Точка невозврата

Деррик уехал почти сразу. Молча поднялся, аккуратно пересадил меня с колен на край кресла, словно я была хрустальной, и вышел из спальни. Через десять минут я услышала, как хлопнула входная дверь. Всё. Я сидела одна в огромной тишине пентхауса и слушала, как кровь стучит в ушах. Мозг наотрез отказывался укладывать в единую картину монстра Киняева и того мужчину, который только что дрожал, зарывшись лицом в мои волосы. Любит. Охренеть… Быть любимой женщиной Киняева - это как жить на пороховой бочке с зажженным фитилем. Это не про цветы и свидания. Это про то, что тебя сгребают в охапку и не выпускают, даже когда ты бьешь кулаками в грудь. Стены спальни начали давить с новой силой. Мне нужно было уйти. Срочно. Натянула джинсы, кашемировый свитер под горло,  ботинки. Подошла к гардеробной, коротко взглянула на висящий в чехле мех, сдернула с вешалки новый пуховик.  Посмотрела в зеркало - бледная, глаза блестят. Когда я вышла в прихожую, Виктор уже стоял по стойке «смирно». Лицо - каменная маска, но в глазах - глухая тревога. Еще бы, после нашего утреннего перформанса. - Валерия Андреевна? - Пойдем гулять, Виктор, мне надо на воздух, - резко бросила я, застегивая замок пуховика. Охранник быстро проговорил что-то, дотронувшись до наушника. - Тех двоих брать обязательно? – спросила я, повернувшись к нему. - Валерия Андреевна, у меня протокол. - Ясно,-  я направилась к двери. Снова все повторялось, у лифта двое из ларца, на улице в плотном кольце охраны – двое впереди, рассекая толпу, Виктор сзади, контролируя периметр. Свежий, резкий утренний воздух ударил в лицо, и мне наконец-то удалось вздохнуть полной грудью. Я неторопливо шла, не думая куда, просто переставляя ноги по тротуару. Хрустел под подошвами легкий ледок, мимо проносились машины, а в голове набатом стучало его хриплое: «Я просто хотел, чтобы у тебя было то, на что ты смотришь...» Остановилась на набережной, смотрела на воду. Старалась не думать про охранников за спиной. Эта вечная, неусыпная тень Киняева. Раздражение внутри росло, требуя немедленного выхода, и я резко повернулась к Виктору, стоящему в паре метров от меня. Он замер, мгновенно подобравшись. - Валерия Андреевна? - Сдал, значит, меня? - прищурившись, в упор спросила я. Голос так и брызгал накопленным за утро ядом. - Простите? - охранник искренне нахмурился, не понимая. - Про шубу я говорю, Виктор! - я сделала шаг к нему, заставляя его чуть отступить. - Стоило мне один раз задержать взгляд на мехе, как ты тут же доложил своему боссу? Работу свою выполнял? Лицо Виктора на секунду дрогнуло, маска идеального бойца дала трещину. Он отвел взгляд, явно чувствуя себя неловко. - Я просто ответил на вопрос Дмитрия Александровича, - тихо, но твердо произнес он. - Он спросил, что вам понравилось. Я сказал правду. Я не думал, что… - Да ничего вы оба не думаете! - зло перебила я, хотя внутри от его оправдания почему-то ворохнулась странная, глухая тоска. - Один шпионит, второй миллионами швыряется… - Валерия Андреевна, - глухо ответил Виктор, -  У меня протокол. - Прикрывайся им дальше,-  мрачно фыркнула я и снова отвернулась. Ярость от этого наезда немного поутихла, оставив после себя ту самую звенящую пустоту. Выплеснула. Полегчало? Ни черта. Я сунула замерзшие руки в карманы пуховика – перчаток то не было - и снова уставилась на воду. Думала. Как это – быть любимой женщиной Киняева? Я попыталась осмотреть эту мысль со всех сторон - холодно, аналитически, как рассматривала бы спорный пункт в контракте. Разложить по полочкам. Дать оценку. Не получалось. Потому что он дрожал. Вот в чём была проблема. Этот человек - жёсткий, одержимый, который швырялся предметами и прижимал меня к стеклу, который шантажировал меня братом и никогда не просил - он держал меня и дрожал. И говорил «люблю тебя» так, как будто это причиняло ему боль. Как будто это ег проклятие. Как будто он выдирал это слово из себя с мясом. Он не умеет. Я это видела. Не умеет - и всё равно сказал. Я вздохнула, подняла взгляд на реку. Серая вода, серое небо, голые деревья на той стороне. Быть любимой женщиной Киняева. Как это вообще выглядит? Не в кино, не в книжках,а в