровати и боялась пошевелиться. Пружины под ней, как и всегда, скрипели при малейшем движении, и она знала — если сейчас перевернётся, этот звук разбудит маму. Девочка смотрела в потолок. Тот же, что и всегда — с ржавыми подтеками и трещиной, которая всегда напоминала южную границу Англии. Она смотрела на него и пыталась вспомнить, как выглядит потолок в её спальне Слизерина. Огромный, купольный, с большим подводным окном, которое удерживала магия. Но здесь, в этой комнате, не было магии. Только пыль, скрипучие пружины и едкая тишина. С тех пор как она вернулась домой, прошло уже почти два месяца. И каждый раз Эшлин вспоминала Хогвартс. Шумный зал, свечи под потолком, смех друзей с другого факультета. Но теперь всё это казалось сном. Слишком ярким, чтобы быть правдой. Слишком далёким, чтобы в него верить. — Я была там, — шептала она себе каждый день, словно боясь забыть. — Это всё было по-настоящему. Но со временем её голос стал звучать неуверенно. * * * Эшлин вспоминала и тот день, когда вернулась домой. Дверь была заперта, но она знала, где лежит запасной ключ — под горшком у крыльца. В доме было пусто. Холодно. Пахло пылью и чем-то кислым. Мамы не было. Она ждала её до вечера. Сидела на кухне, перебирая в руках рождественское письмо, отправленное ею ещё полгода назад. Эшлин нашла его среди горы других писем с рекламой. И оно так и не было открытым. Мама пришла поздно, когда Эшлин уже почти заснула. Женщина зашла, не разуваясь, сбросила сумку в коридоре и прошла мимо, даже не взглянув. — Каникулы? Или тебя отчислили? — вдруг спросила она. — Каникулы, — быстро ответила Эшлин, соскакивая с места и пытаясь не кинуться к ней в объятия. — Ладно. Приготовь ужин. Я голодная. И всё. Ни «как ты», ни «что случилось». Никаких вопросов. Мама, как всегда, просто прошла в свою комнату и закрыла дверь. Словно разлуки в год не было. Эшлин стояла на кухне, чувствуя, как внутри неё поднимается забытое чувство. Она не знала, как это назвать. Пустота? Нет, слишком просто. Это была скорее привычка, от которой она уже отвыкла, но которая вернулась, как старая боль. * * * Всё лето было таким. Однотипным, серым, бесконечным. Девочке уже исполнилось двенадцать, но жизнь лишь стала сложнее. Эшлин помогала по дому. Убиралась, стирала, готовила. Помогала миссис Кроу с домашними делами и иногда разбирала её почту, потому что та уже плохо видела. А потом — работа. В супермаркете, где она устроилась, пахло химией и старой едой. Каждый день она методично раскладывала продукты по полкам, протирала стеллажи, поправляла ценники. Сначала она просто отрабатывала долг за продукты — мама однажды принесла квитанцию и сказала, что из-за долга им больше не будут давать продукты и поэтому Эшлин стоит самой отработать всё, что они задолжали. Но потом, когда она расплатилась, ей уже начали платить первые деньги. Но этих денег, а точнее сказать монеток, хватало только на десяток яиц и бутылку молока. Она возвращалась домой поздно, пропахшая дешёвым мылом и усталостью, падала на кровать и смотрела в потолок, вспоминая, каким был мир всего несколько месяцев назад. Пауки исчезли. Больше ни одного. Она смотрела по углам, проверяла плинтусы — тишина. Никто больше не звал её в таинственный лес, никто не вёл по тёмным коридорам, не указывал путь в тайные комнаты. Иногда Эшлин получала письма от Гермионы. Эта короткая переписка стала единственной связью с Хогвартсом. Сероватая сова раз в две недели приносила конверт, Эшлин читала, быстро писала ответ, и сова снова улетала. Но на душе всё равно скреблась тоска. Волшебная палочка лежала в чемодане под кроватью — там же, где школьные книги, мантия и старые конспекты. Иногда, когда мама уходила, Эшлин доставала её. Но Трикупольная Игла была холодной. Словно мёртвой. Она не грела пальцы, не отзывалась теплом, как раньше. Просто серебристый кусок дерева с тремя аккуратными куполами, которые