Точка невозврата

Октябрь 2013. Москва Вертолет начал снижаться. Сквозь мутную пелену облаков проступили огни. Слишком много огней. Я присмотрелась, пытаясь унять дрожь в руках. Это была не Зона. Это была Москва. Огромная, равнодушная, залитая неоном. Город, который никогда не спит. Но это была чужая Москва. Похожая, но не моя. И я в ней была чужой. Ошибкой в системе. Где-то там, в Припяти остались все, кого я любила. Я ничего не знала об их судьбе. Я была здесь совершенно одна. Мы садились на крышу одного из небоскребов в центре. Москва-Сити. Огромная буква «H» на вертолетной площадке ослепила меня прожекторами. Вертолет слегка толкнуло, когда шасси коснулись асфальта. Деррик легко поднялся, отстегнул свои ремни и шагнул ко мне. Его движения были плавными и торжествующими. Он чувствовал себя победителем. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. - Добро пожаловать домой, Лера, - прошептал он. Его пальцы коснулись замка на моих ремнях. Щелчок  - и я была свободна, но тело почти не слушалось.  Киняев подхватил меня под локоть, буквально вытягивая из кресла. Я попыталась оттолкнуть его, но руки были бессильны, а горло выдало лишь болезненный судорожный вдох. И адскую боль, словно я проглотила раскрошенное стекло. Он вывел меня из вертолета. Ветер на крыше был колючим и злым, он трепал мои волосы, швырял в лицо запах большого города и авиационного топлива и нагретого металла. Ноги держали плохо, не слушались. Во всем теле противная слабость. Киняев подхватил меня на руки, прижимая к себе, понес к стеклянным дверям лифта. Я не могла заставить себя обнять его за шею. Даже для того, чтобы удержаться, если вдруг он меня не удержит. Слишком ненавидела. Руки безвольно свисали вниз. Но зря беспокоилась. Он нес меня легко, словно я ничего не весила. Лифт скользнул вниз почти бесшумно. Я видела свое отражение в зеркальных панелях: бледная, с дикими глазами. На шее отчетливо проступали багровые пятна - не от рук, а от того самого невидимого давления. Я выглядела как призрак, которого поймали и заставили носить человеческую одежду. Когда двери бесшумно разъехались, Киняев не спешил опускать меня на пол. Он вошел в гостиную так, словно вносил законный трофей в свой замок. Здесь было тихо. Пугающе тихо после рева вертолета. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на ночную Москву, которая в этой реальности была для меня чужой и холодной. Деррик осторожно опустил меня в кресло, глубокое, обитое серой мягкой кожей. Я тут же попыталась отодвинуться от него, но спинка кресла не пускала. Он не ушел. Он опустился на корточки передо мной, оказавшись на одном уровне. Это было хуже всего - видеть его лицо так близко, чувствовать его торжествующее дыхание. - Тебе нужно отдохнуть, - произнес он, и в его голосе прорезалась та самая фальшивая забота, от которой меня тошнило. - Я попросил, чтобы тебе подготовили спальню. Твою спальню, Лера. Тебе надо придти в себя. Я смотрела сквозь него. Горло все еще пульсировало болью, и я даже не пыталась говорить. Я просто изучала его - его безупречную стрижку, дорогую ткань рубашки, его глаза. Он выглядел как человек, который купил себе всё, что хотел. Наивный до обморока. Неужели думает, что вот этим всем он как то сможет на меня повлиять? Заставит забыть Сергея? Если даже генерал - его точная копия во всем, во внешности, в запахе, в жестах, в любви ко мне  - не смог этого сделать… - Ты думаешь о Костенко? - его голос стал чуть жестче, а пальцы коснулись края моего кресла, опасно близко к моей руке. - Забудь. Здесь нет никакого Костенко. Ни твоего уголовника, ни генерала. Здесь только мы. Мы вдвоем. Я смотрела на него, и внутри всё выгорало дотла. Он убил Сергея. Он спрятал Пашку. Он привез меня сюда, в этот стеклянный склеп над городом, и думает, что я смирюсь? Что я буду его? С чего вдруг? Взгляд Киняева скользнул по моей шее, по разбитой губе. - Не смотри на меня так, Лера. Костенко мертв. Твоя прошлая жизнь стерта фантомами. Ты теперь в Москве, со мной. Привыкай. Он встал и подошел к бару, наливая себе виски, уверенный в своей абсолютной победе. А я стояла посреди этого сверкающего великолепия и чувствовала, как во мне, вопреки боли в горле и слабости, начинает закипать та самая ярость, которую он так любил. «Ярость - почти любовь…» Я подошла к огромному панорамному окну. Москва под ногами пульсировала миллионами огней, артериями дорог, гулом жизни. Где-то там люди спешили домой, ссорились, любили, оставляли следы. А я стояла здесь - женщина без тени. В этой реальности меня не было. Никогда не было. Те люди, которые были моими друзьями, в этом мире учились, работали и никогда не слышали имени «Лера Вершинина». Даже Сергей... тот генерал-майор ФСБ Сергей Костенко, которого Киняев уничтожил... он не мой Сергей. Мой остался там, в другой реальности. Этот - чужой. Человек с тем же лицом, тем же запахом, теми же жестами… но с другой памятью, другой жизнью. Я посмотрела на своё отражение в стекле. Бледное пятно на фоне ночного города. «Меня нет», - пронеслось в голове, и от этой мысли стало по-настоящему жутко. Никто не будет меня искать. Я – призрак в этой реальности. Киняев подошел сзади. Положил ладони на спинку кресла, где я только что сидела. Я не видела его, но почувствовала кожей исходящую от него уверенную, довольную силу. - Красиво, правда? - его голос звучал совсем рядом. - Ты понимаешь, Лера, что я для тебя сейчас - единственная точка опоры? В этом мире тебя не существует. Тебя не найдет полиция, тебя не отследит никакое ФСБ. Тебя нет. Я понимала это. Очень хорошо понимала. Медленно повернулась к нему, горло отозвалось резкой болью, но я выдержала его взгляд. Он наслаждался этим. Своей победой. Моей болью. - Я могу стереть тебя, - продолжал он, подходя еще ближе. - Или могу дать тебе всё, Лера. Имя, документы, жизнь. Ты можешь стать кем угодно. Ты можешь начать здесь с чистого листа. Со мной. Я хотела рассмеяться ему в лицо, но из горла вышел лишь сиплый болезненный вздох. «С ним». Он предлагал мне жизнь в обмен на душу, в мире, где у меня нет даже права на собственное имя. Он подошел ко мне вплотную. В этом огромном, пустом пентхаусе он казался еще более опасным. Встал напротив меня, чуть наклонил голову, очевидно любуясь моей бледностью и синяками. - Теперь ты - моя тайна, Лера. Самая дорогая и самая охраняемая. Он поднялся, выпрямляясь, и я почувствовала, как на меня снова давит его авторитет и сила. Он был хозяином этой высотки, этого города, этой реальности. Он знал это. Это была его территория. - Врач будет через полчаса. Осмотрит твое горло. Постарайся не... провоцировать его. Он просто делает свою работу. Киняев развернулся и пошел к бару, на ходу снимая пальто. Он был уверен, что я никуда не денусь. Да и куда бежать призраку в городе, где у нее нет даже имени? Я прижала холодные ладони к горящему горлу. Где-то в глубине души, за слоями ненависти и боли, я знала одно: если меня не существует для этого мира, значит, я могу быть кем угодно. И я найду способ превратить этот пентхаус в его личный ад.

