Точка невозврата

Когда я утром открыла глаза, привычно ожидая увидеть Киняева, его рядом не было. В ванной шумела вода - значит он в душе. Посмотрела на часы – почти половина девятого. Обалдеть, как я заспалась. Видимо, сказались стрессы вчерашнего дня. Шуба эта дурацкая… Я бросила взгляд на кресло. Шубы не было. Я от удивления села на кровати. Уставилась на пустое кресло. И куда она делась? Горничная забрала? Нет, она так рано сюда не заходит. Я встала с кровати и прошла по комнате. И где она? Потом вышла в гардеробную. Шуба висела на рейле, упакованная в чехол. Я побарабанила пальцами по дверному косяку. Ну… пусть так…. Вернулась в спальню и села на кровати. Провела руками по волосам, убирая их назад. Вспоминала лицо Деррика ночью, когда он сказал, что все хорошо. Что у него могло быть хорошо с таким лицом? Дверь ванной открылась, и он вышел в комнату в полотенце на бёдрах. Я настороженно посмотрела на него. Выглядел он нормально - привычное, спокойное лицо, свежий, собранный вид. Словно и не было вчерашнего алкоголя, тяжёлого выжатого взгляда и глухого «отвали». Я перевела дыхание, но внутри всё равно оставалось это дурацкое, лихорадочное непонимание. Что это вообще было вчера? Тишина затягивалась. Он молча подошёл к комоду, а мне нужно было хоть что-то сказать, чтобы разбить эту неловкость. Хоть как-то нащупать почву. - Как там Пашка? - спросила я негромко. Я сделала это просто потому, что не знала, с чего начать разговор, а брат был единственной привычной темой. И тут же увидела, как Киняев вдруг резко замер. Его спина над полотенцем мгновенно напряглась. Он медленно повернулся ко мне, и я увидела, как его лицо на глазах стремительно каменеет и темнеет, а брови сходятся к переносице. В глубине его застывшего взгляда полыхнула такая ледяная, выжженная ярость, что у меня внутри всё сжалось. - Пашка, значит… - глухо, с какой-то страшной, циничной усмешкой бросил он. Деррик больше не произнёс ни слова. Молча, резкими, отрывистыми движениями он начал одеваться. Я обалдела. И что это значило? Только что из душа вышел почти нормальный человек. Но я рано радовалась, как выяснилось. Внезапно, без объявления войны, его нормальность словно просто выключили. Я ошеломлённо смотрела, как он натягивает брюки, застёгивает ремень. Затем он надел рубашку, затянул галстук - идеальный, стопроцентный Деррик. От ночной усталости и вчерашней человеческой мягкости не осталось и следа. Уже на пороге спальни он остановился, даже не повернув ко мне головы. - Завтрак в девять, Лера. Не опаздывай, - ледяным, безликим тоном напомнил он и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Я так и осталась сидеть на кровати, абсолютно потерянная. В голове был полный ступор. Что это сейчас было? Какого хрена он так взвился? Я в принципе не улавливала, что происходит между нами и что творится в его непредсказуемой башке.

***

За столом стояла тишина, от которой сводило челюсти. Деррик сидел напротив меня - безупречный, собранный, в своей накрахмаленной рубашке, и спокойно пил кофе, глядя в планшет. Идеальный, аж бесит. Словно не было этой ночи, словно его лицо полчаса назад в спальне не потемнело от ярости. Я смотрела на него и совершенно не понимала, что с ним происходит. Что за биполярка включилась в его одержимой голове со вчерашнего вечера? Ну, допустим, с шубой всё понятно - захотел барин сделать широкий жест. Крепостная не оценила. Я выдохнула. На самом деле, я оценила. Виктор наверняка доложил ему про мою мимолётную слабость тогда, у рейлов с мехом. И Киняев купил именно то, что мне понравилось. А мне действительно безумно понравилась эта дурацкая шуба. Но… было одно непреодолимое «но» — я не могла её принять. Так же, как не могла взять его банковскую карту. Слово «содержанка» просто убивало. Я не могла примерить его на себя. Просто не могла. Пусть я буду в его глазах кем угодно - трофеем, наложницей, пленницей, но только не содержанкой и не любовницей. Меня с души воротило от этих слов в принципе, даже если просто произносить их, не