реальности. Конкретно в этой неправильной реальности, где меня нет и не должно быть. Где я живу в его пентхаузе без документов, где за мной ходит охрана, где мой брат в Припяти и это рычаг давления. Любовь у него выглядит как шуба, которую он купил, потому что я один раз задержала взгляд на мехе. Как  его прилет из Припяти ночью, когда у меня была температура. Как то, что он спит в одной кровати не потому что может взять силой, а потому что просто хочет, чтобы я была рядом. Как дрожь в руках, когда он понял, что ночью я пришла к нему просто так. Не из-за Пашки. Просто к нему. Я вспомнила его лицо в этот момент - то, как что-то в нём сдвинулось. Как он схватил меня - не властно, не требовательно, а... отчаянно. Вот точное слово. Отчаянно. Он никогда не любил. Вообще. Никого. В это я верила охотно. Без объяснений, без доказательств - просто знала. Видела каждый день, как он не умеет. Как делает всё не так - слишком жёстко, слишком много, слишком в лоб. Как злится на себя за это, хотя никогда не признает. Два были двумя людьми, которые говорят на разных языках и не могут друг другу перевести. Я усмехнулась. Ну и что мне теперь с этим делать? Я думала о Сергее. О своём Сергее - том, который погиб. Он умел любить … правильно. Умел быть рядом, учился не давить. С ним было легко в том смысле, в каком бывает легко, когда всё правильно, всё на своих местах. С Дерриком было как ходить по минному полю - каждый шаг либо взрыв, либо судорожный вздох облегчения, что на этот раз пронесло. Напряжение, которое не отпускает. Ярость, которая в любую секунду могла перелиться во что-то другое - и переливалась, я знала, я помнила. Но он дрожал… Когда понял, что я пришла к нему ради него самого. Я сунула руки глубже в карманы пуховика, почувствовав, как пальцы совсем окоченели. Генерал не пришёл. Сергей Костенко из этой реальности, с его связями, с его людьми, с его обещаниями - не пришёл. Прошло почти три недели. Земля под Киняевым не горела. Тишина. А Деррик здесь. Был здесь каждый день. Каждую ночь. Прилетал, когда у меня температура. Стоял у окна и смотрел на меня так, что я чувствовала этот взгляд спиной. Дрожал и говорил «люблю тебя» как проклятие. Я не знала, что это значит для меня. Не знала, что чувствую, кроме того, что что-то изменилось. Что я стою на набережной, смотрю на серую московскую воду, и думаю о нём. "Вот это и есть ответ", - внезапно сказала какая-то холодная, беспощадная часть меня. - " И это и есть проблема". Я выдохнула. Пар от дыхания растворился в воздухе. За спиной Виктор переступил с ноги на ногу - терпеливо, молча. Ждал. Все ждали. Охрана ждала, когда я нагуляюсь. Деррик в своём офисе, за своими миллиардными делами - тоже, наверное, ждал. По-своему. Я не знала, готова ли я к тому, чтобы быть любимой женщиной Киняева. Не знала, хочу ли этого. Не знала, как это вообще должно выглядеть - без войны, без порчи вещей, без пощёчин, без ежедневных попыток сломать друг друга. Знала только одно - что сегодня утром, когда он держал меня и дрожал, я не хотела уходить. И это меняло всё. Нравилось мне это или нет. У Виктора зазвонил телефон – кто бы сомневался. Киняев требовал отчет о передвижении «объекта». Контролер хренов. Я вспомнила Сергея. Как переживала, что он меня постоянно контролирует, как меня это бесило. Так вот я, идиотка, не знала тогда, что такое настоящий контроль. Неусыпный, бесконечный, неприкрытый. - Да, Дмитрий Александрович, - негромко сказал начальник охраны. – Гуляет на набережной… Около часа… Понял… Я закатила глаза. Даже не оборачивалась. Просто смотрела на воду. -  Валерия Андреевна, -  тихо позвал Виктор. – Вам пора домой. - А если нет? – я резко повернулась к нему. – Что ты сделаешь? Он дернул ртом. - Валерия Андреевна,  Дмитрий Александрович приказал...вы недавно после болезни, – он попытался воззвать к моему разуму. А может к совести. Ну естественно! "Дмитрий Александрович приказал..." - какие тут могут быть варианты? - Черт с вами со всеми, - зло ответила я,- Идем обратно. Пауза. Короткая. - Спасибо. Я развернулась и пошла обратно, не глядя на воду. Снова контроль, снова давление… Думать обо всем этом было невыносимо. Не думать - тоже.