больше не мерцали. И сны — они тоже ушли. Те фиолетовые цветы, зеркало, голос отца — всё исчезло. Вместо этого ей снилась работа, полки с консервами, усталые глаза мамы и одна и та же пустота. Но Эшлин знала, что скоро всё изменится. Через неделю. Ещё семь дней. Она сядет на поезд, вернётся в Хогвартс, и всё снова станет волшебным. — Всего неделя, — повторяла она самой себе. — Она пройдёт быстро. Можно уже начать собирать вещи. * * * И неделя и правда пролетела быстрее, чем Эшлин ожидала. Она постоянно считала дни. Сначала медленно, с тоской, потом всё быстрее. И вот за три дня до отъезда она наконец достала из чемодана потрёпанный список школьных принадлежностей. Девочка снова перечитала его, убеждаясь, что ей нужно немного: новые учебники, пергаменты, чернила. Эшлин открыла чемодан и нащупала горсть монет. Она не знала, сколько их осталось, но это был единственный способ снова оказаться в Косом переулке. Она аккуратно пересчитала их и убрала в карман. На следующий день она надела голубое платье — то самое, которое подарила ей миссис Плам. Оно всё ещё было красивым. Хоть Эшлин и прибавила в росте, оно всё ещё хорошо сидело на ней. Она подвязала волосы лентой и вышла из дома, пока мама ещё спала. * * * «Дырявый котёл» встретил её тем же запахом алкоголя и дыма. Внутри, как и в прошлый раз, было почти пусто — только несколько посетителей сидели у стойки. Бармен, тот самый, что впустил её в прошлый раз, поднял голову, и его глаза расширились. — О, это ты, — сказал он. — Опять? — Я… мне нужно в Косой переулок, — смущённо пробормотала Эшлин. — Я из Хогвартса. — Знаю я, — усмехнулся бармен. — Ты та самая девочка, что вылетела из стены и перепугала всех до смерти. Эшлин почувствовала, как щёки заливаются краской. — Простите, я не хотела… — Да ладно, — он махнул рукой. — Было смешно. Проходи. Только в этот раз не бегай, ладно? Он провёл её до заднего двора и открыл проход, надавив на кирпичи. И Эшлин, неловко улыбаясь, прошла сквозь проход в волшебный переулок. * * * Солнце в Косом переулке светило ярче, чем в прошлом году. Магазины были открыты, волшебники в мантиях спешили по своим делам, и только редкие ученики бродили между витринами, закупаясь к новому учебному году. По телу Эшлин тут же пробежали приятные мурашки. Снова волшебство. Снова этот мир. Она не стала терять времени. Она сразу направилась к лавке «Нити Фей». Она помнила, как добродушная миссис Плам помогала ей. И Эшлин так хотелось вновь её увидеть. Колокольчик на двери тихо звякнул, когда она вошла. В нос сразу ударил знакомый аромат лаванды и старого шёлка. Миссис Плам стояла за прилавком, разбирая катушки с нитками. Когда она подняла голову и увидела Эшлин, её лицо озарилось широкой улыбкой. — О, моя милая Эшлин! Это ты! — она быстро обошла прилавок и крепко обняла девочку. — Я так рада тебя видеть! Как ты? Как прошёл первый год? — У меня всё хорошо, — улыбнулась Эшлин. — Я тоже очень рада вас видеть. — Ну и замечательно, — пропела миссис Плам. — Проходи, садись. У меня есть твоё любимое печенье. Она усадила Эшлин в мягкое кресло и через минуту вернулась с тарелкой, полной разноцветного печенья. Эшлин взяла одно и откусила. Вкус был таким же ярким, как в прошлый раз. — Ну, рассказывай, — сказала миссис Плам, садясь напротив. — На какой факультет ты попала? Эшлин замялась. — На Слизерин, — тихо сказала она, не поднимая глаз. Миссис Плам помолчала, а потом мягко улыбнулась. — Слизерин — это тоже хороший факультет, — сказала она. — Знаю, что о нём говорят по-разному, но не всё так просто. Там учатся те, кто способен добиваться своего. И это не всегда плохо. Эшлин подняла на неё глаза, и на душе стало спокойнее. Она не знала, зачем ей это было нужно, но слова миссис Плам прозвучали как облегчение. — А теперь давай соберём тебя в школу! — радостно воскликнула женщина, поднимаясь с места. — Я пройдусь с тобой по