задумываясь о значении. Я вздохнула и снова посмотрела на него, возвращаясь к началу размышлений. С шубой - такой психопат, как Деррик, вполне мог и обидеться, его грандиозное эго могло это и не пережить. Но ночью-то он, вроде, успокоился. Уснул даже быстро. А утром что снова у него включилось? - Ты ничего не ешь, - долетел до меня его голос. Я вынырнула из мыслей, возвращаясь в реальность. Посмотрела на стол перед собой. На тарелке остывали оладьи. - А? - рассеянно переспросила я, возвращаясь к нему взглядом. - Я… забыла просто. Взяла в руки вилку и нож. Отрезала кусок, положила в рот. Жевала, совершенно не чувствуя вкуса. Думала. Где его переклинило? И, главное, на чём? Я специально не заводила разговор про шубу и про то, куда она исчезла - и так было понятно, что он сам повесил её в гардероб. Объяснять ему свою реакцию тоже не хотелось. Во-первых, не думаю, что ему были интересны мотивы его игрушки, а во-вторых, произнести это вслух - почти признать, что я не хочу быть содержанкой. А это уже значит показать слабость. А с ним нельзя. Именно туда он и ударит в следующий раз. Плавали - знаем, именно так он сделал, когда начал шантажировать меня Пашкой. Мысли плавно перескочили на брата. Мне нужно было знать, что с ним. Как он? Он ведь был ранен. - Деррик, - я подняла на него глаза. - Ты в спальне не ответил на мой вопрос. Что с Пашкой? Киняев медленно отложил планшет. Его взгляд, поднявшийся на меня, был тяжёлым, как свинец. В нём не было усталости - там горело глухое, злое бешенство. Но голос оставался ровным: - С ним всё хорошо, Лера, - ответил он. - Ты хорошо исполняешь условия… Тут он слегка запнулся, и его железобетонная выдержка на секунду ему изменила. Но он тут же снова продолжил: - …нашего договора. Мне показалось, что он меня ударил. Наотмашь. Внутри всё сжалось. Значит, мои искренние попытки понять ночью, что с ним происходит, были восприняты как банальное исполнение договора? Я медленно выдохнула. Ну ок. Пусть так. В конце концов, чего я хотела? Он сам это так назвал. Договор. Очевидно, на оказание услуг интимного характера - вот как звучала правильная, циничная формулировка. Вот здесь меня здорово тряхнуло. Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула, пытаясь справиться с неожиданной, острой болью внутри. Потом ещё раз. Осторожно положила нож и вилку на край тарелки и спрятала руки под стол. Со всей силы вонзила ногти в ладонь. Физическая боль немного пересилила. Я снова посмотрела на него. - Я не про это. Просто хотела узнать, как он? - сказала я максимально спокойным, ровным голосом. - Ты говорил, что он был ранен. Как он сейчас? Он внимательно смотрел на меня, не мигая, словно пытался что-то прочитать в моем лице. - Ну что ты гипнотизируешь меня, как удав кролика? – мне сейчас просто необходимо было скрыться за своим привычным сарказмом, перевести дух. Поэтому я атаковала, - Тебе сложно сказать что ли? Я многого прошу? Или просто нравится издеваться? Я видела, как в его глазах что-то поменялось. Он нахмурился, словно не сразу понял, о чём я говорю. И молчал. Просто смотрел на меня. А я вдруг устала. Вот просто до смерти устала. Мне до безумия надоело всё это - бесконечное давление, вечная тревога за Пашку, отсутствие информации и этот грёбаный пентхаус. - Да иди ты к чёрту, Деррик! - выпалила я, резко вскакивая из-за стола. Ножки стула мерзко, оглушительно скрипнули по паркету. Я рванула к выходу. Сейчас мне было абсолютно наплевать на всё и на всех. - Лера, стой! - крикнул он вдогонку, но я даже не обернулась. Вылетела из столовой и направилась прямиком к Виктору. Мне нужно было выйти. Хоть куда-нибудь. Стены давили, атмосфера душила так, что нечем было дышать. Охранник при виде меня мгновенно вскочил со своего кресла. - Доброе утро, Валерия Андреевна! - Виктор, мы уходим, - резко бросила я, начисто забыв поздороваться. - Куда? - по его глазам я видела, что он обалдел. Я по-прежнему стояла перед ним в домашнем костюме и мягких тапочках. - Всё равно куда! - отрезала я. И тут в гостиную выскочил