Точка невозврата

Утром я проснулась очень рано. В комнате еще стояли сизые предрассветные сумерки, а за окном все так же беззвучно падал снег. Киняев спал, крепко прижав меня к себе. То, что он спит в чем мать родила, не смущало его ни грамма. А меня выводило из равновесия. Каждой клеточкой кожи я чувствовала его тяжелое, литое тепло, мерный стук сердца под моими лопатками и этот невыносимый, хозяйский жест. Я попыталась осторожно отодвинуться, высвободиться из его рук, но он лишь крепче вдавил меня в свое тело, так и не проснувшись. Настоящий собственник, даже во сне контролирует свою добычу. «Ну и черт с тобой», - чуть не вырвалось у меня вслух. Я замерла, закрыв глаза и слушая его ровное, размеренное дыхание. За окном Москва только начинала просыпаться - серый предрассветный свет, тишина, которая бывает только в этот час. Я лежала и думала. Вчера я круто перестаралась. Мой язык первый раз в жизни стал моим врагом, я сама довела Деррика до точки, где у него сорвало предохранители. Или он просто дождался удачного момента, чтобы выкатить свой главный козырь. Пашка. Рычаг давления. Поводок. Я ведь и сама толком не понимала, зачем постоянно провоцировала его. Это началось не сейчас, и даже не пару недель назад. Это началось с самого первого дня нашего знакомства, тогда, в моем адвокатском офисе, когда он пришел - высокомерный, уверенный в своей безнаказанности олигарх, вошел и посмотрел на меня так, будто уже всё решил. Я почувствовала это сразу - опасность, притяжение, желание ударить первой. И потом, в Припяти... когда он поцеловал меня у разрушенного реактора, на самом краю гибели, а я позволила. Нашла время для романтики, дура. После этого поцелуя этот ненормальный окончательно решил, что ему можно всё. Я тихо вздохнула, стараясь не разбудить его. Похоже, я действительно попала. Очень долго дергала тигра за усы, упиваясь своей смелостью, и думала, что неуязвима. Что контролирую ситуацию. Что это моя игра и мои правила. Нет. Это была его игра с самого начала. Просто я не сразу это поняла. Надеялась, что моя броня из сарказма и верности прошлому защитит меня от любого хищника. Я покосилась на его загорелую, мускулистую руку, по-хозяйски лежащую у меня на животе. Тяжелую. Горячую. Уверенную даже во сне. Костенко делал так же. Но Сергею я позволяла владеть собой, я сама хотела ему принадлежать, это был добровольный, сладкий плен. Это было... правильно. Это было моим выбором. Я думала о нем - и привычной боли не было. Была тоска. Тихая, фоновая, как шрам, который уже не болит, но остался навсегда. Он умер. Мой Сергей умер, и никакая сила в мире не могла это изменить. Я предала его с генералом. Сказала себе - одно лицо, одни руки, один запах. Иллюзия, но хоть какая-то. Потом предала с Дерриком. И тут никакой иллюзии не было. Совсем. Я до боли зажмурилась, вызывая в памяти образ Сергея, но он почему-то ускользал, размывался под натиском этой удушающей, слишком осязаемой реальности. Костенко любил меня трепетно, бережно. Но Деррик… он не Сергей. Он вообще совсем другой. Киняев брал силой. Не спрашивая. Сокрушая, подчиняя, выкручивая руки физически, морально, всеми доступными способами. Ему не нужно было мое разрешение, ему нужен был результат. Я вспомнила генерала. Сергея Костенко из этой реальности. Сильного, с его тяжелым взглядом и руками, которые умели быть нежными. Он говорил, что готов ждать. Говорил, что сделает всё что угодно, перевернет мир, лишь бы я была с ним. Что я ему нужна. Снова тихо вздохнула. Мужские обещания, красивые и пустые, как шелуха. Когда дошло до дела, генерал слился. Не пришел. Прошло больше двух недель, и его не было. Ни группы захвата, ни звонка, ни знака. А Деррик