лавкам, у меня как раз перерыв! * * * Они обошли Косой переулок вместе. Миссис Плам помогла ей выбрать новые учебники, купить пергаменты и чернила, подобрать новое перо, которое сломалось у Эшлин в чемодане. Но всё это время девочка искала глазами тройку знакомых фигур. Но Рона, Гарри и Гермионы нигде не было. Она смотрела на знакомые места, где они могли бы быть, но не находила. Но на расстройства времени не было. Миссис Плам рассказывала о интересных историях со своей учёбы в Хогвартсе, шутила шутки и не давала унывать. И Эшлин снова почувствовала себя частью этого мира. Вернувшись домой поздно вечером, она разложила покупки на кровати и смотрела на них, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение. Она уже почти там. Уже почти дома. Через каких-то три дня она снова сядет на поезд, и всё начнётся заново. Но судьба, видимо, так не считала. * * * Следующей ночью Эшлин почти спала. Она лежала на кровати, чувствуя, как тяжелеют веки, и уже проваливалась в сон, когда вдруг услышала, как открылась входная дверь. И голоса. Два голоса — один мамин, раздражённее даже больше обычного, и другой — мужской, глубокий, незнакомый. Эшлин замерла. В сонной голове быстро закрутились беспорядочные мысли. «А если это отец…?» Она аккуратно приподнялась на кровати, стараясь не скрипнуть пружинами, и бесшумно встала на пол. Босиком, стараясь не дышать, она подошла к лестнице. Голоса доносились с кухни. Мама говорила что-то резко, почти крича, а мужской голос отвечал ей низко и спокойно. Эшлин не могла разобрать слов, но чувствовала — этот разговор был важен. Поэтому она тихо спустилась на несколько ступенек и села, прижавшись к перилам, чтобы выглянуть вниз. В полутьме кухни она увидела высокую мужскую фигуру. Он стоял спиной к ней, но Эшлин сразу заметила длинные белые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и бархатную чёрную мантию. Она сразу поняла — волшебник. Кто-то из её мира. Эшлин затаила дыхание, стараясь расслышать каждое слово. — Он узнал о том, что ты его обманула. Тёмный лорд уже выпил её крови, а сама она почти умерла, — донёсся мужской шёпот. — А мне с этого что? Она сама захотела там учиться! — воскликнула мать, не пытаясь говорить тише. — Я знаю, что тебе плевать на неё, но не мне, — ответил мужчина. — От неё зависит будущее не только моего мира, но и твоего, Мишель. Эшлин заметила, как в глазах матери промелькнул гнев. — Двенадцать лет назад ты предлагал убить её, а теперь говоришь такое?! — прошипела она, приблизившись к мужчине вплотную. По телу Эшлин пробежал колючий холод от услышанного. Она не могла понять, кто этот мужчина. Он говорит о ней. Но нет, это точно не её отец. Но зачем тогда он хотел убить её? — Ты знаешь, зачем я этого хотел, — всё таким же спокойным голосом ответил он. — Ведь ты и сама этого хочешь сейчас. Мать отшатнулась от него. — Да, хочу, — вдруг прошептала она, прижав ладонь к глазному протезу. — Теперь не только ты, — сказал мужчина. — О ней узнал не только Тёмный лорд, но и Дамблдор… Он тоже предпочтёт её смерть, чем вечное оберегание её крови. — И что ты предлагаешь…? — спросила мама, опуская взгляд. — Она больше не будет учиться в Хогвартсе. Вы вдвоём должны уехать. Тёмный лорд ищет её. Тело девочки охватило дрожью. «Директор хочет моей смерти… Нет… Это бред… Что он вообще несёт? Я не хочу уезжать! Как же школа?» — крутилось у неё в голове. — Пусть забирает! Я не хочу снова жить в страхе! Мне надоело постоянно скрываться! — крикнула мать, рывком приблизившись к мужчине и вцепившись ему в воротник роскошной мантии. — Я лично вручу её Тёмному лорду! Пусть порадуется. — Мишель, тише. Эшлин услышит. — Пускай слышит, она наверняка захочет познакомиться с тобой. — рявкнула мать. — Хватит, — строгим голосом отрезал он, скидывая с себя женские руки. — Завтра вы уедете. Мать нервно рассмеялась. — Ха-ха-ха! Куда? Снова к моей сестре? Да