Киняев. - Лера! - Я ухожу, - бросила я, упорно не глядя в его сторону. - Валерия Андреевна, вам... одеться надо, - растерянно пробормотал Виктор, переводя панический взгляд с меня на босса. Я не успела ответить. Деррик в один шаг преодолел расстояние между нами, сгрёб меня в охапку и молча потащил обратно в спальню. - Отвали от меня! - заорала я, отчаянно отбиваясь. Я лупила его кулаками в грудь, обтянутую дорогой рубашкой, пару раз со всей силы задела по скуле. Он вообще не обращал внимания на мои удары. Затащил меня в комнату, пинком захлопнул дверь и буквально швырнул на кровать. - Что за блядский цирк ты устроила?! - прошипел он, нависая надо мной коршуном. Меня этот его вид взбесил окончательно. Вся накопленная за сутки желчь хлынула наружу. - Это я устраиваю цирк?! - резко выкрикнула я, сразу идя на таран. - Нет, это ты мне скажи - какого хрена тебя так переклинило? Я задала обычный, нормальный вопрос про брата! Ты из-за него решил со мной в молчанку поиграть или снова своего грёбаного хозяина жизни включил?! - Нормальный вопрос, значит? - тихо, с опасной, хриплой утренней угрозой произнёс он. Желваки на его скулах ходили ходуном так, что казалось, кости треснут. - Ты действительно считаешь меня полным идиотом, Лера? - Да, Деррик! Считаю! - зло выплюнула я, рывком садясь на кровати. - Потому что я в упор не понимаю, что творится в твоей психопатской башке! - Снова решила ставить мне диагнозы? - он опасно прищурился, и в его голосе звенящей струной натянулось бешенство. - А себе поставить не хочешь? Лживая, изворотливая, бессердечная тварь! - Что?! - вот тут я обалдела настолько, что на несколько мгновений у меня просто пропал дар речи. Киняев подался ко мне навстречу, резко сокращая дистанцию. В его глазах полыхнуло что-то настолько острое, горячее, что воздух между нами будто затрещал. - Да, Лера! - заорал он мне в лицо, и в этом крике наконец прорвалась какая-то, выжигающая его изнутри горькая, дикая боль, которую он отчаянно и тщетно пытался скрыть. - Вчера ты устраиваешь мне сцену из-за шубы, наотрез отказываясь принимать подарок. Ночью ты приходишь ко мне, изображаешь заботу, заглядываешь в глаза, устраиваешься у меня на груди… А утром первое, что ты делаешь - проверяешь, всё ли в порядке с твоим заложником?! Ты так отрабатывала свой вчерашний бунт, Лера? Боялась, что я на Павле отыграюсь, и решила меня задобрить, улестить посильнее?! Я буквально поперхнулась воздухом. В груди вспыхнула слепая, разрушительная ярость. Он всё перевернул. Всё, что я чувствовала ночью - мою искреннюю, робкую попытку понять, что с ним происходит, моё дурацкое, чёртово сочувствие к его выжатому виду - этот ублюдок взял и превратил в расчётливую, трусливую манипуляцию! В плату за косяк! - Ты больной, Деррик! - выдохнула я, чувствуя, как от кипящей злости дрожат губы. - Ты просто законченный, неизлечимый псих! Если ты в каждом моём слове видишь двойное дно и попытку выкупить Пашку - это твои личные, грёбаные проблемы! Я спросила про него, потому что он мой брат, и мне, представь себе, важно знать, жив он там или нет! Я вообще не думала про Пашку ночью, я думала… Я осеклась. Осеклась у самой пропасти. Сказать ему сейчас, что ночью я потянулась к нему просто потому, что пыталась согреть, потому что действительно пыталась понять, что  с ним происходит, и потому, что я сама, кажется, потихоньку схожу с ума от чувств к нему… Нет. Только не ему. Ни за что. Деррик смотрел на меня, не мигая. Его кулаки сжались с такой силой, что побелели костяшки. Он был ошеломлён, я видела, как мои слова выбили у него почву из-под ног. - У тебя паранойя, Киняев! - отрезала я, отчаянно пытаясь забить, заглушить то, что чуть не вырвалось у меня секунду назад. И я снова атаковала. Потому что внутри было слишком, невыносимо больно. Мне нужно было выплеснуть эту боль, ударить его в ответ - да так, чтобы разнести его в щепки. - И если ты думаешь, что своими дорогущими подарками сможешь превратить меня в свою  содержанку - ты сильно ошибаешься! Ты круто