пришел. Плевать он хотел на генеральские погоны, на законы, на опасность. Наглый, яростный, он просто прилетел, вырвал меня у Костенко из рук там, в Припяти, привез в Москву и удержал. Зубами вцепился и не отдал. И вчерашняя его ночная истерика с перелетом из-за моей простуды из той же оперы. Сидел в одежде со мной всю ночь, держал меня. А потом спокойным голосом объяснил про Пашку. Я не знала, как мне к этому относиться. Мой разум вопил, что Киняев - подонок, манипулятор и палач, который запер меня в золотой клетке и шантажирует жизнью единственного близкого человека. Это не забота, это контроль. Это не любовь, это одержимость. Морально я обязана была ненавидеть его до гробовой доски. Но тело помнило другое. Помнило его руки. Его тепло. То, как он целовал меня в висок, думая, что я сплю. То, как произносил мое имя. Иногда как оружие, иногда как молитву. И где-то глубоко внутри, в самом темном и честном углу моей души, шевелилось другое, пугающее чувство. Женская, животная часть меня предательски затихала в этих жестких объятиях. Он держал крепко. Так крепко, что казалось, пока его рука сжимает мою талию, со мной ничего не случится. Весь мир может взлететь на воздух, ЧАЭС может рвануть еще раз, а Киняев выстоит. И меня вытащит. От этой мысли мне стало тошно. Я презирала себя за эту слабость, за то, что тепло его тела сейчас успокаивало мою бьющуюся в панике нервную систему. Я сжала зубы. Что со мной происходит? Я любила Сергея. Моего Сергея - настоящего, из той жизни. Любила так, что когда он умер, я думала - всё, больше ничего не будет. Не может быть. А теперь я лежу в постели рядом с человеком, который меня похитил, который шантажирует меня братом, который умеет быть нежным и жестоким одновременно. И я не знаю, что чувствую. Ненависть. Да, она была. Настоящая, живая. Но под ней было что-то еще. Что-то, что я отказывалась называть. Потому что если назову -всё изменится. Потому что если признаю - значит, он выиграл. А он не должен выигрывать. Его рука на моем животе сжалась слегка, рефлекторно, во сне. Притянула меня ближе. Я не сопротивлялась. И вот это было самым страшным. Не то, что он держал крепко. А то, что я переставала хотеть вырываться. Сергей бы меня простил. За всё. За генерала, за Деррика, за эту усталость от собственного сопротивления. Он был таким. Умел меня прощать. Но Деррик не Сергей. Деррик не простит ничего и никогда. Деррик запомнит, использует, переиграет. И тем не менее именно он здесь. Именно его дыхание я слышу. Именно его тепло не даёт мне замёрзнуть. Генерал выбрал не прийти. Деррик выбрал остаться. Я не знала, что с этим делать. Не знала, как жить с тем, что граница между ненавистью и чем-то другим становилась всё тоньше. Что я просыпалась утром и первым делом думала не о побеге, а о том, как он дышит. Это было предательство. Снова. Другое. Не Сергея на этот раз, а самой себя. За окном рассвело окончательно. Деррик за спиной шевельнулся, шумно вздохнул во сне, и его ладонь на моем животе сжалась чуть сильнее, собственническим, коротким движением притягивая меня еще ближе, если это вообще было возможно. Я почувствовала, как изменилось его дыхание. Он просыпался. Я замерла, уставившись на залитое бледным утренним светом окно. Начинался новый день нашей войны. Войны, в которой я, кажется, уже начала проигрывать самой себе. Я закрыла глаза, притворяясь спящей. Просто потому что не была готова к его взгляду прямо сейчас. Не была готова к тому, что он увидит на моем лице то, что я сама едва могла признать. Что я запуталась. Окончательно и безоговоротно. Что стены, которые я так тщательно выстраивала, держались уже только на упрямстве. И я не знала, сколько ещё осталось.