***

Я ужинала в одиночестве, когда услышала его шаги за дверью. Не обернулась, когда он вошел. Он подошел сзади, обнял, коротко поцеловал в висок и сел за стол. Я удивленно подняла брови. Это было что-то новенькое. Посмотрела на него. С чего это его так окрылило? Он выглядел уставшим. На лице два проявившихся темно-красных синяка – то, что я поставила утром. Интересно, что о нем в офисе думают. Промолчала. Не стала язвить на эту тему. Хотя и очень хотелось. Просто продолжила ужинать. - Не дождалась меня? – усмехнулся он. - Деррик, не дождаться тебя, в моей ситуации – невозможно,-  покачала я головой. – Я сижу в твоем пентхаузе, как проклятая. - Вижу, у тебя, как всегда, прекрасное настроение? – он закатил глаза. - А у тебя что-то не очень, - констатировала я. Он не ответил. Горничная принесла ему ужин. Он ждал, пока она расставит тарелки и смотрел на меня. - Как прошел твой день? – спросил он. - Как обычно,  - я пожала плечами,  - как вчера, позавчера, пару дней назад. - Пару дней назад ты лежала в лихорадке, -  заметил он. - Ну, значит лучше, чем пару дней назад. – я усмехнулась. – А как ты сам думаешь, могут проходить мои дни? Он аккуратно резал стейк. По лицу видела – ему мои слова не нравились. Посмотрел на меня тяжелым взглядом. Отправил кусок мяса  в рот. Я уже закончила ужин и теперь сидела, откинувшись на спинке стула, время от времени делая небольшие глотки воды из стакана. Какое то время он молча ел. Я тоже не говорила ни слова. Но потом не выдержала. - Деррик, скажи, - я наклонилась к нему ближе,-  Как долго ты собираешься меня здесь держать? - Тебя что-то не устраивает? – он удивленно поднял брови. - А ты сам то как думаешь? – я начала раздражаться. - Просто скажи, что ты хочешь и я обещаю подумать над этим. - Деррик, что я хочу - тебе лучше не знать, -  я усмехнулась. - Это почему? – он удивился. - Один человек однажды сказал мне – не спрашивай, если не готов услышать ответ, который может тебе не понравится. Киняев прищурился. - И кто это тебе сказал? - Этот ответ тебе тоже не понравится,-  я насмешливо покачала головой. Он пристально посмотрел на меня. По глазам видела - всё понял. - Ты не можешь без провокаций? Я отвернулась к окну. - Я все еще обязана сидеть здесь или могу уйти? Я видела, что он раздражается. Глаза потемнели. Рука на скатерти сжалась. - Лера...-  начал он. - Деррик, не надо… - я оборвала его на полуслове. – Я все уже слышала утром. - Тогда зачем? – он сдвинул брови. - Я не знаю, - ответила я честно, -  Так я могу идти? Или обязана ждать, когда ты закончишь? - Иди, - глухо сказал он и уткнулся в тарелку. Я вышла из столовой и бессильно прислонилась спиной к стене. Стояла так в темном коридоре, слушая, как за дверью тихо, редко звякают его приборы, и думала о том, что только что произошло. По сути, ничего. Обычный ужин. Обычные, дежурные слова. Наша привычная, дурацкая пикировка, в которой никто никогда не выигрывал. Но он поцеловал меня в висок. Просто так. На ходу, едва войдя. Как будто это было нормально. Как будто так было всегда. Я медленно провела кончиками пальцев по виску - туда, где только что коснулись его губы. Быстро, едва заметно. Словно боялась спугнуть это ощущение. Не надо было об этом думать. Но я думала. Весь ужин неотрывно думала про утро, про его дрожащие руки, про это безумное «люблю тебя», сказанное им так, будто он признавался в самом страшном преступлении. Это была катастрофа. С ним категорически нельзя думать - потому что чем больше раскапываешь, тем меньше понимаешь. И тем запутаннее все становится. Он похитил меня. Это факт. Он шантажирует меня Пашкой. Это факт. Он держит меня здесь без документов, без свободы, без малейшей возможности просто выйти на улицу и не возвращаться. Это неоспоримый факт. И он дрожал сегодня утром, утыкаясь в мои волосы, и хрипло шептал «люблю». Это тоже факт. Такой же реальный, осязаемый и тяжелый, как и всё остальное. Я закрыла глаза, посильнее прижав затылок к прохладной стене. Что я чувствую к нему? Вопрос, который я старательно, панически не задавала себе все эти дни. Потому что этот ответ был слишком неудобным. Слишком сложным. Слишком не таким, каким он должен быть по всем законам логики и морали. Ярость - да. Была и есть. Настоящая, обжигающая. Ненависть - тоже. Желание - безусловно. Тело никогда не врало, сколько бы я ни пыталась малодушно называть это чистой физиологией. Но сейчас, стоя в пустом коридоре с закрытыми глазами, я думала о том, что когда он поцеловал меня в висок - просто так, без всякого умысла и требований, у меня внутри что-то болезненно сжалось. И это было точно не от страха. И не от ярости. От чего-то принципиально другого. Я вспомнила генерала. Его красивые слова про то, что он готов ждать, готов ради меня на всё. Его не было три недели. Ни единого звонка, ни тайного знака. Ничего. Глухая тишина. Вспомнила своего Сергея - настоящего, погибшего. Он умел любить правильно. С ним было хорошо. С ним было по-человечески легко. С Дерриком не было легко ни единой секунды. С Дерриком была непрекращающаяся война. С Дерриком было больно, страшно, изматывающе и невыносимо - и почему-то... живо. Вот в чём крылась главная разгадка. Почему-то только рядом с ним, сквозь эту боль и злость, я переставала чувствовать себя застывшим, мертвым манекеном. Злость - живая. Желание - живое. Даже боль с ним - тоже была острой и живой. Я тяжело провела ладонью по лицу. Это надо было как-то прекращать. За стеной окончательно стихли звуки ужина. Я услышала, как он поднялся из-за стола. Как глухо бросил какую-то короткую фразу горничной. Как затихли его тяжелые шаги - в сторону кабинета, наверное. Или в сторону спальни. Нашей спальни. Его спальни. Я всё ещё не знала, как правильно называть это пространство. Я с трудом оттолкнулась от стены и медленно пошла туда же. Не потому, что была обязана. Не потому, что панически боялась последствий своего бунта. Просто потому что… а куда мне ещё было идти? Выбор был невелик. И только войдя в спальню и увидев его, сидящего на краю огромной кровати с телефоном в руках, в расстёгнутой на груди рубашке, с этими багровеющими синяками на скуле, которые я сама поставила ему утром, я окончательно поняла: правда уже очень давно была очевидна. Я просто до последнего не давала себе её признать. Потому что признать её - означало сдать последний рубеж обороны. Потерять то единственное, за чем ещё можно было трусливо прятаться. Он поднял взгляд. Посмотрел на меня в упор. Не сказал ни слова. Я молча разделась и прошла в ванную. Включила душ, встала под горячие, хлесткие струи воды, подставляя лицо. Настойчиво думала о том, что влюбиться во врага - это, пожалуй, худшее, самое унизительное, что вообще может случиться с человеком в моём положении. Резкий звук открывшейся стеклянной двери заставил меня вздрогнуть. Я зажмурилась, прекрасно зная, кто это, даже не оборачиваясь. Деррик вошёл в кабину, не спрашивая никаких разрешений. Горячая вода с шумом обрушилась на его широкие плечи, сплошным потоком растекаясь по груди. Его синяки на скуле влажно блестели под каплями. Хорошо я приложила, конечно. От души. Я ведь ставила их в настоящей ярости, исступленно, пытаясь причинить ему хоть какую-то физическую боль, чтобы он почувствовал, как больно мне самой. Теперь он стоял прямо передо мной, обнажённый, сильный, и потоки воды с шумом стекали по его телу. - Ты моя, - сказал он просто. И это прозвучало не как вопрос, не как требование, а как констатация непреложного факта. Как фундаментальный закон природы. - Нет, - упрямо ответила я, но моё тело уже предательски реагировало на его пугающую близость, на его жар, на само его властное присутствие. Он сделал короткий шаг ко мне, и горячая, окутывающая вода разлилась между нами. Его рука медленно поднялась к моему лицу, мокрые пальцы жестко скользнули по щеке, перехватывая подбородок и вынуждая посмотреть ему прямо в глаза. - Ты моя, Лера, - повторил он, и в его голосе звенела чистая, железная уверенность. - Ты можешь злиться, можешь сколько угодно отрицать это вслух, но твоё тело знает правду. Его вторая рука медленно, весомо скользнула вниз, по моей мокрой спине, по позвоночнику, спускаясь к ягодицам, и я физически почувствовала, как все мышцы мгновенно напрягаются в ответ, как между ног начинает горячо и требовательно пульсировать. - Я тебе не принадлежу, - судорожно выдохнула я, но это была очевидная, беспомощная ложь, и мы оба это прекрасно знали. Он резко прижал меня спиной к холодной плитке кабины. Этот сумасшедший контраст температур - лед стены, обжигающий