переплатил, Киняев, со своей шубой! Секс стоит гораздо дешевле! Пусть я останусь для тебя вещью, трофеем, игрушкой, кем угодно - но никогда, слышишь, никогда я не буду твоей содержанкой! Можешь даже не мечтать об этом в своих дурацких фантазиях! Слова вылетали из меня, как осколки. Я не контролировала их. Просто выплёскивала всё - боль, ярость, страх, то, что чуть не вырвалось секунду назад. Лишь бы не молчать. Лишь бы не дать ему увидеть правду. Деррик стоял неподвижно. Я ожидала взрыва. Ожидала, что он схватит что-нибудь и швырнёт в стену. Что зарычит, надвинется, прижмёт к кровати. Но он стоял и смотрел на меня. Молча. И в его лице что-то менялось - медленно, почти незаметно. Ярость никуда не делась, но под ней проступало что-то другое. Как будто он прокручивал мои слова заново. Как будто что-то не складывалось. - Содержанкой, - повторил он тихо. Не вопрос. Просто слово, которое он словно катал во рту, проверяя на вкус. - Да, Киняев, содержанкой, любовницей, да хоть шлюхой на окладе - называй, как хочешь! - я выдохнула, всё ещё дрожа. - Только забудь об этом. Он смотрел на меня. Я видела, как что-то в нём рушится и складывается заново. Как выражение его лица меняется, медленно, почти болезненно. Потом он дернулся ко мне. Я не успела отступить. Его руки схватили меня резко, почти грубо, и прижали к его груди так сильно, что я почувствовала - он дрожит. Не я. Он. Деррик Флетчер, который не дрожал никогда. - Отпусти меня... - я попыталась выкрутиться из его рук. Но он только сжал сильнее. - Молчи, - сказал он хрипло. - Одну секунду просто молчи. - Да отвали ты от меня,  - выкрикнула я, у меня почти выступили слезы на глазах. От отчаяния, от бессилия против него. Я понимала, что он сильнее и ничего не могла с этим сделать. Но сейчас чувствовать его так близко было выше моих сил. Меня бесила эта его постоянная демонстрация физического превосходства. Долгая пауза. Его дыхание - неровное, сбившееся. - Идиотка! Я же люблю тебя, дуру, - вдруг сказал он. Хрипло. Жёстко. Почти зло - как будто это признание причиняло ему физическую боль. Как будто он выплёвывал слова, которые слишком долго держал внутри и которые жгли. Я замерла. Он держал меня. Лицо зарыто в моих волосах. Руки на моей спине - не владеющие, не контролирующие. Другие руки. Не тюремщика. Не хозяина жизни. Не одержимого, просчитывающего каждый ход вперёд Киняева. Просто держащие. Просто мужчина. Который дрожит. Охренеть… - Вот. Всё. Сказал. Не знаю, что с этим делать. Тишина. Я стояла в его руках и не понимала, что происходит. Мозг отказывался обрабатывать. Только что я кричала ему про содержанку и про шубу, только что тряслась от ярости - и вот я стою, прижатая к его груди, и он говорит... Что он такое говорит, черт подери? Я не ответила. Не могла. Не знала, что говорят в таких случаях. Не знала, что чувствую - кроме того, что ярость куда-то делась. Просто ушла, как вода уходит в песок. Осталась только его дрожь под моими руками. И то, что я не отстранилась. Его хватка чуть ослабла - он почувствовал, что я не вырываюсь, не бью, не кричу. Медленно, осторожно поднял голову. Посмотрел на меня настороженно, почти испуганно, хотя этого слова к нему невозможно было применить. Я смотрела на него. На жёсткое лицо с этой вечной складкой между бровями. На серые глаза, в которых сейчас не было ни расчёта, ни холода, только усталость и что-то уязвимое, что он немедленно попытался спрятать, почувствовав мой взгляд. Не спрятал. - Я купил тебе шубу, - сказал он глядя мне в глаза, и голос был странным - хриплым, почти незнакомым. - Не потому что хотел купить тебя. Потому что... блядь, Лера… Он замолчал. Я слышала, как он дышит - неровно, сбившись. - Потому что ты смотрела на неё, - выдавил он наконец. - Виктор сказал, что ты стояла и смотрела. И я просто... хотел, чтобы у тебя было то, на что ты смотришь. Вот и всё. Я не отвечала. Просто слушала его голос, его дыхание, стук его сердца под моей рукой. Что-то внутри меня сжалось. - Деррик... - Я никогда не любил, - перебил он