***

Деррик лениво потянулся. Его дыхание, только что тяжелое и глубокое, выровнялось. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина, а затем его ладонь на моем животе медленно, с намеренным давлением поползла вверх. Нарушая все границы. Обжигая кожу через тонкую ткань майки. Он скользнул выше, очертил ребра и остановился прямо под моей левой грудью. Накрыл ладонью сердце. Оно, как назло, предательски колотилось о грудную клетку, выдавая меня с потрохами. Мой пульс стучал прямо ему в пальцы - частый, панический, абсолютно не сонный. - Хреновая из тебя актриса, Лера, - раздался над моим ухом его утренний, хриплый со сна голос. В нем не было вчерашней ледяной ярости, но была густая, сытая ирония хищника, который прекрасно знает, что загнал жертву в угол. Он придвинулся еще ближе, практически вжимаясь в мою спину, и я почувствовала губами его горячее дыхание на своей шее. - Сердце сейчас ребра проломит, - тихо добавил он, и я прямо кожей ощутила, как его губы тронула усмешка. - Открывай глаза. Я не шевельнулась. Продолжала упорно держать веки закрытыми, сцепив зубы. Если я сейчас повернусь и посмотрю на него, это будет означать капитуляцию. Признание того, что его вчерашний капкан с Пашкой сработал. - Не хочешь по-хорошему? - в голосе Деррика звякнули опасные, бархатные нотки. Его рука переместилась на мое плечо, и он одним сильным, уверенным движением перевернул меня на спину. Навалился сверху, перехватывая инициативу, и заблокировал мои бедра своими. Я распахнула глаза от неожиданности и уперлась ладонями в его жесткую, сухую грудь, пытаясь создать хотя бы сантиметр дистанции. Деррик навис надо мной. Серые глаза в упор разглядывали мое лицо - цепко, сканирующе, выискивая малейшие следы утренней рефлексии. - Доброе утро, дорогая, - негромко сказал он. - Слезь с меня, Киняев, - прохрипела я, стараясь, чтобы голос звучал максимально твердо. Получилось паршиво - связки после лихорадки всё еще подводили. - Ты тяжелый. - Переживешь, - отрезал он, даже не подумав сдвинуться. Наоборот, он перехватил мои запястья и прижал их к подушке по обе стороны от моей головы. Дернул на себя, заставляя смотреть только на него. - Вчера ты была гораздо разговорчивее. Ставила мне диагнозы, раздавала оценки. Куда делся весь запал? За ночь растратила? В его глазах, помимо издевки, мелькнуло воспоминание о моем вчерашнем яде. Он всё еще помнил про «эротоманию» и «психическое расстройство». И прощать это явно не собирался. - Мне не о чем с тобой разговаривать, - я попыталась дернуть руками, но его пальцы держали как стальные браслеты. - Ты всё сказал вчера. Механику я поняла. Правила выучила. Можешь отпустить? Деррик на секунду замолчал, вглядываясь в мою глухую, ледяную оборону. Моя покорность -пусть и вынужденная, через сжатые зубы, ему явно нравилась, но он хотел большего. Ему нужно было полное, абсолютное подчинение. – Механику, – повторил он медленно, и в его голосе была опасная ласка, – ты выучила? Интересно. Он отпустил мои запястья, но не отстранился. Вместо этого его руки скользнули вверх, обхватили мою голову с обеих сторон, пальцы зарылись в мои спутанные от сна волосы. Удерживая меня лицом к себе. – Тогда ты знаешь, что я беру то, что мне принадлежит, – прошептал он против моих губ. – И ты знаешь, что сопротивление только раззадоривает. Я попыталась отвернуться, но его рука на затылке держала крепко, не оставляя выбора. Его рот накрыл мой жёстко, требовательно, без нежности, без компромиссов. Это был поцелуй завоевателя, поцелуй того, кто брал, а не просил. Я