она терпеть меня не может! А уж Эшлин даже на порог не пустит после того случая. — Она об этом не помнит. — А-а-а… так ты всё-таки стёр им всем память? Какой же ты у нас молодец. А когда мне сотрёшь? — Мать вдруг снова приблизилась к нему, но уже по-другому. Словно пытаясь театрально заигрывать. Её руки проплыли по мужской груди и остановились возле шеи. — Ты ведь уже стирал мне воспоминания? Мужчина отступил назад. — Не прикасайся ко мне, — отрезал он. Но мать была напористее. — Ну да, с появлением жены ты стал куда более предусмотрительным. — Она снова подошла к нему, проводя рукой по его скуле. — Но ты ведь не все воспоминания о себе стёр. Эшлин вдруг почувствовала, как тошнотворный комок подкатил к её горлу. Хотелось уйти. Не видеть. Не слышать. Но всё же любопытство было не побороть. Поэтому, стараясь не дышать, девочка продолжила прислушиваться к разговору. — Мишель, вы завтра уедете, — рявкнул мужчина, грубо отбрасывая руки. — Это решено. А мать, вместо разочарования, растянула губы в улыбке. — Будь по-твоему, — почти пропела она и развернулась к кухне. — Но ты же понимаешь, что твоим приказам я больше не буду следовать так свято, как раньше? — Сколько тебе нужно? — спросил мужчина, поправляя воротник мантии. — Ну-у-у… шестьдесят тысяч было бы славно, — пропела мать, наливая кофе в кружку. — И не твоих игрушечных монет. Фунтов, милый. — Завтра будут у тебя, — кивнул мужчина, даже не поведя бровью от потребованной суммы. Поняв, что разговор подходит к концу и скоро гость направится к выходу, Эшлин, не успев прийти в себя, резко соскочила со ступенек. И в тот же момент по всему дому раздался предательский скрип старого дерева. Краем глаза Эшлин успела заметить, как беловолосый мужчина повернулся в её сторону, но девочка уже успела скрыться наверху. — Эшлин нас слышала, — донеслось до неё, когда девочка уже скрылась в комнате. * * * Девочка забежала в свою комнату и тихо захлопнула дверь. Она прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится в горле, а ноги дрожат. Через минуту она услышала, как внизу хлопнула входная дверь, как мать прошла по коридору и заперлась в своей спальне. Тишина. Эшлин сползла на пол, обхватив колени руками. Она не могла дышать. Слова, которые она слышала, врезались в её сознание острыми иголками. «Тёмный лорд ищет её». «Дамблдор тоже предпочтёт её смерть». «Завтра вы уедете». — Нет, — отчаянно шептала она. — Нет, нет, нет… Она не знала, кому верить. Не знала, что правда, а что ложь. Но одно она знала точно — она не может уехать. Не может бросить Хогвартс, друзей, свою новую жизнь. Ту единственную жизнь, где она чувствовала себя хоть немного живой. Она подняла голову. В глазах стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. «Нужно что-то делать. Срочно». Эшлин встала, подошла к столу и вытащила из ящика кусок пергамента. Руки дрожали, когда она взяла старый карандаш и начала писать. Быстро, скрепя деревом по бумаге и почти не разбирая слов: «Уважаемая профессор Макгонагалл, Моя мама хочет уехать и забрать меня из Хогвартса. Я не хочу уезжать. Я хочу учиться в школе. Пожалуйста, помогите мне. Я не знаю, что делать. Эшлин Маргарет Гринголд» Она свернула пергамент, запечатала его и замерла от осознания. Как отправить? Совы нет, а письмо должно было дойти до Хогвартса как можно скорее. Она решила ждать. Слышала, как мать ходит по комнате, как хлопнула дверь ванной, как стихли шаги. И только когда в доме воцарилась тишина, Эшлин решилась. Девочка бесшумно открыла дверь, прошла по коридору и поднялась на чердак. Там, как и обычно, было темно и пыльно. Единственный свет от уличного фонаря проникал сквозь маленькое окно, затянутое паутиной. Эшлин подошла к окну. Паутины было много — как всегда. Но пауков не было. Она огляделась, подняла глаза к потолку и увидела одного. Маленького, чёрного, спрятавшегося в углу. — Пожалуйста, — прошептала