резко. - Вообще. Никого. Это... - он замолчал снова, и я чувствовала, как напрягаются его руки, как тяжело ему даются эти слова, - Это не то, что я умею делать. Не то, чему меня учили. Я не умею дарить шубы правильно и не умею говорить про это. Я умею брать, держать, не отпускать. Его руки сжались крепче, подтверждая слова. - Но ты, - его голос сорвался на что-то почти неузнаваемое, - ты не содержанка, Лера. Ты никогда не была. Ты... чёрт возьми, ты единственное, что... Он оборвал себя. Выдохнул - резко, как будто это слово стоило ему физических усилий. Я стояла в его руках и чувствовала, как внутри что-то медленно, необратимо оседает. Как будто стена, которую я держала все эти недели, вдруг перестала быть нужной. Не потому что я сдалась. А потому что с той стороны стены оказался не враг. Я не ответила ему. Не сказала ничего. Просто перестала держать спину прямо - позволила себе опереться на него. По-настоящему. Всем весом. Его руки почувствовали это сразу. Стали чуть мягче. Чуть осторожнее. Мы стояли так - молча, в утреннем свете его спальни. Он всё тот же. Я всё та же. что-то между нами менялось. Медленно. Необратимо. И мы оба это знали. Это не было примирением. Не было капитуляцией. Не было хэппи-эндом. Мы оба были слишком сломанными, слишком упрямыми, слишком привыкшими причинять боль друг другу, чтобы всё стало просто и хорошо от одной фразы. Но что-то - сдвинулось. Просто - сдвинулось. Что-то встало на другое место. Что-то изменило угол, под которым я смотрела на всё это. Его руки снова сжались - осторожнее, чем раньше. Он ждал. Не требовал, не давил - просто ждал, что я сделаю. Я подняла руку. Почти сама не понимая, что делаю, коснулась его щеки - ладонью, той самой, которой только что колотила его в грудь. Он замер. Задержал дыхание. Я тоже молчала. Просто держала ладонь у его щеки и думала о том, что этот человек похитил меня, шантажировал Пашкой, ломал меня каждым днём этого заточения. И только что сказал «люблю тебя» так, будто признавался в чём-то постыдном. Так, будто эти слова стоили ему больше, чем что-либо в его жизни. Я опустила голову ему на грудь и уткнулась в него лбом. Его сердце билось быстро. Слишком быстро для человека, который всегда контролировал всё. Его руки не отпустили меня. И я не попыталась уйти. Вот с этого, наверное, всё и начиналось по-настоящему. Не с ночей и не с пощёчин, не с ярости и не с капитуляций. С этой тишины. С его злого «люблю тебя». С того, что я не ушла. Он поднял меня на руки и опустился со мной в кресло, посадил к себе на колени, как ребёнка, и снова уткнулся лицом в мои волосы. - Я думал, ты отвергла шубу вчера, потому что всё, что от меня - автоматически яд, - произнёс он медленно, и в его голосе больше не было злости, только глухое признание. - Думал, ты принципиально. - Я принципиально не хотела быть купленной, Деррик, - тихо ответила я. - Мне тошно от статуса содержанки. От одного этого слова воротит. Что-то в его лице дрогнуло. - Статус любимой женщины тебя устроит? - он нервно, коротко усмехнулся. Я слегка отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. - Я не знаю, - ответила честно. - Это… слишком неожиданно. - Ты же всегда знала, что я тебя любил, - тихо сказал он, убирая прядь волос с моего лица. - С самого первого дня. - Твоя любовь, Киняев - это что-то запредельное, - я тяжело выдохнула, сдаваясь, и снова прижалась щекой к его груди. Сейчас я физически чувствовала, что последние полчаса эмоционально вытряхнули меня полностью, до самого дна. Внутри была абсолютная, звенящая пустота. - Лера, скажи, - он вдруг заговорил очень осторожно, словно человек, который наощупь шёл по тонкому, трескающемуся льду. - А ночью… ты пришла ко мне не потому, что... - Не потому, что испугалась за Пашку, - перебила я, избавляя его от необходимости договаривать этот страшный для него вопрос. - Нет. Помолчала немного, слушая ровный стук его сердца, и тихо добавила: - И шуба красивая. Просто так говорю... Чтобы ты знал. Он рвано, судорожно вздохнул и до боли прижал меня к себе.