попыталась оттолкнуть его, но мои руки скользили по его влажной от пота коже, чувствуя мышцы, напряжённые от желания. Мой организм выдавал меня, дыхание сорвалось, между ног начало пульсировать, требовать. Я сопротивлялась самой себе. Но Деррик был опытен в том, чтобы разрушать мою оборону. Его рука скользнула вниз, под мою майку, и его ладонь обожгла мою кожу жаром. Большие пальцы описали круги на моих рёбрах, поднялись выше, и я почувствовала, как мой сосок твердеет, реагируя на его прикосновение помимо моей воли. – Не говори мне, что ты не хочешь, – прорычал он, целуя мою шею, обжигая кожу. – Я чувствую каждый удар твоего сердца. Я слышу, как ты дышишь. Ты хочешь меня. Всегда хочешь. – Нет, – выдохнула я, но голос прозвучал сломано, неубедительно. Он рассмеялся – низко, самодовольно, и это звучало как пощечина. – Лжёшь, – сказал он просто. Стянул с меня майку через голову, бросил в сторону. Я лежала перед ним обнажённой – уязвимой, беззащитной, полностью в его власти. Его взгляд скользнул по моему телу – оценивающий, собственнический, голодный. – Твоя кожа всю ночь горела от меня, – сказал он, и его пальцы скользили по моему животу, по бёдрам, оставляя горячий след. – Ты не спала, потому что думала обо мне. О том, что я буду делать с тобой. Я сцепила зубы, не отвечая, но он только улыбнулся – безжалостная, хищная улыбка. – Как хочешь, – пожал он плечами. И целиком сосредоточился на моём теле. Его рот охватил мой сосок – горячий, влажный, требовательный. Язык обвёл, втянул в рот, и волна наслаждения прокатилась по мне, несмотря на мой протест. Я дёрнулась инстинктивно, пытаясь отстраниться, но его вторая рука легла мне на живот, придерживая. – Не двигайся, – приказал он, не поднимая головы. – Просто лежи и чувствуй. Его губы переместились на второй сосок, и я задохнулась, закусив свою нижнюю губу до крови, пытаясь подавить звуки, которые рвались из груди. Деррик спустился ниже – целуя мой живот, мои рёбра, каждую линию моего тела, как будто картографировал мою кожу. Его дыхание было горячим, его прикосновения – безжалостными. Это не было нежностью. Это было присвоением. Это была метка собственника. Его руки разошлись по моим бёдрам, развели мне ноги в стороны. Я попыталась сжать их, но его плечо встало между ними, разделяя, открывая мне полностью. – Нет, не... – выдохнула я. Но он уже опустил голову, и его рот накрыл меня – мою влажную, готовую к нему плоть. Язык скользнул между складками, и я вскрикнула, вцепившись руками в его волосы, пытаясь либо оттолкнуть, либо притянуть ближе –я уже даже не знала, что. Деррик работал методично, умело – потому что знал каждый сантиметр моего тела, знал, где находятся мои слабые точки, как довести меня до безумия. Его язык находил мой клитор, обводил, давил, и каждое движение отзывалось волной возбуждения. – Дима, пожалуйста, – стонала я, моя гордость и сопротивление падали один за другим. Он вздрогнул, поднял голову, посмотрел на меня снизу вверх – его серые глаза были почти чёрными от желания, его рот влажный от меня. – Вот так, – прорычал он. – Давай, признай. Что ты хочешь. – Нет, – упрямо выдохнула я, но мое тело выдавало мою ложь – мышцы напрягались, сокращались, я была близко, очень близко. Он вернулся к тому, что делал, но теперь его пальцы вошли в меня – один, потом второй, – и я выгнулась навстречу, снова крича его имя. – Да, вот так, – шептал он, целуя внутреннюю часть моего бедра. – Дай мне то, что я требую. Полностью. Без лжи. Я пришла в движение – быстро, остро, волнами, сжимая его пальцы, вцепляясь в его