она, протягивая к нему руку. — Я знаю, я кричала на твоих братьев. Я знаю, я была злой. Простите меня… Но пожалуйста, помогите мне сейчас. Мне нужно отправить письмо. Очень срочно. Я умоляю вас. В отчаянии Эшлин опустила глаза, как вдруг почувствовала, что по голой ноге что-то ползёт. Это был паук. Потом ещё один. И ещё. Через минуту по полу чердака текла знакомáя чёрная вереница. Они ползли к окну, к маленькому проёму, ведущему на крышу. Эшлин смотрела на них, чувствуя, как её захлёстывает волна радости и тоски. — Спасибо… — прошептала она, и слёзы всё-таки хлынули из глаз. Не долго думая, Эшлин с трудом вылезла в окно, полностью испачкавшись в пыли и паутине. Ночной ветер ударил в лицо, холодный и резкий, но она не обратила на это внимания. Девочка стояла на покатой черепице, вцепившись пальцами в край выступа, и смотрела в тёмное небо. Пауки выползали следом. Они собирались вокруг её ног, образуя чёрную живую нить, которая замкнулась на крыше, словно ожидая чего-то. Эшлин не знала, что они делают, но она знала — они ждут. Как и она. Ветер трепал её волосы, холод пробирался под тонкую пижаму, но она не двигалась. Она смотрела в небо и ждала. Эшлин знала, что увидит не сову. И через долгие минуты она увидела тень. Огромную, перекрывающую луну. Она летела быстро, бесшумно, и через мгновение приземлилась на крышу рядом с ней. Это был гриф. Тот самый, что отправил её письмо в прошлом году. Эшлин смотрела на него во все глаза. Он был таким же огромным, с мощными крыльями и блестящими жёлтыми глазами, которые, казалось, прожигали насквозь. Он тяжело сел рядом с ней, и крыша под ним скрипнула. Девочка больше его не боялась. Согнувшись, чтобы не упасть, она шагнула к нему, держа в руках запечатанное наспех письмо. — Пожалуйста, — прошептала она, протягивая ему пергамент. — Отнеси это побыстрее в Хогвартс. Профессору Макгонагалл. Это очень важно. Гриф посмотрел на неё своими жёлтыми глазами, и Эшлин показалось, что он понимает. Он медленно протянул голову, взял письмо своим крючковатым клювом. Секунду он смотрела на неё, а затем рывком расправил крылья и взлетел, исчезая во тьме города. Эшлин стояла на крыше, глядя ему вслед, и чувствовала, как начинает неметь от холода. Она сделала всё, что могла. Оставалось только ждать и верить. * * * Эшлин не могла заснуть всю ночь. Она сидела на стуле у окна, поджав ноги, и смотрела на тёмное небо. Луна уже скрылась за облаками, на улице было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака. Она ждала ответа из школы. К рассвету её веки отяжелели, голова склонилась набок, и она провалилась в беспокойный сон, согнувшись пополам на стуле. Эшлин разбудил стук в окно. Громкий, настойчивый. Девочка вздрогнула и чуть не упала со стула. Она моргнула, пытаясь понять, где находится, и увидела за стеклом огромную фигуру. Жёлтые глаза грифа настойчиво смотрели прямо на неё, и через секунду он снова постучал клювом по стеклу. Эшлин подскочила к окну, дрожащими руками открыла его. Гриф влетел внутрь, с грохотом приземлившись на подоконник, и протянул помятое в клюве письмо. Эшлин взяла его, чувствуя, как сердце вот-вот разорвёт виски. Она развернула пергамент и увидела аккуратный, строгий почерк профессора Макгонагалл. «Мисс Гринголд, Я получила ваше письмо. К сожалению, министерство уже согласовало с профессором Дамблдором ваше отлучение из школы на неопределённый срок. Я не могу изменить это решение, как бы ни хотела. Ваш опекун подал официальный запрос, и у нас нет законных оснований ему отказать. В ближайшее время будет решено, как продолжится ваше обучение. Возможно, оно будет проходить заочно, если вы сможете предоставить нам заверенные документы о самостоятельной работе. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам, но пока я не могу вам обещать, что вы вернётесь в Хогвартс в ближайшее время. С уважением, Минерва Макгонагалл» Эшлин перечитала письмо дважды, потом ещё раз. Слова расплывались перед глазами. Она чувствовала, как внутри неё всё рушится, скручивается, переворачивается. — Я не вернусь, — прошептала она. — Я не вернусь в Хогвартс… Девочка сжала письмо в руках, упала на пол и разрыдалась. Слёзы скатывались по щекам и падали на бумагу, размывая чернила. Но теперь Эшлин было всё равно. Всё равно на всё. А гриф продолжал сидеть на подоконнике и пристально вглядываться в девочку, словно осуждая её за слабохарактерность. Через минуты две Эшлин медленно встала, подошла к огромной птице и протянула кусочек заветренного печенья, который дала ей миссис Плам. Гриф не сразу взял его, он покрутил головой по комнате, прикидывая, что можно съесть из мясного. Но ничего не найдя, птица рывком проглотила скромное угощение и, расправив огромные крылья, вылетела из окна. И Эшлин снова осталась наедине с собой. Девочка повалилась на кровать, издав такой сильный скрип, что проснуться могла не только мама, но и пол-улицы. Но теперь уже было всё равно. Эшлин, казалось, перестала чувствовать вообще что-либо. Ещё полчаса она лежала словно мёртвая, не издавая даже всхлипа. Через час дверь в комнату открылась без стука. Эшлин по-прежнему лежала на кровати, глядя в одну точку на потолке. Письмо от Макгонагалл всё ещё было зажато в её руке, скомканное и влажное от слёз. — Вставай, — голос матери прозвучал резко. — Собирайся. Мы едем. Эшлин не пошевелилась. Она слышала слова, но они долетали до неё как сквозь толщу воды. Она смотрела на потолок и видела перед глазами не его, а Хогвартс, который с каждой секундой ускользал от неё. — Ты слышишь меня? — мать подошла ближе и грубо толкнула в плечо. — Я сказала, собирайся. — Я не поеду, — прошептала Эшлин. — Что? — Я не поеду, — повторила она, и голос её дрогнул. — Я не хочу уезжать. Я хочу остаться. Я хочу в Хогвартс. Лицо матери расплылось в усмешке. — А это не тебе решать. — Ты не можешь меня заставить. — Могу, — рявкнула мать. — Ты никто, и за тебя уже всё давно решили. Эшлин приподнялась на локтях. Её глаза были красными и опухшими от слёз. — Что? Ты же подслушала разговор, — сказала мать, скрипнув глазным протезом. — А значит, должна понимать, какое положение ты занимаешь в этом мире. На мгновение мать замолчала, но потом продолжила. — Ты, Эшлин, дойная корова, которую выпьют до дна и сожрут в конце. Девочка ничего не ответила, лишь снова сжалась на кровати. — Вставай, блять! — вдруг взвизгнула мать, хватая Эшлин за волосы и стаскивая с койки. — Вставай, я сказала! Девочка с грохотом повалилась на пол, больно ударившись коленями. — Ты думаешь, мне нравится это всё?! Сука, да я всю жизнь страдаю из-за тебя! С самого твоего рождения! Я поменяла имя! Пряталась по всему миру! Тайно тебя выносила! И ради чего?! Ради того, чтобы не дать какому-то ублюдку захватить этот грёбаный мир! — кричала она. Эшлин старалась не слушать. Было больно от понимания того, что всё сказанное ею — правда. Ужасно больно. — А теперь собирай свои грёбаные вещи, — прошипела мать ей прямо в ухо. — Через десять минут ты должна быть на пороге. И она ушла, громко хлопнув дверью. * * * И уже через час Эшлин сидела в поезде до Франции. Она прижималась лицом к холодному стеклу, смотря, как за окном проплывают серые лондонские улицы, сменяясь полями и лесами. Рядом с ней лежала сумка — та самая, в которую она быстро запихала все самое нужное. Одежду, несколько книг и на самом дне — палочку. Мать сидела напротив, тоже отвернувшись к окну. Она не смотрела на Эшлин, не говорила с ней. И тишина между ними стала тяжёлой, как свинец. Эшлин пыталась сдержать слёзы. Она смотрела на пролетающие деревья и не прекращала думать о Хогвартсе, о друзьях, о том, что оставляет всё это там, в волшебном мире, и, возможно, никогда уже не вернётся. Через час молчания она всё-таки решилась спросить. — А… куда мы едем? Мать не ответила