жар его тела и хлещущая сверху горячая вода - просто ошеломлял, лишал способности соображать. Его твёрдый член уже упирался мне в низ живота, требуя и обещая. - Твоё сердце бьётся так же быстро, как моё, - глухо сказал он, покрывая быстрыми поцелуями мою шею, ключицу, спускаясь губами ниже. - Твоё тело реагирует на мой запах, на мой голос, на каждое моё прикосновение. Ты моя, признаёшь ты это или нет. Я отчаянно хотела спорить, хотела кричать слова отрицания, но его мокрая ладонь переместилась между моих ног. Пальцы уверенно скользнули внутрь, и я до крови закусила нижнюю губу, из последних сил сдерживая рвущийся наружу стон. - Говори, - приказал он, снова впиваясь в мой рот, целуя подбородок, шею. - Скажи, что ты моя. - Нет, - упрямо, из последних сил выдохнула я, даже когда его пальцы безошибочно находили самые чувствительные точки, заставляя моё тело судорожно выгибаться навстречу его руке. Он резко развернул меня лицом к стене и вошёл в меня сзади - мощно, тяжело, полностью, до самого конца. Вода сплошным потоком стекала по нам обоим, скользя между прижатыми телами, и я запредельно остро почувствовала его внутри - всю его пугающую силу, его размер, его одержимое желание. - Я буду спрашивать тебя столько раз, сколько потребуется, -прорычал он у самого моего уха, начиная двигаться в бешеном, рваном темпе. - Пока ты не признаешь правду. Я изо всех сил прижимала ладони к скользкой плитке, пытаясь найти хоть какую-то опору, пока его толчки становились всё сильнее, сокрушительнее и глубже. Его рука мертвой хваткой обхватила мою грудь, болезненно сжимая, а рот оставался на моей шее - он целовал, кусал, оставляя багровые, необратимые следы. - Ты моя, - хрипел он с каждым мощным толчком, словно читал клятву. - Только моя. Навсегда моя. Вода обжигала, густой пар плотно окутывал нас, и я чувствовала, что окончательно тону в нём - в его яростном обладании, в его безумной любви, которую он выражал единственным доступным ему, первобытным способом. И я сдалась. Не словами - я всё ещё была слишком гордой и упрямой для этого, но своим телом, которое полностью подчинилось его ритму. Очередная оглушительная волна наслаждения с головой накатила на меня, и я снова, теряя рассудок, закричала: «Дима!», выгибаясь под ним и до предела сжимая его внутри себя. Деррик вошёл в меня в последний раз и резко замер, его глубокие, хриплые стоны смешивались с шумом падающей воды, с паром и моим прерывистым дыханием. Он долго держал меня так, намертво прижав к себе и не отпуская, пока вода стекала по нашим спинам, постепенно охлаждая разгорячённую кожу. - Я люблю тебя, - едва слышно прошептал он, уткнувшись мне в мокрые волосы. Он снова, осознанно сказал это вслух. - Даже если ты искренне ненавидишь меня за это. Я ничего не ответила. Просто замерла, прислушиваясь к бешеному стуку его сердца у себя в спине, позволяя этим страшным словам медленно входить в мой разум.

***

В спальне было абсолютно темно. Я скинула на пол влажное полотенце, намереваясь достать из комода привычную спальную футболку, но его рука мягко перехватила моё запястье. - Останься так, - он медленно, почти умоляюще провел ладонью по моему предплечью вниз. - Пожалуйста. Я тихо выдохнула и послушно легла на кровать обнаженной, скользнув под тяжелое одеяло. Он тут же лёг рядом, и на этот раз я сама позволила ему крепко притянуть себя к его груди. Его тяжелая, теплая рука по-хозяйски легла на мой живот. Его ровное дыхание щекотало мне щеку. Это была какая-то странная, глубоко неправильная, пугающе жестокая гармония. Я закрыла глаза. Его рука на моем животе сжалась чуть сильнее, словно проверяя, здесь ли я. - Лера? - тихо прошептал он в темноту. - Что? - отозвалась я сонно, чувствуя, как наваливается свинцовая усталость. - Тебе хорошо? Я замерла на секунду, думая о том, как правильно ответить. О том, чтобы сказать ему чистую, неприкрытую правду. О том, что мне с ним действительно хорошо. Несмотря ни на что на свете. - Хорошо, - ответила просто. Его дыхание тут же стало глубоким и ровным. Рука так и не отпустила меня ни на миллиметр. Внизу живота разливалось спокойное тепло, а в груди ворочалось что-то такое, что я пока очень не хотела называть никакими словами. А за панорамным окном на ночную Москву тихо падал снег.