***

В спальне было тихо - той стерильной, вакуумной тишиной, которая бывает только на вершинах небоскребов, куда не доносятся звуки большого города. Я не спала. Я ждала. Знала, что придет. Когда дверь бесшумно открылась, я даже не шелохнулась. Я чувствовала его приближение не по звуку шагов, а по тому, как наэлектризовался воздух. Это была его Сила - тяжелая, темная, пульсирующая в такт его дыханию. Проклятая Зона в нем чувствовалась даже на расстоянии. Киняев подошел к кровати. Я чувствовала его взгляд. Он буквально обжигал кожу, медленно сканируя мое лицо, плечи, пальцы, сжимающие край одеяла. Я открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Холодно. Прямо. Без тени той паники, которую он, вероятно, ожидал увидеть. Он сел на край. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... в них металось то самое безумие, которое он так тщательно прятал под маской миллиардера. Одержимость, смешанная со страстью. Деррик протянул руку. Его пальцы замерли в паре сантиметров от моей шеи, там, где под кожей все еще горели следы его ярости. Я видела, как едва заметно дрогнула его кисть. - Ты ненавидишь мои прикосновения, - хрипло произнес он. Это был не вопрос. Констатация факта, которая причиняла ему почти физическую боль. - Но ты здесь. В моем доме. В моей реальности. Да, чудовищная ошибка системы, с которой я не могла ничего поделать. Его пальцы всё же коснулись моей кожи. Медленно, невесомо, ведя линию от уха к ключице. Я не вздрогнула и не отвернулась. Я продолжала смотреть ему в глаза. Говорить все равно не могла. Он наклонился ниже, сокращая дистанцию до опасного предела. Я чувствовала жар, исходящий от него, и видела, как расширились его зрачки. Он был рабом этой близости. Его затягивало в воронку собственного желания, и он ненавидел себя за это. - Скажи моё имя, - прошептал он, и его губы почти коснулись моей скулы. - Я знаю, тебе больно. Но скажи... Не «Деррик»… А … другое… мое… Я молчала, глядя, как он медленно теряет над собой контроль. Мои губы слегка дрогнули в еле заметной усмешке… Им можно было управлять. Деррик зарылся пальцами в мои волосы, слегка оттягивая голову назад. В этом жесте была жажда обладания, доведенная до предела, но он замер, так и не решившись на большее. Но хотел, я чувствовала это. - Ты можешь молчать сколько угодно, - он провел большим пальцем по моей разбитой губе, и в этом жесте было столько болезненной чувственности, что воздух, казалось, заискрил. - Ты можешь играть в призрака. Но я буду приходить сюда часто. Я буду смотреть, как ты засыпаешь. Я буду ждать, пока ты сама не захочешь разрушить эту тишину. А может и  не буду…Как знать… Он резко отстранился, словно обжегся. Встал, оправляя рукава рубашки привычным, отточенным жестом. Маска хозяина положения вернулась на место, но я видела, как тяжело вздымается его грудь под рубашкой. - Спи, Лера. Тебе нужно отдохнуть и вернуть голос. Мне слишком скучно воевать с тишиной. Он вышел, а я осталась лежать, глядя на закрывшуюся дверь. Страха не было. Было четкое понимание: он на крючке. Его одержимость - это его самая слабая точка. Он хочет любви, хочет признания своей исключительности, а получает лишь холодное, расчетливое наблюдение. Я закрыла глаза. Игра уже началась. Я дам ему всё, кроме того, чего он жаждет больше всего. И в этой пустоте он сгорит сам.