сразу. Она продолжала смотреть в окно, будто не слышала. — Мама, — повторила Эшлин. — Куда мы едем? — В деревню, — нехотя ответила мать. — К моей двоюродной сестре. — К миссис Свонг? — переспросила Эшлин, пытаясь вспомнить. — Да. Эшлин помнила эту женщину смутно. Пенелопа Свонг. Она когда-то гостила у неё. Маленький дом, сад, огромная семья. Детей было много, разных возрастов, и Эшлин тогда почти не запомнила никого из них. Она помолчала, потом снова вдруг спросила: — Мама… твоё настоящее имя — Мишель? На мгновение мать замерла. Её плечи напряглись, но она не повернулась. — Да, — ответила она коротко. Эшлин почувствовала, как внутри поднимается знакомое любопытство. Она решилась на следующий вопрос, хотя знала, что может разозлить её. — А как меня на самом деле зовут? Мать резко повернулась к ней. Её глаза сверкнули. — Что ты сказала? — Моё имя… Эшлин, ведь не настоящее? — Прекрати, — отрезала мать. — Я не собираюсь обсуждать это. — Но ты же… — Я сказала, прекрати! — голос матери стал резче. — Ты и так слишком много слышала прошлой ночью. Не лезь в то, чего не понимаешь. Эшлин замолчала. Она сжала пальцы, чувствуя комок в горле. Девочка снова отвернулась к окну, но ещё через час мучительной дороги снова повернулась к единственному собеседнику. — Что я тогда сделала… Ну, когда была маленькая… — промямлила она. — Что? — Ну… ты тогда говорила, что я что-то сделала ужасное… и из-за чего этот мужчина… ну, стёр воспоминания миссис Свонг. Сузив глаза, мать резко повернулась к ней. — Ты маленькая крыса… только и делаешь, что подслушиваешь, — прошипела она. — Ладно, раз ты так хочешь знать. Думаю, тебе будет полезно знать, каким монстром ты родилась. Эшлин замерла, и мать продолжила. — Тебе было четыре, мы тогда в очередной раз колесили по Европе, прячась от неизвестно кого. Пенелопа приняла нас на зиму, и тогда-то всё и началось. Сначала курицы вдруг стали сами по себе умирать, а потом и собака… — Мама вдруг замолчала. — … Ты жестоко убила её… Я не видела, как именно, но судя по количеству крови, это было намеренно. Комок в горле у Эшлин подкатил к самой глотке, словно её вот-вот вырвет. — Ч-что? — Эта псина у них была любимицей, пасла овец и следила за детьми. А потом такое. Пенелопа тогда чуть с ума не сошла от гнева, — мать усмехнулась. — Я помню, как она вцепилась в тебя и повела к пастору. — Нет… я не могла… я же была совсем маленькая… — Ещё как могла, ты с рождения вытворяла подобное. — улыбка с её лица спала, и она снова отвернулась к окну. — Ну что? Теперь тебе ясно, почему к тебе так люди относятся? Эшлин вжалась в кресло, обхватив себя руками. — И он… стёр ей память..? — Да, по первому моему зову примчался и испепелил воспоминания всей этой семейке. А псину в итоге похоронили за огородом, думая, что её растерзали волки. Эшлин смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с едва заметными шрамами на запястьях. Руки, которые не могли даже поднять метлу в воздух. Руки, которые когда-то были покрыты кровью. «Судя по количеству крови, это было намеренно». Эшлин почувствовала, как к горлу уже подступает тошнота. Она не помнила этого. Ничего. Ни собаки, ни крови, ни пастора, ни глаз тёти Пенелопы. Только смутные, размытые образы. «Ты с рождения вытворяла подобное». Она прижала ладони к лицу, чувствуя, как они дрожат. Внутри неё всё переворачивалось, как будто земля уходила из-под ног. Она пыталась дышать, но воздух не входил в лёгкие. Она больше не хотела спрашивать. Хоть и хотела узнать, что ещё она сделала, что ещё скрыто в тех годах, которые она не помнит. Но сознание понимало, что не выдержит больше. Эшлин соскочила с места и унеслась в тамбур поезда. Слёзы текли по щекам, но она даже не пыталась их вытереть. Перед глазами стоял откуда-то взявшийся образ доброй собаки, которую она лишила жизни. Поезд въехал в туннель под Ла-Маншем, и всё вокруг погрузилось в темноту.