волосы. Мой оргазм был жестоким, безжалостным, полным отрицания всего, во что я пыталась себя убедить. Но Деррик не остановился. Не собирался мне позволить отдохнуть. Поднялся между моих ног, мой взгляд встретил его – полный предупреждения, полный обещания. – Теперь моя очередь, – сказал он низко. Его член был твёрдым, горячим, пульсирующим. Он вошёл в меня мощно, полностью, до конца, и я закричала от переизбытка ощущений. Был момент боли – потому что я была напряжена, потому что мой организм сопротивлялся, – но боль мгновенно смешалась с наслаждением. Он начал двигаться – жёстко, безжалостно, как человек, который не был заинтересован в моём удовольствии, только в своём. Его руки держали мои бёдра, поднимая их, устраивая так, как ему нужно, чтобы входить глубже, чтобы достигать самых дальних точек. – Ты моя, – рычал он с каждым толчком. – Понимаешь? Твоё тело, твой разум, твоя душа – всё моё. – Нет, – шептала я, но это была истерика, а не отрицание. Его рука переместилась на мою шею – не сжимая, а просто держа, показывая, что он мог, что он управлял, что я была полностью в его власти. Его большой палец поглаживал мою сонную артерию, и я чувствовала, как мой пульс колотится о его кожу. – Да, – бросил он. – Ты моя. И ты никогда об этом не забудешь. Будешь помнить. Он вбивался в меня сильнее, и я чувствовала, как приближаюсь к краю снова. Но на этот раз это было другое – это был мой второй оргазм, накатывающийся волной, грозящий смести меня полностью. – Кончи, – приказал он. – Сейчас. На моём члене. Хочу чувствовать тебя всю. И я послушалась. Мой организм сокращался, волны удовольствия накатывали, и я кричала – его имя, полусвязные слова. Я была его, полностью и абсолютно. Деррик вошёл в меня в последний раз – глубоко, мощно, – и я почувствовала, как он наполняет меня, низко рыча мне в ухо. Мы лежали, сплетённые, его вес давил на меня, прижимал к кровати, и я не пыталась отстраниться. Не могла. Все мое сопротивление было израсходовано. Его рука поднялась к моему лицу, пальцы скользнули по моей щеке, по моему подбородку. Его дыхание было тяжёлым, горячим, обжигающим мою шею. – Я надеюсь, теперь ты поняла новое определение слова «механика», – прошептал он, целуя мой висок. – Потому что это только начало. И я знала, что он не лгал. Что я только что потеряла последнюю линию защиты, и теперь он будет брать то, что ему принадлежит, когда захочет и как захочет. А я буду отдавать. Потому что больше у меня не было выбора. Или потому, что я этого хотела всё это время. Я не была уверена, в какое из двух я верила больше. - Вот и умница, - он наклонился ниже, почти касаясь мочкой уха моих губ, и прошептал: - Будешь вести себя тихо - и у твоего брата в Припяти будет образцово-показательный санаторий. Поняла меня? - Поняла, - выдохнула я в его шею, чувствуя, как внутри снова закипает бессильная злость на саму себя. И на то, что его близость больше не вызывала у меня прежнего отторжения. Деррик удовлетворенно хмыкнул. Он ослабил хватку на моих запястьях, но вместо того, чтобы подняться, его ладонь медленно скользнула по моей щеке, очерчивая контур губ. - Завтрак в девять, как обычно, - буднично, словно ничего не произошло, сообщил он, поднимаясь на локтях. - Жду тебя, дорогая. И помни про брата. Он быстро, по-хозяйски поцеловал меня в губы и наконец встал с кровати, ни капли не заботясь о своей наготе. Я осталась лежать на помятых простынях, глядя, как его широкая спина скрывается в направлении ванной. На часах начинался новый день, а я думала о том, как резко все изменилось.

***